Игра в прятки закончилась

      Вы когда-нибудь ощущали на себе то леденящее чувство ужаса и страха, когда вся жизнь в моменте проноситься перед глазами? Уверена, каждый хоть раз испытывал это. Эмоции, что словно шершни жалят, ранят и не дают свободно вдохнуть. Сердце бьется неистово, готовое выпрыгнуть из груди. Мысли путаются, а сознание балансирует на грани обморока.       Маринета Деламар знала это чувство до мозга костей. Не по чужим рассказам — ледяная тяжесть в солнечном сплетении, её первый и самый верный признак опасности. Рука сама потянулась к палочке, мышцы ног напряглись, готовые к рывку еще до того, как вдали мелькнули темные силуэты. Страх стал ее старым знакомым, и она научилась не замирать под его ледяным взглядом, а бить первая.       Этот дар — или проклятие — ни разу не принес ей ничего хорошего.       Она мчалась, проклиная не только ветки, но и собственный максимализм, заставивший её когда-то поклясться найти оружие против тех, кто убил её родителей-авроров. Их ошибка — идти в бой без сил — стала её манией. Она поклялась исправить её в одиночку. И вот результат: фолиант с грифом «Секретум» в её сумке оказался маяком для целой стаи. Вспышки заклинаний прошивали темноту, с шипением разбиваясь о её ослабевающий щит. А сзади, поверх собственного прерывистого дыхания и стука сердца, настигал мерзкий, знакомый хохот.       Ловко огибая стволы, Маринета уже чувствовала, как магия сочится из неё, как вода из треснувшего кувшина. Ноги гудели и подкашивались. Ещё пара минут — и она просто рухнет. Решение пришло не из разума, а из мышц: тело резко развернулось, пятки врезались в землю. Бежать бесполезно. Значит, надо стоять.       - Диффиндо! – её крик сорвался с губ раньше, чем закончился разворот. Серебристая волна, к её ярости, пронеслась сквозь пустоту между деревьями, лишь взметнув тучи пыли и щепок. Мгновенная завеса.       Этого мгновения хватило.       - Птичка в клетке, — прозвучало прямо у неё за спиной, и прежде чем она успела среагировать, сильный толчок между лопаток вбил её в холодную землю. Воздух вылетел из лёгких. Над ней, из клубков рассеивающейся чёрной дымки, материализовался силуэт. Лицо, изрезанное шрамом, склонилось к ней с выражением не злорадства, а холодного, научного любопытства. Как будто он изучал редкое насекомое.       - Иди к черту, Морти! – злобно прошипела Деламар, отползая назад и наблюдая как небольшая поляна заполняется людьми в темном одеянии. Она чувствовала себя беспомощной маленькой девочкой, загнанным в угол зверем, но, подрагивающие от напряжения, пальцы крепко сжимали волшебную палочку, направляя ту на неприятеля. – Думаешь, поймал меня?       - Разве нет? – беззвучно усмехнулся тот, опускаясь рядом на корточки. Он медленно обвёл взглядом кольцо Пожирателей. – Ты одна. Магия на исходе. И у меня есть вопросы. О моей книге.       - Я всегда обводила вас, идиотов, вокруг пальца. Почему этот случай должен стать исключением? – хмыкнула девушка, так и продолжая сидеть на холодной земле. Она понимала всю безнадегу собственного положения, однако не оставляла попыток развернуть всё в свою пользу. – Чего ты хочешь от меня?       - Фолиант «Песнь Тьмы». Ты взяла его из тайника в доме Уилксов. Где он?       - Его нет у меня, – солгала Маринета, глядя ему прямо в глаза. Дрожь выдавала её, но отводить взгляд было смерти подобно.       – Лжешь. - голос Морти оставался тихим, как скольжение лезвия по шелку. - Ты уже впустила его знание в себя. Я это вижу по глазам. Они стали глубже, темнее. «Песнь Тьмы» отвечает на вопросы, над которыми ваш Орден бьется веками. Где она?       Сердце Маринеты упало. Он знал не только про книгу. Он чувствовал ее связь с ней. «Доступ в архив… Артур Уизли…» — пронеслось в голове панической вспышкой. Единственная ниточка, за которую она ухватилась месяц назад, оказалась смертельной петлей. И теперь, видя ее молчание, его тон изменился, став почти беспечным.       – Ну что ж. Если так, то, пожалуй, узнаем у твоих друзей. Начнем с тех, к кому ты уже обращалась за помощью... С этой рыжей своры из Норы.       Острая, режущая боль страха за них – за Молли, за Артура, за шумный дом, который когда-то был для нее почти родным – оказалась острее страха за себя. Ее единственная слабость за все годы в бегах — попытка связаться с Артуром Уизли. Книгу нельзя было сжечь обычным огнем или разорвать простым заклятьем. Ее пергамент был пропитан древней магией, отражавшей любое прямое насилие. Единственный способ уничтожить «Песнь Тьмы» — сложный обряд рассеяния, описанный в её же последней главе, но для него требовался ключ-артефакт, который, по слухам, мог храниться в запретных архивах Минмага. Ей нужен был доступ. Она написала письмо, полное намеков, надеясь на его доброту и любопытство. И теперь жалела об этом каждой клеткой тела.       Она прижала ладонь к скрытому карману плаща. Книга была ужасающе тёплой, будто живой, и её тепло пульсировало в такт её бешеному сердцу, словно второе, чужеродное. Единственным выходом была трансгрессия. На одну попытку. Мари вдохнула, собирая в кулак последние крохи воли. В висках стучало: «Не к ним. Ни за что не к ним. Любое другое место…» Её дар, её внутренний маяк опасности, яростно сигнализировал, что это худшая из идей. Но разум, перегруженный болью и паникой, прошила одна ледяная мысль: если она умрёт здесь, тайна родителей умрёт с ней. Артур Уизли — единственный живой, кто мог что-то знать. Он был её последним шансом, а не просто уютным воспоминанием.       - Импедимента Максима.  – выдохнула она, сжимая палочку.       Всё, включая Пожирателей, замедлилось, словно погружаясь в нечто вязкое и тягучее. Светловолосая прикрыла глаза. Больше не нужно было ничего представлять. Образ уже горел изнутри, тянул за собой, как магнит. Она уже почти ощущала под ногами скрип половиц, как из сгустившейся тени рядом с Морти вырвался тонкий, как игла, луч зеленого света. «Круциатус!» — успела понять она, и заклятие, пусть и ослабленное чарами замедления, ударило её в бок.       Взрыв боли в ребрах стал спусковым крючком. Хлопок — и вместо каменистой земли она приземляется на мягкую, покрытую утренней росой, траву. В ушах выл пронзительный визг, будто мозг протащили сквозь игольное ушко. Во рту был вкус гари и крови. Перед глазами всё плыло, а желудок свинтился в тугой комок от пережитого потрясения. Она прижалась щекой к промозглой земле и, несмотря на своё самочувствие, поблагодарила Мерлина, что не оказалась абсолютно нагой где-то посреди проезжей части Нью-Йорка.       