Дева Шейн

На очередном скрининге, куда они с Ильёй приехали вместе, миссис Браун дала послушать Шейну сердцебиение малыша. Наконец-то он тоже услышал и до конца поверил в то, что носит новую жизнь под сердцем. Это был ошеломляющий опыт. На прощание ему вручили снимки с УЗИ. Ошеломлённый, он вышел из кабинета и всю дорогу до дома разглядывал матовую поверхность бумаги, на которой был запечатлён их ребёнок. Эти чёрные мазки и тени были тем, что скоро сформируется и родится на свет. У Шейна глаза были на мокром месте, пока они не доехали до общежития. На этот раз в пижонской машине Ильи царила не неловкая тишина, как было последние две недели после того эпизода в спальне Шейна. Нет, в машине царила уютная тишина, наполненная чувством, из-за которого хотелось улыбаться и плакать одновременно. Шейн не отказывал себе ни в том, ни в другом. Илья на соседнем сиденье если и был удивлён, то виду не подавал, плавно ведя машину к общежитию человека. Была среда, завтра у Шейна пары во второй половине дня, поэтому он попросил подвезти его не в особняк, как это раньше бывало, а в кампус. Текли дни друг за другом, приближался конец весеннего семестра. Острее брал за горло вопрос о его академическом отпуске по беременности. Ещё острее душил вопрос с родителями. Шейн бы никогда себе не простил, если бы не решился рассказать такое своим родителям. Он и так долгое время скрывал, что дружит со сверхъестественными шерстяными клубками. Но утаивать появление щенка и свою беременность было выше его сил. Ему было больно думать, как он представит Илью своим родителям. Или как скажет об этом. Нет, не фигурально. У него и правда начинала болеть голова, в висках стучало, как при панической атаке. Радовало, что не тянуло потерять сознание. Обучение проходило без эксцессов: он без проблем сдавал теперь все лабораторные, все исследования, все домашние работы. Тесты писал, как и всегда. Во многом это было заслугой альфы. Когда до Шейна дошло, что запах Ильи, оставшийся на одежде, действует как лекарство от всех «прелестей» беременности, он почувствовал себя первооткрывателем. Благодаря его вещам, запаху и присутствию малыш не начинал бесноваться, как было месяц назад. Шейн понял, что для оборотней значит семейная связь, когда токсикоз перестал мучить его. Да, присутствовала тошнота, да, было с утра недомогание, но каждое утро Илья забирал его на завтрак или просто приносил кофе, трогал его едва округлившийся живот и тихо порыкивал, здороваясь с ребёнком. Холландер не знал, что чувствовать по этому поводу. Нет, он много чего чувствовал, но даже под дулом пистолета он бы не признал умиление и восторг от таких взаимодействий с его частью тела. Ни. За. Что. Его гормоны постоянно шалили, эмоциональное состояние за секунду могло поменяться с ног на голову. Это раздражало. Обычно спокойное, даже равнодушное выражение лица парня менялось из-за смеха, слёз и обиды при виде Ильи. Шейн не понимал, почему так реагирует на оборотня, поэтому старался оставаться с ним наедине как можно реже. Это было очень сложно, учитывая их общие занятия. Общего ребёнка. Общий секрет. И массаж груди в тот раз. Возможно, для Ильи это было не что-то из ряда вон, но Шейн чуть не сгорел со стыда, когда Розанов массировал ему грудь — это формирующиеся молочные железы. Они были плотные, Шейн знал, что у него там грудные мышцы, потому что сам же их и прорабатывал с тренером. Хоккей требовал мышечной массы и силы. Благодаря беременности Шейн понял, что такое чувствительная грудь. Чувствительные соски, от любого прикосновения к которым ему хотелось то ли стонать, то ли тереться обо всё подряд, как мартовская кошка. Нет, спасибо. *"" — И разденься, — Илья сидел расслабленный, откинувшись на спинку кровати. На губах его играла лёгкая улыбка. Весь его вид кричал о том, как ему уютно и комфортно. Странный. Как может быть уютно и комфортно в такой ситуации. Шейн поморщился, но снял одежду и улёгся на подушку, которую кинул между ними. Холландер застыл в одной позе, стараясь не касаться голой кожей Илью. Ему было странно вот так сидеть с другим человеком. И неловко. — Холландер, расслабься, я тебя не съем, — Илья, не слушая возражений, одной рукой прижал Шейна к себе и расположил ладони на грудных мышцах, слегка