Metamorphosis

Новый день принёс Джексу череду неприятных открытий: он начал замечать за собой вещи, в которых не признался бы даже собственным мыслям. И всё — из-за этой странной малой, которая появилась на днях. Он не помнил, когда это произошло впервые — где-то ещё в начале их знакомства. Просто мимолётный взгляд её разных глаз — пустой, выхолощенный, абсолютно ничего не значащий. Ну правда. Помни всего лишь однажды позвала его по имени и попросила сделать какую-то мелочь. Какая разница какую. Может, в очередной раз устало и разбито просит перестать вести себя как конченый идиот: кролик не отпускал возможности поиздеваться над ней ни минуты — он не успел вникнуть. Потому что внезапно пришлось сжать кулаки, лишь бы не сорваться на судорожный вдох. Лёгкие взбунтовались, тело потребовало воздуха — и он отказал ему. Ох. Удар пришёл не как боль, а как короткое замыкание. Под рёбрами разгорелось жжение, словно туда вдавили раскалённую проволоку и начали медленно проворачивать. Он ощутил это. Вязкую, унизительную, постыдную слабость, растекающуюся по венам, почти заставляя подогнуться в ногах. Это вбило его в ступор. Он завис, лихорадочно прокручивая внутри себя произошедшее, пытаясь понять, что именно сейчас произошло. Моргает. Один раз. Второй. Давит в себе резкое желание закрыть глаза. Чё за хрень? — думает он, мысленно отстраняясь от этого странного, скользкого ощущения, будто оно не его, будто можно просто сделать вид, что его нет. Нет. Нет. Это же просто дурацкая, несчастная шутка. Простой персонаж их нелепого шоу. И реакция должна быть совсем другой. Он зависает. Слишком надолго. Девушка заметила, как парень внезапно замолчал, начал хмуриться. Неестественно. Не решаясь подойти ближе, она осторожно машет ладонью у него перед лицом — медленно, на пробу, словно проверяя, не рванёт ли он вдруг, как обычно, не сорвётся ли в очередную выходку. Или не притворяется ли опять. — Эээ... Джекс? Делает маленький шаг в сторону, чтобы обойти его, но он замечает движение. Тут же, мгновенно очнувшись, Джекс натягивает на себя привычную шкуру — дерзкую, громкую, кривляющуюся. Быть собой, лишь бы не дать понять. Не дать заметить. Ни одной живой душе, а ей — тем более. Парень шутит резче, огрызается злее, делает вид, что ему плевать с высокой колокольни. Будто если достаточно нагло вести себя, это сотрётся. Не вылезет наружу. Не выдаст его с потрохами. Всё в порядке. Просто помутнение. Адреналин от предстоящего приключения, без сомнений. Он переводит взгляд на Помни, ловит её настороженность — и растягивает губы в улыбке, слишком быстрой, слишком гладкой, как плохо наложенная маска. Забавные эмоции она выдаёт. Не дожидаясь реакции, резко хватает за шутовскую шляпу и дёргает вниз. Ткань впивается, тянет за шею. Девушку вынужденно запрокидывает назад; из неё вырывается злое шипение — от боли, от унижения, от внезапности. Пальцы инстинктивно сжимаются, но он уже отпускает, будто ничего не произошло. — Всё путём, — бросает он бодро, с показной лёгкостью и идёт вперёд; проходит мимо Помни и почему-то ощущает запах малины. Стойкий, яркий, непривычный в этом месте. Он игнорирует эту странность тоже.— В расцвете сил и энергии! Просто очередной день в цирке. Очередной акт. Очередные лица, которых можно гнуть и дёргать за нитки — ради собственного развлечения, ради того, чтобы не думать о том, что творится внутри. И новенькая… Он медленно усмехается, уже по-настоящему. Ничего личного. Просто он обязательно покажет ей все прелести этой цифровой клетки. Медленно. Со вкусом. Здесь иначе и не развлекаются. У них, кажется, приключение с конфетным королевством. Это будет очень весело.