Кое-как поднявшись на трясущихся ногах, Деламар принялась осматривать окружающую обстановку. Ландшафт казался отдалённо знакомым, будто бы она уже была здесь, но когда-то очень давно, в прошлой жизни. Но, стоило той только увидеть чуть покосившийся несколько этажный дом, память услужливо подсунула ей с десяток воспоминаний из счастливого детства.       Нора была погружена во мглу, ведь было только раннее утро, однако в небольшом окошке второго этажа мелькнул приглушенный огонёк свечи. Похоже, хлопок трансгрессии всё же кого-то разбудил. Девушка чертыхнулась, осознавая, что, находясь здесь, она подвергает своих старых друзей опасности. Она уже развернулась и собиралась как можно скорее сбежать, когда за спиной прозвучал знакомый голос.       - Стоять, юная леди! – лишь одна женщина на её памяти могла говорить так требовательно, но при этом незлобиво. Маринета тяжело вздохнула, тем не менее оборачиваться не спешила. Только подняла руки вверх, как бы демонстрируя, что не представляет опасности.       - Что вы здесь делаете, мисс? – послышался мужской тембр и зеленоглазая сразу узнала в нём главу семейства. Её начало мутить, а в ушах заново загудело. – Представьтесь!       Перегруз нервной системы и высокий расход магии, в купе с недавней трансгрессией, не лучшим образом сказывались на её организме. В глазах потемнело, ноги стали ватными. Мари в любую секунду была готова рухнуть на землю. Благо летняя трава значительно смягчит падение. Она ведь в безопасности, как и хотела…       Сжав кулаки и стараясь не выдать своего состояния, блондинка медленно обернулась, не уповая уже ни на что. Прошло уже несколько лет с последнего визита в Нору. Тем не менее, лица хозяев жилища удивленно вытянулись, даруя искру надежды.       - Мари… - начала Молли, но была перебита появлением ещё двух членов своей семьи. Двое, почти идентичных, юношей выбежали на улицу с палочками наготове. Картинка перед глазами снова поплыла и последнее, что она почувствовала перед тем, как окончательно отключиться – это пара крепких рук, которые ловко подхватили ее почти на лету, прижав к груди в мягкой домашней толстовке, от которой пахло порохом, леденцами и… безопасностью.       - Эй, мам, пап, кажется, к нам в гости свалилась наша пропавшая Звездочка, – прозвучал над самым ее ухом голос, в котором бодрость боролась с неподдельной тревогой. – И, кажется, она серьезно подгорела.

***

      Очнулась Деламар от щекочущего ощущения на кончике носа. Дернувшись, она повела рукой пытаясь стряхнуть с себя марево, нагло прервавшее такой необходимый сон. Когда этого не вышло она с возмущенным стоном приоткрыла очи и тут же вскочила, издавая пронзительный визг. Ровно на том месте, где пару секунд назад покоилась её голова, сидел огромный мохнатый паук. Он, не мигая смотрел на неё своим множеством глаз, и перебирал лапками, будто специально нагоняя жути.       Глубоко вздохнув, блондинка забегала взглядом по сторонам. Она понимала, что это сон — видение, посланное перегруженным разумом, — но ощущала каждую деталь с болезненной, гиперреальной остротой.       Знакомый пейзаж проступал сквозь дымку сна, заставляя сердце сжиматься от ноющей, сладкой боли. Трава под босыми ногами была прохладной и влажной от росы — не колючей, как в том лесу. Солнце грело кожу, а ветерок, пахнущий полынью и яблоками, развевал ее тогда еще длинные, совсем светлые, невыгоревшие на опасностях волосы. Это был запах абсолютной безопасности, которого она больше нигде не встречала.       Знакомые виды загородной резиденции родителей заставили её сердце болезненно сжаться. Тот же старый большой дом, та же обстановка, то же время года… и те же люди. Мимо, словно тут никого и нет вовсе, пронеслись двое почти одинаковых рыжих мальчишек, весело хохоча. Следом бежала белокурая девчушка, в которой Маринета с удивлением признала себя… Но на порядок лет младше.       В те летние каникулы, одни из последних по-настоящему счастливых, мир Мари состоял из трех частей: она, Фред и Джордж. Фред был искрой, взрывом смеха и безумных идей. Джордж же был их тихим воплощением в жизнь. Он всегда был тем, кто помнил, что у Мари аллергия на персидскую пыльцу, когда они лазили в оранжерею, и незаметно подсовывал ей мятный леденец от тошноты после слишком быстрой езды на метле. И всегда, когда Мара отставала или спотыкалась, первым оборачивался и протягивал руку именно Джордж — не с такой буйной ухмылкой, как Фред, а с сосредоточенной, ободряющей усмешкой.       Это трио любило безрассудные, смешные приключения и часто ввязывалось в неприятности. Но всегда, когда наступал момент прощания, они втроем сцепляли мизинцы, обещая друг другу, что ничто не сможет разлучить их.       - Мы будем друзьями всегда, правда? - спрашивала зеленоглазая, с надеждой глядя на сорванцов.       - Конечно, мы навсегда вместе! — отвечали они почти в унисон, но Маринете-наблюдательнице теперь слышалось, как голос Джорджа запаздывал на пол-такта, будто он давал не детскую клятву, а взвешивал каждое слово.       И вдруг — сбой. Солнце померкло, будто его затянула дымка. Яркие краски луга стали неестественно ядовитыми, затем начали блекнуть, словно выцветая. Воздух стал густым и тягучим, а беззаботный хохот близнецов на миг исказился, слился с тем самым, мерзким хохотом из леса, и тут же оборвался, оставив после себя гнетущую тишину. Запах яблок и полыни был начисто сметен знакомым смрадом гари и холодной земли. Маринета-ребенок остановилась, смущенно оглядываясь.       — Джордж, Фред... что-то не так? — ее голос прозвучал приглушенно, как из-под толщи воды. Но лица близнецов уже теряли четкость, расплываясь. Только взгляд Джорджа — тот самый, что видел ее сбитые коленки раньше всех, — на миг встретился со взглядом взрослой Маринеты. И в нем читалось не детское недоумение, а щемящее понимание. Как будто он видел ее, здесь и сейчас, из прошлого, и уже знал, чем все обернется.       — Нет! — попыталась крикнуть Мари, но звук застрял в горле. Она метнулась вперед, пытаясь ухватиться за ускользающие образы, за тот запах пороха и леденцов, который уже чудился сквозь дымку сна. — Не уходите! Я же... я сдержу обещание...       Но поляна таяла, оставляя после себя не прозрачную пустоту, а нарастающий гул в ушах, холодную жесткость под щекой и давящую тяжесть в груди — точь-в-точь как перед трансгрессией. И последним, что исчезло, было не эхо голосов, а ощущение — тепло, твердое и реальное, — обхватившее ее плечо и прижавшее к чему-то мягкому и пахнущему домом.