сжимая пальцы: — Ничего себе, ты не шутил. Озадаченный голос ликантропа над своим ухом Шейн проигнорировал. Как будто он будет врать о своём состоянии, когда дело касается не только его жизни. Как будто ему нужно врать в доме, где его ложь легко можно распознать. Как будто он сумел бы провести альфу стаи мохнатых, не сев в лужу. Ха. — О, да, я же такой шутник, Розанов, прямо-таки клоун, — тихо пробормотал Шейн, закатывая глаза, и удостоился щипка по груди. Шейн растерянно захныкал, когда пальцы сжали его кожу. Боль прокатилась по позвоночнику, вызвав непонятный трепет внизу живота. Он попытался отклониться от рук Ильи, но тут же был прижат обратно, и от этой настойчивости у него перехватило дыхание. — Тш-ш, — Илья Розанов шептал ему на ухо, пока Шейн в пылу своей обиды хотел встать и сбежать в окно, — извини, извини меня, Шейн. Я больше не буду, правда. Мне жаль. — Нет, тебе не жаль, говнюк, — Холландер глубоко вздохнул и попытался успокоить дрожь в голосе, обвиняюще тыкая локтём по боку оборотня: — Если бы тебе было жаль, ты бы не вёл себя как мудак. Илья ничего не ответил и сильнее прижался к Шейну, обнимая его поперёк живота. Одна ладонь удерживала его там, где предположительно был малыш, а вторая лежала на сердце. Шейн не хотел испытывать то, что он испытывал. Горячая волна возбуждения бесконтрольно прокатилась от загривка, распространяясь жарким потоком вниз по торсу. Его пробила едва заметная дрожь. Чтобы отвлечься от этого, Шейн вдохнул и медленно выдохнул, пытаясь удобнее улечься на теле отнюдь не самого удобного претендента на роль подушки. Розанов молча сидел, крепко прижимая к себе Шейна, и ждал, когда тот даст возможность продолжить то, ради чего они тут собрались. — Ладно, я готов, — тихо сказал Холландер, прикрывая глаза и заставляя себя расслабиться. — Если что-то пойдет не так, я тебя выкину вон. И плевать, что Илья во сто крат его сильнее. Шейн знал, что сможет это сделать в любом случае. Любыми способами. Первые осторожные касания заставили Шейна вздрогнуть, но Илья не останавливался. Пальцы скользили по межреберным мышцам, сжимая и растирая их, поднимались выше, к груди, едва задевая соски, которые и без того стояли от прохладного воздуха. Нет, Шейн ни за что не будет стесняться своей груди. Пока человек боролся со своей личной моралью, Илья перешёл вверх по коже и, уже не стесняясь, широким жестом ладоней сжал грудь Шейна. Возмущённый писк потонул в приятном освежающем чувстве, когда ничего не болит, не тянет, не доставляет дискомфорта. Пальцы делали свою работу, пока Илья забирал себе боль человека. Ради интереса Холландер открыл глаза и смотрел, как по венам ликантропа течёт что-то бурое и на вид не очень приятное. Вместе с освобождением от мучений, которыми представлялись «побочки» беременности, Шейн чувствовал истому. Лёгкое возбуждение трепетало где-то на уровне его паха, но он запрещал себе думать об этом. Он запрещал себе думать о том, как Илья нежно касается его, как перехватывает дыхание, как ему хочется ластиться к этим заботливым рукам, как хочется, чтобы прикосновения были не только на уровне его верхней части тела. Шейн не будет думать о том, как эти руки будут смотреться на его члене. На том самом члене, который начал вставать. Пиздец. — В-всё, Илья, хватит, — он запинается и голос даёт петуха, пока ладони на автопилоте перехватывают конечности оборотня, чтобы убрать их от своего тела. — Спасибо, но на этом всё. Шейн затылком чувствовал недоумение Ильи. То, как он высвобождался из хватки Шейна, делу никак не помогает. Нежные касания к запястьям Шейна, чтобы убрать цепкие пальцы. Это тоже не помогало. Вообще ничего не помогало взбесившемуся вожделению Холландера, который готов со стыда сгореть прям тут. — Что с тобой? — Илья ещё ничего не понял, поэтому он за подбородок тянет лицо Шейна к себе и заглядывает в тёмные блестящие глаза: — Что случилось? Тебе плохо? Розанов внимательно рассматривает человека, лицо которого залило краской, дыхание сбилось. Незаметно вдыхает сгустившийся воздух, который пахнет им и его парой, улавливая нотки человеческого возбуждения. Само собой, его маленький трюк не остаётся незамеченным: смуглая кожа Шейна пунцовеет ещё сильнее, он пытается убрать руку Ильи и