***

Ещё одно открытие тоже не принесло ни капли радости. Что она вообще нашла в этом Гаммигу? Мысль тупая, мерзкая, но липкая — и именно поэтому бесит. Не потому что пришла в голову, а потому что там осталась. Осела, как грязь под ногтями, выбивая даже плохое настроение из-за скучного результата приключения. Не произошло ничего интересного. Ни капли. «Сладкий форсаж» не привёл ни к одной из желаемых концовок и закончился самым пустым исходом из возможных: их выбросило в шоколадное озеро, а Помни вместе с предводителем банды просто исчезли без следа. Джекс смотрит на них с холодным, почти животным презрением. Шут — улыбается. Мило, доверчиво, как идиотка. Улыбается. Чёрт возьми, улыбается. Здесь. В цирке. В том самом месте, где она ни разу — ни разу — не позволяла себе такого выражения лица. С ним — тем более. Осознание бьёт резко, без предупреждения. Под рёбрами что-то сжимается и начинает гнить, растекаясь липкой, злой неприязнью. К этому тупому ИИ. К её наивности. К себе — сильнее всего. Когда они успели так сблизиться? Улыбается этому NPC-шному полудурку в дурацкой шляпе, будто он не набор строк кода, а кто-то настоящий. Будто она правда решила, что нашла друга. Его передёргивает. Почти смешно, если бы не было так противно. Какого хера это вообще поселилось у него в голове? Какого хера ему не всё равно? Джекс фыркает и почти вдавливает два пальца в переносицу, будто пытается выдавить идиотизм с другой стороны. Желательно насовсем. Ему же плевать. Должно быть плевать. Он делал всё, чтобы превратить существование этих придурков в ад — методично, с удовольствием, без угрызений. Его не должно волновать, что там чувствует какая-то очередная жертва. Их эмоции — расходник. Фон. Шум. Так почему его так бесит чужая улыбка? —...Может, кровь, насилие, смерти будут в другом приключении? — говорит с ним Рагата, но он слушал вполуха. Взгляд то и дело скользил на тупую идиллию за ними. — Ха-ха! Очень смешно. — раздражённее, чем планировал фыркнул кролик и снова отвернулся. Этот цирк не терпит связей хоть с кем-либо, хоть каких-либо.

***

Он пробует это на других. Не нарочно — вскользь, между делом, пока доводит мультяшек до белого каления. Просто чтобы проверить. Просто чтобы убедиться, что ему тогда всё привиделось. Точнее — что этого не существовало. Джекс небрежно отводит бейсбольную биту Тряпочки в сторону и с удовлетворением ловит взгляд Рагаты — такой, что им вполне можно было бы убивать. — Джекс! Отдай биту, ну что ты творишь?! — она даже топает ногой, и из неё вырывается тонкий писк концентрированной ярости. Гэнгл, стоящая чуть поодаль, лишь тихо и устало вздыхает, пытаясь свести вместе две половинки маски — той самой, которую кролик абсолютно точно не специально разбил мячом. — Какую биту? Эту? — он с показательной невинностью переводит взгляд на тяжёлый металлический предмет в своих руках, подкидывает его и ловит, будто взвешивая мысль. — Она слишком тяжёлая для тебя, куколка. Не хочешь же пораниться? — Гр-р! Ты прекрасно знаешь, почему я хочу её у тебя забрать! Тебе вообще опасно давать в руки такие вещи! — Рагата почти рвёт на себе свои лакричные волосы, голос срывается. — Ну-ну, Раггс, — он цокает языком, изображая оскорблённое достоинство. — Как грубо. Вы же сами мне её одолжили. А где же волшебное слово? Он чуть наклоняет голову, наблюдая, как её злость закипает, так предсказуемо и чисто. Всё работает отлично и слаженно. Но внутри парень всё же мысленно замер в ожидании. Рагата раздраженно фыркнула, сложив руки на груди, и подозрительно смерила его взглядом: можно ли ему доверять в том, что кролик действительно отдаст биту после этого. — Ладно! — выдохнула она, но чуть успокоившись, добавила. — Пожалуйста, Джекс. Отдай биту. Едва заметно прищурился, прислушался к себе. Ничего. Никаких вспышек, никакого жара под рёбрами. Пусто. Спокойно. Значит, ему действительно тогда показалось. Широко улыбается — слишком широко, почти до ушей, и внезапная, необъяснимая радость накрывает его с головой. Он смеётся и, не глядя, запускает биту вверх. Та описывает ленивую дугу и с сухим звуком застревает где-то в геометрических формах, торчащих из стены, нелепо и окончательно. — Упс. Рагата предсказуемо стонет — глухо, зло, — и поток ругани начинается заново, по кругу. Джекс слушает вполуха, купаясь в этом шуме, в чужом раздражении, в знакомом, тёплом чувстве контроля. Как же он любил это ощущение.