***

      Её веки затрепетали, словно крылья бабочки, и с трудом, но все же ей удалось открыть очи. Остатки странного сна улетучивались, оставляя после себя лишь оболочку воспоминаний. Перед ней снова были те мальчуганы, с которыми, кажись совсем недавно, она резвилась на поляне. Они возмужали: повзрослели и вытянулись, теперь их трудно назвать детьми.       Один из них, сгорбившись в три погибели, сидел на полу подле её постели. Его глаза были прикрыты, пока пальцы беспокойно сжимали ладошку старой подруги. Маринета даже не сразу смогла понять, кто это - так они изменились. И лишь по россыпи родинок на подбородке, она узнала Фреда.       На соседней кровати восседал Джордж, что-то задумчиво разглядывая в окне. Почему-то рядом с ним дева всегда чувствовала некую неловкость, несмотря на долгие годы дружбы. Даже сейчас, тайком рассматривая его профиль, она едва могла скрыть свое смущение. Эта миссия оказалась провальной - их взгляды встретились, а поалевшие щёки выдали все её тайны.       - Ри, как ты? Ничего не болит? – тут же подскочил он, копируя позу брата и беря девушку за свободную руку. Та несмело улыбнулась ему и попыталась присесть, чем потревожила дрёму старшего близнеца.       - С возвращением, сестренка! – радостно воскликнул Фред, вскакивая с пола. Его волосы забавно торчали в разные стороны, а сонные глаза привычно отблескивали озорством. – Ты знатно нас всех напугала.       - Да я сама перепугалась, Фреди. – хмыкнула белокурая, неосознанно крепче сжимая руку Джорджа.       - Что с тобой стряслось? – поинтересовался Джордж, чувствуя напряжение в её пальчиках.       Фред, уже собиравшийся что-то добавить, замер, его веселая ухмылка сменилась редкой для него серьезностью. В воздухе повисло молчание, нарушаемое лишь тиканьем старых часов в углу.       Маринета отвела взгляд к сплетенным пальцам. Как объяснить? Как вдохнуть в этот уютный, пропахший пирогами и детством дом, запах страха и крови? Её инстинкты, заточенные годами бегства, вопили о проверке периметра и поиске выхода, но тело не слушалось. Как рассказать им про Пожирателей, про преследования, про украденную книгу, которая теперь жжет дыру в потайном кармане её робы, лежащей на стуле?       - Меня преследовали, — начала она осторожно, и слова казались грубыми и чужими в этой комнате с потертым ковром и плакатами «Грязь». - Пожиратели. Я… я взяла кое-что у них. Они хотят это обратно.       Фред замер, улыбка окончательно соскользнула с его лица. Даже Джордж, обычно более сдержанный в серьезные моменты, не смог скрыть резкого движения. Его пальцы крепче сжали ее руку. Фред первым нарушил тягостную тишину. Он встал и, не говоря ни слова, подошел к двери, щелкнул замком и наложил тихую, но плотную защиту. Звук его палочки, скользящей по воздуху, был мягким и решительным.       – Теперь говори, – сказал он, возвращаясь и садясь на край кровати. Его взгляд был острым, лишенным привычной легкости. – Все до последней детали.       Джордж не отпускал ее руку. Его тепло было якорем в нахлынувшем море стыда и страха. Мари рассказала. О фолианте, о слежке, о засаде в лесу. О Морти.       – Это не просто книга заклинаний, – добавила она, голос стал тише. – В ней… ритуалы. Такие, после которых лес под Хогсмидом может стать ловушкой для каждого маггла в округе. Такие, что дементоры станут сильнее и голоднее. Она ищет способы создавать якоря для силы… стабильнее, чем крестражи.       – Дура, – выдохнул Фред, но в его голосе не было осуждения, только сдавленная ярость и ужас. – Одна против стаи. Где же твой знаменитый здравый смысл, Ри?       – Он кончился вместе с надеждой, что они отстанут, – горько усмехнулась она. – Эта книга… в ней ключи к силе, способной сломать хребет всему, что мы знаем. Я не могла позволить…       – Ты не могла прийти к нам раньше? – Голос Джорджа прозвучал тихо, но в нем впервые зазвучал упрек. Глубокая обида, что ее отгородили, что ей пришлось спасаться в одиночку.       Маринета потупила взгляд.       – Я хотела. Каждый день хотела. Но вы… у вас и так хватает проблем. Артур… Билл… весь этот кошмар. Я не могла подкинуть вам еще и свою.       – Ты не проблема, Мара, – Джордж наклонился, заставив ее посмотреть на себя. Его карие глаза, обычно полные веселья, теперь были серьезны и бездонны. – Мы семья. Помнишь? «Всегда вместе». Это не просто детские слова.       – Именно поэтому я и не пришла, – ее голос дрогнул. – Потому что они найдут меня. И пойдут по цепочке. Через меня – к вам. К твоей маме, к Джинни… Я уже видела, что они делают с семьями тех, кто им перечил.       Фред резко встал и зашагал по комнате.       – Значит, что теперь? Ты здесь. Они могли выследить трансгрессию.       – Не думаю. Я была на пределе, прыжок получился хаотичным. Но… – Она посмотрела на робу на стуле, на неприметный, зашитый магией карман. Взгляд её скользнул мимо, к палочке, лежащей рядом на тумбочке — её палочка, наконечник которой был черным, будто обугленным, а по всей длине шла почти невидимая трещина. Джордж проследил за её взглядом, и его сердце сжалось от нового, леденящего удара. На каком краю она была? — Пока эта книга со мной, вы все в опасности. У них есть прорицатели. Рано или поздно они нащупают след.       Джордж почувствовал, как по его спине пробежал холод. Он понял, к чему она клонит, еще до того, как она продолжила. В его груди что-то болезненно сжалось — предчувствие новой, более долгой разлуки.       — Мне нужно исчезнуть. На время. Спрятать книгу там, где никто не подумает искать. У меня есть место. Старое фамильное поместье Деламаров, — торопливо добавила она, видя, как темнеют их лица. — Но оно под семью печатями, которые открываются лишь в определённую фазу луны. Я не могла прыгнуть туда сразу… Мне нужно было переждать, прийти в себя. А думала Я лишь о самом безопасном месте…       – Ни за что! – рявкнул Фред, обернувшись. Его лицо было багровым от гнева. – Мы не позволим тебе снова уйти в никуда!       – Фред, – тихо, но твёрдо сказал Джордж. Он всё ещё смотрел на Маринету, и в его взгляде была мука и… выстраданное понимание. Он видел ту же железную решимость, что была в её глазах в детстве, когда она забиралась на самое высокое дерево, чтобы доказать, что сможет. – Она права.       – Что?! – Фред смотрел на брата как на предателя.       – В опасности мама, – отчеканил Джордж, и его слова повисли в воздухе тяжелым грузом. – Отец. Рон. Джинни. Все. Мы не можем их подставить. Даже ради неё.       Маринета кивнула, с трудом сдерживая подступившие слезы. Она медленно начала высвобождать свою руку из его пальцев. Её ладонь отделялась от его тепла мучительно, как последняя нить, связывающая её с миром, который она так боялась потерять.       Ее взгляд метнулся к Джорджу, и в этом мгновенном взгляде было все: извинение, благодарность, невысказанная боль и сожаление о тысяче упущенных моментов. Потом она рванулась к сумке, стоявшей у стула. Её движения были отрывисты и точны, как у загнанного зверя. Фред сделал шаг вперед, рука протянулась — не чтобы остановить, а, чтобы просто коснуться, удержать хоть на миг. Джордж замер, его тело напряглось в порыве, который разум уже запретил, и лишь пальцы непроизвольно впились в край матраса.       – Хоть скажи, куда. Хоть дай способ связаться. — голос Фреда сорвался на полушепот.       – Не могу. Чем меньше вы знаете, тем безопаснее. Поверьте. Простите, – прошептала она последнее слово, и в этом шепоте сломалось что-то, что они помнили с детства. — За все.       И прежде чем близнецы успели пошевелиться, раздался оглушительный хлопок. Воздух сомкнулся там, где только что стояла девушка с золотыми волосами. Осталось лишь легкое движение пылинок в луче утреннего солнца и гнетущая, абсолютная тишина, словно в комнате внезапно образовался вакуум, высосавший весь звук и жизнь.       Джордж неподвижно смотрел на пустое место. Его рука, только что сжимавшая ее ладонь, медленно разжалась, повисла в воздухе, онемевшая и чужая. Затем, почти рефлекторно, он положил ладонь на смятую простыню — место ещё хранило тепло её тела.       Фред первым нарушил леденящую тишину. Он с силой пнул ножку кровати.       – Вот же упрямая дура! – вырвалось у него, но голос сорвался, выдав отчаяние. – Бестолковая, самоотверженная…       Он посмотрел на Джорджа, ожидая привычного поддакивания или шутки, но увидел лишь бледное, окаменевшее лицо и взгляд, прикованный к пустоте. От этого его собственный гнев сник, превратившись в тяжёлую, бессильную тоску.       – Она сделала то, что должна была, – глухо проговорил Джордж. – Защищала стаю. Как всегда.       – Мы должны найти её, Джордж.       – Нет. – Джордж поднял на брата взгляд. В его глазах бушевала буря, но голос был твёрд. – Мы должны сделать так, как она просила. Забыть. Для всех. Для них. – Он кивнул в сторону двери, за которой слышались шаги и голоса проснувшихся обитателей Норы. — Но не для нас, Фред. Никогда для нас.       Игра началась. Притвориться, что ничего не произошло. Что её не было. Это было хуже любого наказания.

***

      Запах старого камня, пыли и сырости ударил в ноздри, вцепился в горло. Маринета очнулась, свернувшись калачиком на ледяном каменном полу огромного холла. Трансгрессия отняла последние силы, вывернув душу наизнанку. Она лежала, не в силах пошевелиться, и смотрела в высокий потолок, где в разбитом витраже глумился бледный, безразличный месяц. Поместье Деламаров. Не склеп счастливых воспоминаний, а их забальзамированная оболочка. Здесь не было ни света, ни тепла, лишь призраки прошлого и давящая, живая тишина, в которой пульсировал только стук ее собственного сердца — назойливый метроном еще одной одинокой ночи.       Она пролежала так, пока холод не стал второй кожей, а зубной стук — единственным звуком, нарушающим гнетущий покой. С трудом поднявшись, блондинка нащупала в сумке фляжку с болеутоляющим зельем, сделала глоток. Дрожь немного отпустила, сменившись тупой, свинцовой тяжестью в конечностях. Следующим движением она вытащила тяжелый, обернутый в темную, словно впитавшую ночь, ткань фолиант. Книга будто пульсировала в руках зловещей, живой энергией, отвечая стуком на стук в ее висках. Она должна была ее спрятать. Надежно. Навсегда. Но даже эта мысль не приносила облегчения, лишь новую волну опустошающей усталости.       Её поиски привели в старую библиотеку, где воздух был густ от запаха тлена и пергамента. Пальцы скользнули по резной дубовой панели, отыскивая знакомую с детства неровность — вмятину от ее же волшебной палочки, которую она уронила, пытаясь дотянуться до фолианта по заклинаниям в семь лет. Скрытый механизм щелкнул с тихим, скрипучим вздохом, открыв потайную нишу за шкафом с прогнившими трактатами по алхимии.       Маринета уложила книгу на каменную полку, будто хоронила что-то. Затем, стиснув зубы, принялась накладывать чары: печати молчания, сеть иллюзий, петлю забвения для случайного взгляда. Последним шла родовая защита Деламаров — сложное переплетение, требовавшее в качестве ключа... счастливого воспоминания.       Она замерла. Родительские улыбки стерлись, затянутые дымкой боли. Детские игры на лугу теперь отзывались лишь горечью утраты. И тогда, против воли, из глубин сознания всплыло другое: не образ, а темная комната, теплая ладонь, сжимающая ее пальцы, и низкий, сдавленный от тревоги голос: «Мы семья. Помнишь?». Сердце сжалось от острого, сладкого укола вины и тоски. Она использовала это, сжав палочку так, что пальцы побелели. Серебристые нити заклятья сомкнулись над нишей, получив силу и... предательскую устойчивость. Теперь эта защита была связана с ним. С Джорджем.       Физически она была одна. Но её дар — необъяснимая способность чувствовать приближение чужой, направленной на неё воли, словно паук на краю паутины, — оставался настороже. Сейчас паутина была пуста, но это ничего не значило. В поместье входили только по крови Деламаров, и древние стены глушили любые внешние попытки сканирования. Дар молчал, но это молчание было звенящим.       