встать, но ему этого не дают сделать. Шейна бросает в жар, когда он видит, как затрепетали ноздри альфы, как поменялся его взгляд. Как глаза сверкнули красным. Илья точно всё понял. На что он вообще надеялся, пытаясь отодвинуться и уйти из объятий не-человека? Кроме возбуждения, он чувствует удушающий стыд, смущение. Хочется стать страусом и спрятать пылающее лицо в песок, но его крепко держат за подбородок и пристально смотрят в глаза. Это выше его сил. — Я не съем тебя, Холландер, расслабься, — Илья открыто и по-доброму улыбается, не насмехаясь над реакцией человека: — Вполне нормально, что ты мог возбудиться. Гормоны, помнишь? Шейн закрывает глаза и сглатывает, коротко кивая на заданный вопрос. Он уверен, попытайся он что-либо сказать, голос его предаст. — Так, — как ни в чем не бывало продолжает Илья, всё ещё удерживая его лицо в своей ладони, — мне тебе помочь? — Пошёл на хуй, мудак, — Шейн шипит, как разъярённая змея, и ловко освобождается от рук Ильи. Судорожно разыскивая свою футболку, Холландер решает уехать из особняка к себе в общежитие и никогда больше не встречаться с Розановым. До конца жизни желательно. — Я пошутил, Шейн, — он ещё смеет что-то говорить в его присутствии, — ухожу-ухожу, отдыхай. *"" Илья говорил правду. Состояние Шейна легко объяснялось двумя предложениями из любого медицинского справочника. Его гормональная буря из-за беременности, наложившаяся на молодой недавно вышедший из пубертатного периода организм, не дала бы ему и шанса остаться спокойным в такой интимной обстановке. Соски и грудь у мужчин обычно не очень чувствительные, но, видимо, такое наблюдение не относилось к Холландеру. Короче говоря, да, реакцию Шейна можно было легко объяснить. Чего Илья не мог объяснить даже себе, так это неспадающее возбуждение. Когда он убрался из спальни человека, в ушах грохотало его собственное сердце, кровь быстро пульсировала по сосудам. Розанов чувствовал, как начинается вставать член. Он заперся в ванной и с ужасом уставился на багряный член, на конец своей разумной жизни. У него встал на Шейна. У него встал на беременного парня. У него встал на того, кто пахнет вот так. Запах, исходивший от Шейна, давно поменялся. Ещё с первых дней к его естественному мускусному запаху тела присоединился едва заметный шлейф их детёныша. Теперь от Холландера пахло умопомрачительно сладко: густой, сливочный с медовыми нотками запах забивал ноздри там, в его спальне. Под одеждой этого почти не чувствовалось, потому что стиральный порошок и другие люди перебивали этот аромат. Но когда Шейн разделся, когда Илья прикоснулся к его груди... Что-то поменялось. Он чувствовал этот запах на своих ладонях, зарывшись в них лицом. У Ильи встал на то, как пахнет Шейн. Желудок сжался в судороге, в горле встал ком. Он низко заурчал, едва удерживая свою трансформацию, едва удерживая себя от того, чтобы вылизать каждую частичку своей кожи, которой он прикасался к Шейну. Скулы свело, десна зачесались, Илья качнулся на месте, не зная, куда девать руки. Он осознал себя стоящим голым посреди ванной комнаты. Одна ладонь держала член, в другую он зарылся носом и глубоко вздохнул аромат, который остался на ней. Его разум будто помутился. — Что ты, блядь, делаешь?! Усилием своей воли, он убрал от себя руки и встал над раковиной, куда вцепился когтями, чтобы привести себя в человеческий вид. В зеркале над раковиной он увидел перекошенное лицо, клыки, вылезшие под губой, и красную радужку, которую почти затопило зрачком. Непонятный трепет, сильное вожделение по отношению к беременному человеку. К тому, как пахнет человек. Что с ним происходило? Самка, так пахнет самка! – вился вокруг Ильи волк и радостно поскуливал на все лады. Ты реагируешь на самку, почему тебе так трудно это понять? Она возбудилась, ты тоже должен, иначе как ей сделать приятно, правильно? Вот! Илья отмахнулся от ментальной атаки своего волка и встал под холодный душ, стараясь не касаться своего стояка. Он ведь не извращенец какой. Не хватало ему, взрослому мужику, дрочить на другого мужика! На беременного парня. На того, кто пахнет, как детство. Как уют и дом. На того, кто носит под сердцем его ребёнка. Дрочить. Неприемлемо. *"" Шейн не знал, что случилось после того-самого-эпизода, однако