***

До конца смены оставалось часа два, не больше. Для Джекса это тянулось как самая изощрённая пытка. Настолько плохо, что он понял, где находится, только услышав писк кассы. Сил не было ни на что. Совсем. Он слышит свой голос словно со стороны — глухой, убитый, внезапно даже для самого себя, обращённый к Помни, стоявшей на коробке. Маленькая. Мысль фиксируется как новое открытие с какой-то отстранённостью и остаётся: вытолкнуть её обратно уже не получается. — Как ты тут? Кажется, вопрос оказался для неё слишком. Она повернулась, смотрит этим своим взглядом на пол лица. Ну да, конечно. Было бы странно, если бы он её не шокировал. Шут переводит взгляд. Моргает пару раз — для пущей уверенности, что это не игра воображения. Снова смотрит. Настороженно. С недоверием. Как же. Джекс впервые заговорил как нормальный человек. Не пытается её угробить или вытрясти душу из тела, как в последнем приключении с призраками. Даже не насмехается. И от этого внутри что-то впервые неприятно скребёт. Снова — как факт. Снова — без права выбора. Снова — без возможности это из себя выдрать. — Да вроде… нормально?.. — наконец отвечает она. Это звучит скорее как вопрос, чем как ответ. Его самого весь день шатает так, будто внутри что-то сорвалось с креплений и теперь гремит, ломает без разбора. И всё из-за чего? Из-за обрывка пьяного в хлам бормотания Рагаты, цеплявшейся за стол, лишь бы не осесть на пол как брошенный реквизит: Помни, оказывается, флиртовала с кем-то прямо во время работы. Он не станет вспоминать, как дёрнулся через всю кухню, когда понял, с кем именно. Как едва не сорвался, с трудом задавив этот порыв. И он всё-таки сорвался — на Зубл, которые полезли не в своё дело, когда парень едва не сбил их с ног. Слишком резко, слишком зло, из-за этого странного, навязчивого помешательства, в котором он уже не различал границ, из-за необходимости торчать в этом чёртовом месте. Они назвали его коротко и ёмко — «псих». И самое страшное было то, что возразить ему оказалось нечем. А этому крокодилу она была рада? — неприятная, скользкая мысль опять врывается без приглашения, стоит только посмотреть на её растерянность от его прихода. Разбуженные демоны внутри шевелятся, тянутся, толкают локтями: давай, скажи. Сделай глупость. Ты же всегда так делаешь в последнее время. Из-за неё. Он глухо выдыхает, тяжело наваливаясь на прилавок, будто ноги вот-вот подломятся: — Не могу сказать того же. Слова выходят сухими, почти без интонации. Но всё равно звучат подозрительно похоже на жалкую обиду, от которой хочется плеваться. И тут же губы произносят то, что он просто не успевает подавить: — Ну как там твой парень? Её глаза расширяются. На секунду — чистое удивление, растерянность. Потом — что-то ещё, болезненное, когда её зрачки уменьшаются от осознания, о ком именно он говорит. Внутренности будто кольнуло спицей. Чёрт. Он не собирался это говорить. Мог быть придурком, полным отморозком — да, сколько угодно, — но есть вещи, через которые он не переходил. Чужие потери здесь, в цирке, — одна из них. А сейчас он неосознанно задел именно это. Самое мерзкое. Из-за дурацкой обиды, которую он не станет называть ревностью. Даже про себя. Она открывает рот, но не успевает ничего сказать: Гэнгл зовёт его по имени, и он впервые думает — тупо и не к месту, — благослови её Господи. Джекс поднимается, фыркает, но без привычной резкости. Просто по инерции. Просто делая вид, что он ничего не говорил. Скомкано машет ей, чтобы не ляпнуть ещё чего-нибудь дурацкого: — Иду. Увидимся, Помни. Он уходит сразу — не оглядываясь, будто задержаться хоть на секунду значит окончательно облажаться. И всё равно затылок колет — её удивление и растерянность липнут, догоняют, как назойливая мысль, от которой не отвернуться. Зачем он вообще подошёл? Зачем полез? Зачем заговорил? Ответа не было. Только знакомое, тягучее раздражение на самого себя. Хотел что-то доказать — и кому? Себе? Ей? В итоге лишь выставил себя идиотом ещё раз. Будто он действительно позволит исправить о себе впечатление. Да и ради чего? Ему же плевать.