Она не могла просто ждать, сходя с ума от тишины. Каждый сеанс с книгой был рискованной игрой в кошки-мышки с собственной душой. Мари не открывала ее, но через специальное заклятье «Око Тайн» изучала страницы. Текст в «Песни Тьмы» жил, извивался, предлагая решения: «Якорь из отчаяния не рушится», «Пламя, питаемое разлукой, горит вечно». С каждым прочтением в уме застревала назойливая мысль, будто подсказанная шепотом: а что, если отчаяние и разлука — не цена, а топливо?       Однажды, проверяя заклятье выявления лжи на безобидном трактате о свойствах паутины акромантула, она мысленно произнесла: «Он меня ненавидит». Книга метнулась в руках, и буквы сложились в отчетливый, чуждый тексту образ: Джордж, сидящий на ее кровати, говорит Фреду: «Она права». Маринета отшатнулась, как от ожога. Книга не просто хранила знания. Она читала держателя, вытаскивала на свет его самые сокровенные страхи и... надежды, чтобы использовать их как рычаги. И каждый такой контакт оставлял после себя тонкую, липкую паутину сомнения, которая, казалось, навсегда впитывалась в ее сознание.       Параллельно она восстанавливала древние защитные чары поместья, плетя над ним невидимую паутину сигналов. Каждое заклинание было битвой. Ей приходилось выцарапывать силу из самых глубин, а в ответ магия высасывала из нее последние капли тепла, оставляя только ледяную, безэмоциональную решимость.       Часы сливались в дни. Она питалась припасенными орехами и сушеными ягодами, пила ледяную воду из колодца, спала, закутавшись в плащ, на голом полу в библиотеке — ближе к книге, ближе к кошмару. Одиночество стало осязаемым: оно давило на уши, искажало тени в углах. Порой ей мерещилось, что за поворотом коридора только что скрылась рыжая прядь, или из кухни доносится сдавленный смех. Однажды, засыпая, она ясно почувствовала тепло, обхватывающее ее плечо, и втянула носом воздух, ожидая запаха пороха и леденцов... но вдохнула только пыль. Это сводило с ума сильнее любой погони.       Единственной её мыслью, якорем в этом море отчаяния, стала необходимость действовать. Нельзя было позволить страху и тоске сожрать ее изнутри, как книга пожирала свет. Через неделю, собрав остатки сил и воли, она встала посреди самого большого зала, где когда-то танцевали ее родители.       Первая попытка была жалкой. «Expecto Patronum!» — хриплый выкрик сорвался в пустоту. Из кончика палочки выползла лишь жалкая горстка серебристого тумана, которая тут же растаяла, оставив после себя чувство глубокого унижения и пустоты ещё более зияющей, чем прежде. Она опустилась на колени, давясь рыданием, которое не могло вырваться наружу. Она даже не могла заплакать.       Потом, уже почти машинально, она вспомнила. Не абстрактное «счастье». А конкретное, почти физическое ощущение. Шероховатость ткани его толстовки под щекой. Твердость его плеча. Точный тембр голоса, сказавшего «Мы семья», в котором тревога боролась с непоколебимой верностью.       - Expecto Patronum! — на этот раз это был не крик, а выдох, сдавленный шепот, наполненный той самой силой воспоминания.       Из кончика ее палочки выплеснулся серебристый свет. Он долго метался, клубился, будто не находя формы, и наконец вытянулся в длинное, гибкое тело с пушистым хвостом — ласку. Маринета застыла в изумлении. Ее патронус всегда был барсуком. Ласка... проворная, бесстрашная, известная своей способностью побеждать змей и охранять дом. Или как тот, кто однажды сказал, что их дуэль с дементором была «просто небольшим недоразумением». Уголки ее губ дрогнули в подобии улыбки. Даже ее собственная магия не могла солгать.       - К Августу Крюку, — прошептала она послание для старого, подпольного торговца информацией, единственного, кому доверяла в вопросах темных артефактов. — Найди слабость. Цена — любая. Осторожно, за мной следят.       Серебристая ласка кивнула, будто понимая, и умчалась сквозь каменные стены, оставив после себя лишь мимолетное тепло и горькое послевкусие надежды.       И в тот же миг, когда призрачный зверек исчез, она почувствовала это. Не ледяной укол вторжения, а едва уловимое, легкое касание к самой внешней из ее сигнальных паутин. Чужая магическая чувствительность, осторожная, как прикосновение паука, скользнула по границе поместья и тут же отдернулась. Не атака. Не попытка проникновения. Разведка. Кто-то только что искал дверь. И, возможно, слабый всплеск магии патронуса, прорвавшегося сквозь древние защиты, стал для ищущего тем самым маяком.       Маринета встала на ноги, сжимая палочку до хруста в пальцах. Тишина вокруг снова сгустилась, но теперь она была иной — напряженной, выжидающей. Игра не просто продолжалась. Она входила в новую, куда более опасную фазу. И ее единственным укрытием теперь была та самая паутина, которую она только что выдала легчайшим колебанием своей магии.       Следующие две недели стали балансированием на лезвии бритвы. Её дар молчал, но тишина была обманчивой. Она знала, что её нашли. Оставался лишь вопрос — когда и как произойдет штурм. Ответ пришёл не от Пожирателей, а в виде серебристой фениксовой вспышки в камине заброшенной библиотеки. Дамблдор. Его послание было кратким:

      «Мисс Деламар. Ваш патронус пробил брешь в столь старых чарах. Элегантно, но неосмотрительно. Те, кто ищет, теперь имеют вектор. Министр навел порядок в Департаменте, и Хогвартс — самая надежная крепость. Однако ваше одиночное противостояние закончено. Вы можете выбрать: продолжить быть мишенью, которая рано или поздно наведет врагов на дом Уизли, или принять моё покровительство и вернуться под защиту этих стен. Здесь, под наблюдением Ордена, у вас будет больше шансов найти способ справиться с вашей ношей… и обезопасить тех, о ком вы печетесь. Жду вашего решения к утру. Не транслируйте его патронусом».