он просыпался с мокрыми от ночной поллюции трусами, мог возбудиться прямо во время занятий или тренировки по хоккею, член мог встать, когда он пытался заснуть после тяжёлого дня. И ему не удавалось это игнорировать. Он боялся, что в конце-концов сотрёт свой член, если будет так много дрочить. Илья будто сломал его, сломал его гормоны. Шейн не понимал, с чем может быть связано такое количество возбуждения на одного бедного него, но факт оставался фактом. Из-за Розанова гормоны будто взбесились, не давая ему никакого покоя. Мастурбация стала для него спасением. Только вот механическая, ничего не имеющая общего с чувственным дрочка быстро ему надоела. Поездка в больницу и путаные объяснения с миссис Браун привели его к тому, что ему надо проводить больше времени с Ильёй. Да хуй вам. В выборе между компанией Розанова и каменным членом двадцать четыре часа определенно выигрывал второй вариант. Но как же несправедливо звучали слова про то, что его возбуждение полностью заслуга Ильи. Выбрав стратегически верное решение (полное игнорирование наличия проблемы), Холландер окопался в комнате общежития. Он ходил на занятия, тренировки, но избегал Илью — сбегая из комнаты раньше обычного, не появляясь на обедах в столовой, опаздывая на занятия, чтобы Илья не смог сесть к нему. Главное, что не страдала учёба, остальное мелочи жизни. Надо сказать, ему это успешно сходило с рук, пока одинокой ночью, полной фрустрации и неспадающего наваждения, он рухнул на мокрую от его пота подушку и поморщился. У него не было ни йоты желания заниматься сексом, только непослушный орган. Только злость и немыслимая тоска по своей спокойной жизни, пока он не познакомился с Ильёй Розановым. Одна лишь мысль о нём прострелила электрическим током по телу так, что его согнуло на постели. Как же Шейн был рад, что его сосед давно и прочно засел в комнате своего парня. Такое позорище должно было остаться между ним и его совестью. А в идеале вообще выцвести, как старая фотоплёнка. Заглянув под свою кровать, он достаёт отданную ему кофту и зарывается носом. Если это ничем не поможет, то уже ничего не решит его проблему. И пусть он скорее умрёт от тромбоза, чем сознается в том, что дрочил на светлый лик Ильи. Глубокий вдох дарит сокрушающий удар по мозгам, возбуждение окрашивается чем-то. Чем-то глубинным, тягучим. Это должно его напугать, однако Шейн старается не думать об этом, игнорируя всё насущное. Ему нужно кончить. Немудрено, что измученный такой долгой ночкой Шейн просыпается от стука в дверь и затравленно смотрит на часы, которые показывают только семь утра. Семь утра долбанной субботы, мать вашу. У него нет сил даже на злость, он плюхает подушку на голову и собирается дальше спать, когда слышит голос Ильи, который громко зовёт его за дверью. — Я сплю, Розанов, свали, — он упрямо жмурит глаза и даже не шевелится, когда дёргается ручка двери. — Шейн, я сейчас возьму ключи от комнаты и скажу, что тебе плохо. Открывай по-хорошему. Человек громко мученически стонет и осматривает беспорядок на своей постели: заляпанная одежда Ильи, разворошенная кровать и тяжёлый мускусный запах. Он чувствовал его даже не будучи сверхъестественным существом с собачьим нюхом. Илья сам виноват, его никто сюда не звал и королевского приёма ему тоже не окажут. Вопреки своим мыслям, он широко распахивает окно, вдыхая чистый влажный воздух ранней весны, и словно сомнамбула открывает перед Ильёй дверь. — Ну? — нетерпеливо вопрошает Шейн, который стоял перед альфой в одной широкой футболке. — Баранки гну, Холландер, — он движется на человека, словно крейсер на ледник, добиваясь того, что его впускают в комнату, — давно не виделись, не знаешь по какой причине? — Не знаю, — пожимает плечами Шейн и садится на свою кровать, чтобы рухнуть лицом в мягкую подушку и пробубнить что-то себе под нос. В комнате общежития на стороне Шейна несвойственный ему беспорядок, сам человек выглядит не лучшим образом, будто отражая своё душевное состояние неубранной комнатой. Илья замечает и тяжёлый дух возбуждённого тела, ревниво принюхиваясь к наличию посторонних, чужих запахов, замечает тёмные круги под глазами хорошего мальчика, привыкшего засыпать рано и также рано вставать по утрам. Всю неделю он пытался