***

Помни смотрит. Смотрит заботливо, смотрит учтиво. Смотрит ярко, светит глазами как прожекторами, ослепительно, до рези в его собственных. Смотрит тускло, когда расстроена — его не слишком заботит. Просто обычный взгляд, выражающий эмоции. Смотрит по-разному — открыто, щедро, не стесняясь раздавать эти взгляды всем вокруг и ему в том числе. Он знает: его это не должно заботить. И не заботит. Правда. Он купался в чужих эмоциях, как в элитных ваннах — персональных, тщательно подобранных. Впитывал их, смаковал, медленно тянул на себя, ощущая сладкое чувство полного контроля. Пил до дна. До пустоты. Вытягивал из других жизнь — и даже не называл это жестокостью. Для него все были лишь ролями, заранее отведёнными и подлежащими отыгрышу, — включая его самого. Помни смотрит. И просит. — А ты уже выбрал себе партнёра? — соскальзывает с её губ неловко, но естественно. Для него же невысказанная просьба — в лице, в глазах — падает, как горячая смола, липкая и давящая, приковывая ноги к полу. Внутренне проклинает ощущение того, как вся кровь стынет в венах, и того, насколько знакомое чувство разливается внутри. А Помни лишь слегка улыбается. Снова — ему, как в недавних приключениях. Не этому NPC, не её друзьяшкам, а ему. Охренеть. Он изо всех сил игнорировал то, как что-то внутри совершило грёбаный кульбит от этого. Ты будешь моим партнёром? Девушка пока не замечает его резкой реакции. Она неловко топчется на месте — будто каждое движение даётся с усилием, — но во взгляде скользит любопытство. Осторожное, изучающее, но уже не острая настороженность, как раньше. Словно перед ней не человек, а диковинный зверь, к которому хочется подойти ближе, но страшно спугнуть. У Джекса дёргается усмешка — шире, чем нужно. Защитная. Разговор с ним явно не её стихия. И всё же… последние пару встреч были другими. Слишком спокойными. Слишком — чёрт возьми — мягкими. Что-то сдвинулось между ними после всех этих кастомных приключений, и он чувствует это кожей. Она стала другой. Тише с ним. Аккуратнее. Будто начала больше доверять, как будто он один из её ненаглядных друзей. Будто решила, что он стал безопаснее, терпимее к ней. А он действительно облажался, в очередной раз. Он начал подпускать её ближе. От этой мысли скручивает злостью. Он не собирался признавать, что её внимание было даже слишком приятно. Он не собирается признавать, что и сам стал тянуться к ней. И уж точно он не собирался пускать в голову образ Помни в кресле президента — в строгом синем костюме, с напряжённой осанкой и голосом, почти приказывающим ему. Пусть в панике, пусть несобранная из-за обстоятельств, которые он сам же и прописал в сюжете, — всё равно этого хватало, чтобы живот скрутило мощнейшим разрядом. Не здесь. Не сейчас. Никогда. Потому что, боги. Он не был готов. Не ожидал. Расслабился, думая, что всё это игры цифровой реальности, что правда показалось. Его застали врасплох — так грязно и точно, что при виде её такой ему пришлось стиснуть зубы, чтобы не выдать себя жалким, предательским