      Решение было не её. Его диктовала холодная логика и железная воля директора. Возвращение в Хогвартс стало не выбором, а капитуляцией на условиях, которые, как ни крути, были единственно верными.

***

      Главный зал Хогвартса гудел сотней голосов, звоном посуды и ароматами воскресного ужина. За столом Гриффиндора царило привычное оживление. Но двое из сидевших там были лишь физически присутствующими призраками.       Фред методично ковырял вилкой картофель, его взгляд был пуст и устремлен куда-то сквозь тыквенный сок. Он почти не шутил. Джордж сидел рядом, опершись подбородком на руку, и наблюдал, как капли дождя стекают по высоким окнам. Его обычно живое лицо было маской. Они не обсуждали её. Словно заключили молчаливый договор – не произносить имя, не вспоминать утро в Норе. Но её отсутствие висело между ними тяжелее любого груза.       И вот дверь в Главный зал скрипнула. Сначала это заметили лишь те, кто сидел ближе к входу. Гул голосов стих на несколько секунд, пополз шепот. Потом волна тишины покатилась дальше.       В дверях, слегка запыхавшись, стояла она.       Немного бледнее, немного тоньше, в поношенной, но чистой мантии Гриффиндора. Золотые волосы были туго заплетены в хвост, на лице – тень усталости, но зеленые глаза горели знакомым неугасимым огнем. Она замерла на мгновение, осматривая зал, будто ища опору.       Сердце бешено колотилось, но не от страха перед толпой. От страха увидеть в их глазах ненависть. От страха, что место между ними навсегда занято тенью её побега. Она сделала шаг в зал, цепляясь взглядом за два рыжих маяка в море лиц, как когда-то в детстве цеплялась за их руки, взбираясь на самый высокий дуб.       Взгляд Гарри, сидевшего напротив близнецов, метнулся к ним, потом к ней. В его изумрудных глазах мелькнуло не просто любопытство, а острое, узнающее понимание. Он видел эту бледность, эту тень за плечами, этот взгляд, выискивающий в толпе друзей и угрозы. Он узнавал в ней себя. Гермиона замерла с поднесенной ко рту ложкой. Её ум, словно картотека, мгновенно выудил из памяти фамилию «Деламар» — старый аврорский род, чье внезапное исчезновение несколько лет назад так и осталось загадкой. Рон медленно опустил куриную ножку, недоуменно водя взглядом от каменного лица близнецов к бледной девушке в дверях.       Фред и Джордж подняли головы почти одновременно. Старший резко вскочил, отодвинув свою сторону скамьи с оглушительным скрежетом. На его лице бушевала буря из неверия, ярости и облегчения. Джордж не двинулся с места, только пальцы, сжимавшие кубок, побелели. Он просто смотрел на нее, и в его карих глазах, таких внимательных и таких умевших скрывать боль, пронеслось всё: тот самый последний взгляд в Норе, месяц тихой паники, гнев, страх – и всепоглощающее, обессиливающее облегчение.       Маринета встретилась с ним взглядом и сделала небольшой, почти незаметный кивок. Жива. Потом её глаза перешли на Фреда, который уже сделал шаг вперед, и в них мелькнуло извинение. А где-то на задворках сознания, как холодная игла, шевельнулась мысль: ее патронус прорвал её же защиты. Если за поместьем уже наблюдали, этот всплеск был точным координатным залпом. Самое ужасное — что он привел её не просто в безопасную гавань, а в место, где теперь под угрозой все, кого она пыталась спасти. Игра в прятки закончилась. Начиналась осада.       Профессор МакГонагалл, выпрямившись за преподавательским столом, произнесла четко и ясно, заглушая последние перешептывания:       – Позвольте представить новую ученицу пятого курса, мисс Маринету Деламар. Прошу поприветствовать её в нашем доме Гриффиндор.       Маринета двинулась по проходу между столами. Её шаги отдавались эхом в наступившей тишине. Она шла, чувствуя на себе сотни взглядов, но видела только двух рыжих парней у гриффиндорского стола. Один стоял, сжав кулаки, весь – воплощение бури. Другой сидел, затаив дыхание, островок тихого, сокрушительного штиля.       Она подошла к столу. Фред выдохнул, и слово сорвалось с его губ, грубое и нежное одновременно:       – Дура.       Маринета дрогнувшим уголком губ тронула в подобии улыбки.       – Знаю, – тихо ответила она, и в этом слове было всё её месячное одиночество, страх и раскаяние.       А Джордж, не отрывая от нее взгляда, молча отодвинулся на скамье, освобождая место. Ровно между собой и братом. Точь-в-точь как в детстве. Её плечо легонько коснулось плеча Джорджа. Он не отодвинулся. Напротив, казалось, на миг это прикосновение сняло часть окаменелого напряжения с его спины. С другой стороны, Фред, всё еще тяжело дыша, ткнул вилкой в её нетронутую тарелку пирога, немой вопрос и приглашение в одном жесте.