выловить этого засранца в кампусе, в общежитии, но Шейн будто испарился для него. Он предвосхищал все действия волка, чем неимоверно раздражал и вгонял в бессильную злость. Злость на себя, разумеется. Получается, что Холландер его достаточно хорошо изучил, раз умело сбегал с утра пораньше на пары, не появлялся на обедах и опаздывал на пару-тройку минут на занятиях, хотя Илья и таким образом пытался его ловить. Всё без толку. Шейна, если тот не хотел попасться, было крайне тяжело поймать и прижучить, как оказалось. Илья, возможно, даже знал причину такого поведения. Возможно, эта самая причина сейчас мутила его ликанский разум, превращая его в похотливое озверевшее животное. Волк внутри восхищённо и радостно выл, прорываясь к Шейну. Но было рано отпускать вожжи. Не сейчас и тем более не здесь. — Шейн? — закинул удочку разговора Илья, пододвинув стул от стола ближе к кровати парня. — Чего? — невнятно послышалось из подушки. — Поговори со мной, посмотри на меня, — да, его слова звучали больше как мольба, но ему было на это плевать. Посмотреть бы на вас, когда ваша самка переносит такие трудности. — Не хочу, ты меня бесишь, — Шейн Холландер повернул голову в сторону оборотня, на его щеке отпечатался край подушки, весь его вид кричал о том, как он устал и как сильно ему хочется спать: — Это ты во всём виноват. Ауч. — В чём я виноват? — Розанов чувствовал вину, но пока не понимал за что. Он заранее. — В том, что моя жизнь превратилась в артхаусную трагедию? В том, что я беременный? В том, что из-за тебя мне придётся взять перерыв на учёбе? В том, что я возбуждаюсь на парах по компьютерным технологиям? — он сделал паузу и глубоко и печально вздохнул: — Вот скажи мне, Розанов, что сексуального в микросхемах и чертежах, которым уже лет двадцать? — Не знаю, — честно ответил Илья, борясь с улыбкой, которая лезла на губы. — Вот и я не знаю, но моей половой системе этого хватает, чтобы ставить меня в неловкое положение, — он фыркает и закатывает глаза, прикрыв их, будто собирается дальше спать: — Короче, ты во всём виноват. Сделай что-нибудь, альфа ты или где? — Ну с беременностью уже ничего не поделаешь, — осторожно начинает «альфа или где». — Да я и не собирался, дурак, — перебивает его Шейн раздражённо, — решай насущные проблемы. — Перерыв на учёбе возьмёшь не только ты, но и я. Тебе ведь нужна будет помощь в уходе за малышом, — на удивлённый взгляд Илья пожимает плечами и зарывается пальцами в растрёпанные жёсткие волосы: — Ходить на компьютерные технологии ты обязан, профильный ведь предмет. Могу предложить помощь с, кхм, возбуждением. Шейн не хотел лишаться приятных касаний в своих волосах, поэтому проигнорировал выпад Ильи. Внимательно посмотрев на расслабленно откинувшегося волка, он цокнул языком и откинул одеяло прочь, демонстрируя голые ноги, задравшийся край футболки и округлившийся живот. — Иди сюда, — Холландер двигается ближе к стене, освобождая место рядом с собой. Он явно переценил возможности общажной полуторки, но выбора у Ильи всё равно не было. — Миссис Браун сказала, что мне нужно ещё больше твоего присутствия, — заметив хмурый взгляд и решительность, с которой Илья открыл рот, чтобы извергнуть наверняка ненужные сейчас слова, Шейн шикнул на него и раздражённо добавил, — ещё слово, и выйдешь отсюда без права прикасаться ко мне ещё на одну неделю, усёк? — Усёк, — смиренно кивнул Илья, поддаваясь тому, как ловко им управляет Шейн, как ловко он гнёт Илью в своих одновременно нежных и жёстких пальцах: — И сколько в среднем мы должны быть вместе? — Наверное, постоянно? — предположил Шейн, укладывая голову на плечо оборотня, который сразу его приобнял и прижал к себе. — Насчёт сроков и дальнейших действий ничего не сказала, только то, что для ребёнка и для меня важно, чтобы отец был рядом. — И как это поможет с бесконтрольными эрекциями? — весело фыркнул Илья, привычным движением кладя ладонь на живот и с удовольствием прислушиваясь к двум сердцам, что бились у него под боком. — Понятия не имею, Розанов, не беси меня, — лбом Шейн толкает подбородок Ильи и широко зевает, — тебе повезло, что я хочу спать. Не мешай мне. — Добрых снов, Шейн, — шепчет в волосы Шейна, чувствуя, как ему самому хочется спать в такой уютной обстановке.