***

      Ужин проходил в гулком, неестественном напряжении. Маринета ела мало, чувствуя на себе взгляды – любопытные, настороженные, сочувственные. Близнецы сидели, будто два каменных изваяния по бокам. Фред время от времени бросал на нее острые, колючие взгляды, но молчал. Джордж не смотрел вовсе, уставившись в тарелку, но каждым мускулом ощущал ее близость. Она жива. Она здесь. Под столом его нога слегка коснулась её, не отодвигаясь — молчаливый вопрос и утверждение одновременно.       Когда пудинги исчезли со столов, и Дамблдор отпустил всех, Фред схватил Маринету за локоть прежде, чем она успела подняться.       – Пройдемся, – сказал он не оставляя места для возражений. Его голос был низким и жестким.       Джордж встал следом, его молчание было красноречивее любых слов.       Они повели ее не в гостиную Гриффиндора, а в пустой класс на втором этаже. Фред щелкнул палочкой, наложив на дверь и стены сложный кокон звуконепроницаемых чар. Звук из коридора исчез, будто его выключили. В комнате повисла гробовая тишина. Фред обернулся к ней. Весь его игривый фасад рухнул, обнажив измученное, постаревшее за месяц лицо.       – Месяц, Мари. Целый месяц мы не знали, жива ли ты. Думали, ты валяешься где-нибудь в канаве с перерезанным горлом, а мы даже не узнаем.       – Я хотела дать знать, но не могла рисковать, – начала она, голос дрогнул. – Следы…       – Заткнись, – рявкнул Фред, но не злобно, а с отчаянной болью. – Просто заткнись и дай нам выговориться. Мы заслужили.       Джордж прислонился к столу, скрестив руки. Он все еще не смотрел на нее.       – Каждый день, – тихо начал он, и его тихий голос резал хуже крика Фреда. – Каждый день мы просыпались и первая мысль была: «А вдруг сегодня придет известие?» А вторая: «А вдруг придут Мракоборцы?» Мама плакала втихомолку. Джинни все выспрашивала. А мы… мы должны были улыбаться, шутить, как будто ничего не произошло. Как будто нашу лучшую подругу не разорвало на куски где-то в неизвестности.       – Я не хотела причинять вам боль, – прошептала Маринета, и слезы наконец вырвались наружу, горячие и горькие. – Вы не представляете, как я хотела написать… послать хоть знак…       – А ты не представляешь, какого это – ждать! – взорвался Фред, ударив кулаком по стене. – Быть беспомощными. Черт возьми, Мара, мы же не дети! Мы могли помочь! Мы бы придумали что-нибудь!       – Именно поэтому я и ушла! – крикнула она в ответ, стирая слезы тыльной стороной ладони. – Потому что вы бы полезли в драку. И погибли бы. Из-за меня. Я не пережила бы этого.       Джордж оттолкнулся от стола и сделал шаг к ней. В его глазах бушевала буря.       – А мы пережили бы? – спросил он ледяным тоном. – Твоё исчезновение? Постоянный страх? Мы не спали, Мари. Мы почти не говорили друг с другом, потому что единственное, о чем могли думать – это ты. Где ты? Жива ли? Пытают ли тебя?       Он был так близко, что она чувствовала исходящее от него тепло и дрожь, которую он пытался скрыть.       – Ты забрала у нас право выбора. Решила за нас, что наша безопасность важнее твоей жизни. Это эгоистично.       «Эгоистично».       Слово вонзилось между рёбер, холодное и острое. Все её логичные доводы, выстроенные за месяц одиночества, рассыпались в прах под тяжестью одного этого слова. Она вспомнила, как часами вслушивалась в тишину поместья, убеждая себя, что эта пытка одиночеством — цена за то, чтобы их смех никогда не смолк. И теперь этот смех, полный боли, обвинял её в эгоизме. Она смотрела на их измученные лица и понимала — она защищала их жизни, но украла у них покой. И не была уверена, что можно измерить, что страшнее.       – Это было необходимо, – сдавленно сказала она, но его слова попали прямо в сердце.       – Необходимо?! – Фред горько рассмеялся. – Смотреть, как брат сходит с ума от беспокойства? Слышать, как мама молится каждую ночь? Это было чертовски жестоко, Деламар.       Маринета закрыла глаза. Они были правы. Ужасно правы. Она видела только одну сторону медали – их физическую безопасность. Не думая о мучениях, которые обрушит на них неведение. Её собственные слова теперь казались ей пустыми и чёрствыми, будто пепел на языке.       – Книга спрятана, – тихо сказала она, сдаваясь. – В родовом поместье. Под такими чарами, что ни один Пожиратель не найдет. Я… я написала Дамблдору. Он… предложил сделку. Укрытие здесь в обмен на то, что я прекращу действовать в одиночку и передам книгу Ордену, когда будет найден способ её уничтожить.       Джордж медленно выдохнул. Гнев, кажется, начал уступать место глухой, вымотавшей усталости.       – И ты согласилась? – спросил Фред, нахмурившись. – Отдать всё, ради чего рисковала?       – У меня не было выбора, Фред. Дамблдор прав. Пока я одна — я слабое звено. А здесь…       Она не договорила, но они поняли: здесь, под присмотром, она, возможно, меньше для них угроза, чем где бы то ни было.       – И что теперь? Они все еще ищут тебя?       – Возможно. Мой «дар» пока молчит, но это ничего не значит. Дамблдор уверен, что Хогвартс – самое безопасное место сейчас. А книга… с ней я разберусь. Найду способ уничтожить.       Фред провел рукой по лицу. Внезапно вся ярость из него ушла, оставив лишь опустошение.       – Ладно. Ладно, черт побери. Ты здесь. Живая. Остальное… как-нибудь переживем.       Он помолчал, глядя на брата, потом на Маринету. В его взгляде мелькнуло что-то знакомое – озорной, понимающий огонек, который всегда появлялся, когда он решал устроить всё по-своему.       – Знаешь что, мне надо… проверить один котел в лаборатории. Забыл выключить огонь. Может, взорвется что-нибудь интересное.       Джордж даже не пошевелился, не отвел от нее взгляда. Фред, поймав этот взгляд, едва заметно кивнул и, сделав вид, что спешно нащупывает что-то в кармане, направился к двери.       – Ладно, вы тут разбирайтесь. А мне правда надо… это самое. Не взорвите школу, пока меня нет.       Звуконепроницаемые чары на мгновение рассеклись, пропуская Фреда, и снова сомкнулись, оставив после себя еще более гулкую, натянутую тишину. Джордж не двигался, его взгляд, наконец, поднялся и уперся в Маринету. В его карих глазах, обычно таких живых, теперь была тихая буря — месяц выжженного беспокойства, обида, которая не выкричалась, и облегчение, слишком острое, чтобы принести покой.       – Джордж… – голос Маринеты сорвался на неуверенный шепот. Она должна была объяснить, выложить все свои доводы, которые за месяц одиночества казались такими железными. Но под этим взглядом они рассыпались в прах. – Я…       – Заткнись.       Он сказал это тихо. Почти беззвучно. Но так, что у неё перехватило дыхание. На секунду в девичьих глазах вспыхнуло возмущение. Что за мания у Уизли затыкать ее? Но он сделал шаг, потом ещё один, пока не оказался так близко, что она видела каждую веснушку у виска, каждую тревожную прожилку в его глазах.       – Целый месяц, – его голос был хриплым от сдерживаемых эмоций. – Я просыпался и засыпал с одной мыслью. Где она? Что, если я так и не скажу? Что, если последнее, что она от меня услышала, – это молчание, когда она исчезала?       Маринета попыталась отступить, но уперлась спиной в холодную стену. Она видела, как дрожит его рука, сжатая в кулак у бедра.       – Джордж, прости, я не хотела…       – Я сказал, заткнись, – повторил он, и в его глазах вспыхнуло что-то невыносимо уязвимое. – Тридцать один день я терзался. Боялся, что ты мертва. Боялся, что ты жива, но ненавидишь нас за то, что мы тебя отпустили. Боялся, что снова увижу тебя – и не смогу вымолвить ни слова.       Он поднял руку, медленно, будто преодолевая невидимое сопротивление, и кончиками пальцев коснулся её щеки. Прикосновение было таким легким, что она вздрогнула.       – А сейчас я смотрю на тебя, – прошептал он, – и всё, о чем я могу думать… это как я чуть не упустил тебя навсегда. И как я больше не могу это терпеть.       Его взгляд упал на её губы, потом снова встретился с её глазами – вопрошающий, полный страха и решимости. Время остановилось. Шум сердца в ушах заглушил всё.       Маринета не стала ничего говорить. Не стала оправдываться или перебивать. Она просто кивнула. Маленький, почти невидимый кивок.       Джордж наклонился.       Первый поцелуй был не таким, каким она его представляла в самых смелых грезах. В нём не было ни романтической неги, ни страстной уверенности. Он был отчаянным. Дрожащим. Солёным от её невысохших слёз. Его губы прижались к её губам с такой силой, будто он пытался убедиться, что она настоящая, что это не мираж. Он был неловким, поспешным, полным облегчения и накопившегося за месяц ужаса.       И он был самым честным, самым нужным и самым правильным поцелуем в её жизни.       Когда он оторвался, дыхание его сбивалось, а глаза лихорадочно блестели.       Они стояли так ещё несколько мгновений, лоб к лбу, в тишине, нарушаемой только их неровным дыханием. Его руки лежали на её талии, не сжимая, просто касаясь, будто проверяя реальность. И в этой тишине не было нужды в словах. Было только тепло, возвращающееся в оцепеневшие от страха и одиночества души.       – Больше никогда не исчезай, – выдохнул он, прижав лоб к её лбу. – Или я… мы… я найду тебя. В любом измерении. Поняла?       – Поняла, – прошептала она, обнимая его за шею и чувствуя, как наконец-то, спустя месяц леденящего одиночества, по её жилам снова разливается тепло. – Обещаю.       – Правда? – он смотрел ей прямо в глаза, все еще не отрывая лба от ее лба. – Ты же всегда была ужасной ваклёй.       – Джордж Уизли, я только что позволила тебе меня поцеловать, а ты уже оскорбляешь!       – Это не оскорбление, это констатация факта, – его губы растянулись в той самой, знакомой до боли, ухмылке. В его глазах снова появился озорной огонек. – Помнишь, как ты в одиннадцать лет поклялась, что научишься летать без метлы, и прыгнула с крыши сарая?       – Это был твой план! Ты сказал, что уже проверил, и полет работает!       – Я сказал, что проверил на кошке. Она отряхнулась и ушла, значит, все в порядке.       – Она приземлилась на все четыре лапы! А я – на голову!       – Но ты же тоже отряхнулась и пошла, – он рассмеялся, и этот звук, такой живой и родной, заставил ее сердце сжаться от счастья. – Значит, мой эксперимент был успешен.       Она фыркнула и оттолкнула его, но не отпустила, а просто скрестила руки у него на груди.       – И что теперь, мистер Гений? Я здесь, жива-здорова, и, кажется, ты только что признался мне в вечной любви, загнанный в угол собственным братом. Что будем делать?       Джордж притворно задумался, подняв палец к подбородку.       – Хм. Вариант первый: пойдем вниз, Фред, наверное, уже взорвал пол лаборатории от скуки. Вариант второй… – он наклонился ближе, и его голос стал игриво-сговорчивым. –       Мы можем остаться тут ненадолго. Проверить, насколько надежны звуконепроницаемые чары Фреда. Для науки, конечно.       – Джордж! – она покраснела, но не смогла сдержать улыбки.       – Что? Я серьезно! Это важный академический вопрос! Представь, если они подведут в самый неподходящий момент… Нам же надо быть готовыми!       В этот момент чары на двери дрогнули, и в комнату, не скрывая хитрой ухмылки, просунулась рыжая голова Фреда.       – По поводу лаборатории – я, может, и погорячился. Ничего не взрывается. Скукота. – Его взгляд скользнул от слегка смущенного брата к раскрасневшейся Маринете. Лицо его озарилось самым торжествующим и довольным выражением. – Ага! Так я и знал! Ну что, признавайтесь, кто выиграл пул?       Джордж вздохнул, откинув голову. Он толкнул брата плечом в легком раздражении, но тут же его рука, будто сама собой, нашла и сжала пальцы Маринеты.       – Какой еще пул, Фред?       – Пул на то, кто из вас первый не выдержит и начнет строить глазки! Я держал ставку на эту неделю. Ли вздёрнул планку до месяца, неверующий косоглазый. Гарри, кстати, поставил на завтрашний день. Рон думал, что вы оба будете дуться до самого Рождества. – Фред вошел в комнату, сияя как гигантская рыжая луна. – Так кто сделал первый шаг? Нет, постой, дайте угадаю. Джордж, ты весь такой трагичный и поэтичный, наверняка начал с душераздирающей речи.       Маринета закатила глаза, но смех уже подкатывал к горлу. Все было как раньше. Абсолютно.       – Он сказал «заткнись» и налетел на меня, как дементор на апельсин, – заявила она, подмигивая Джорджу.       – Братишка! – Фред схватился за сердце с преувеличенной гордостью. – Так романтично! Прямо как в тех мумлопупырчатых книжках, которые мама прячет под матрасом!       – Заткнись, Фред, – сказал Джордж, но в его голосе не было ни капли прежней горечи, только легкое, счастливое раздражение.       – О, смотри-ка, он и мне это говорит! Значит, это его новое коронное слово для выражения нежных чувств! – Фред обнял их обоих за плечи, сжав в одном большом, неловком, но до невозможности теплом объятии. – Ладно, хватит тут тусоваться в пустом классе. Пойдемте в гостиную. Надо срочно сообщить Ли, что он проиграл два сикля. И, – он понизил голос до конспиративного шепота, – у меня в рюкзаке как раз припрятана банка взрывающихся мармеладок из последней партии. Надо отметить возвращение нашей блудной сестренки. И, эм… ее новый статус. Что там у вас теперь? «Особая подруга детства, которую целуют в пустых классах»?       Джордж толкнул его плечом, а Маринета рассмеялась, чувствуя, как последние осколки страха и одиночества тают, словно иней на солнце. Она была дома. И эти два идиота были ее домом.       И пока она смеялась, крепко держась за их руки, по дороге в гостиную Гриффиндора, её взгляд на миг сам собой выскользнул в сторону высокого темного окна в конце коридора. Ничего. Лишь отражение факелов и их троих. Но где-то глубоко внутри, в том месте, где всегда гнездился холодок её дара, что-то едва дрогнуло — тихий, ледяной отзвук, будто эхо от удара по натянутой струне.