стоном прямо в президентском кабинете, прямо перед ней, перед этими идиотами. Тело отреагировало быстрее мысли, тесно и глухо, вызывая незамедлительную реакцию внизу. Он злился. На неё. На себя. За то, что сам какого-то хера решил предложить такую идею, хотя запретил себе думать в этом направлении. Из-за долбанного Гаммигу. От этого становилось только жарче и злее. Контроль, которым он так дорожил, дал сбой. Она будто пришла нарочно: с улыбкой вдавила остриё прямо в защиту. Не сталь — хрупкость.Трещины ползли к срыву. И хуже всего — он не отступал. Теперь она тут, пришла не к другим, а к нему. А он чувствует, как медленно едет крыша, и ничего не может с этим сделать. Шут всё же напрягается под его пристальным взглядом, не зная, куда деть руки. Улыбка медленно исчезает, сменяясь нервозностью. Мнётся, сбивается с дыхания, отводит глаза, не понимая, почему парень внезапно онемел и просто смотрит — долго, непривычно, слишком внимательно. Он смотрит странно. Не как обычно — не с мрачным весельем, с которым привык ломать чужие жизни, и не с тем новым, почти безобидным, лёгким интересом — мягче, теплее, как в недавних приключениях. Тогда ей даже показалось, что они стали ближе. Этот взгляд — другой. Он иногда уже мелькал раньше, редкой вспышкой, ещё одной гранью головоломки по имени Джекс, но каждый раз парень поспешно прятал его, будто всё это лишь очередная её галлюцинация, оставляя после себя лёгкое покалывание щёк. Сейчас он не прячется. И почему-то тянет её за собой в это состояние — вязкое, неуютно-интимное, где отвести глаза оказывается сложнее, чем выдержать прямой удар. Да что с ним не так? Озадаченно прикусывает уголок рта, замечая, как за этим движением следят чужие глаза — цепко, жадно. Щёки снова начинают гореть. Он всегда доводил её до краёв — и сейчас это чувство, на грани, словно проскальзывает сквозь него. Между ними повисает тягучее, как патока, молчание. Кролику должно было быть смешно с её реакции. И оно смешно, но реакция заторможенная, — он почти чувствует, как девушка начала внутренне смущаться от внезапной странности происходящего и от этого самому становится жарче. Он наблюдает. Чувствует какое-то удовлетворение в том, что ей теперь некомфортно тоже. Хорошо. Он не один в этом бреду прямо сейчас. Плохо. Это блядски плохо. Тело не слушалось в том, чтобы скрыть реакцию, как бы он не пытался, подкидывая всё больше воспоминаний. Помни, спрашивающая его о друзьях в том приключении. Это не чувства. Ну бред. Это что-то более низкое, бессовестное, постыдное, неправильное между ними. Но не чувства. Помни, спрашивающая всё ли с ним в порядке в приключении с софтболом. Демоны, которых он насильно запихивает в глубины сознания, чтобы они никогда не вырвались, потому что сложно, потому что пугает, потому что он запретил себе любые эмоции из-за прошлого, сейчас шепчут, подталкивая, раздирая изнутри, и от этого становится одновременно жарко и холодно. Хуже. Помни в строгом костюме, который сидит так тесно, не оставляя простора фантазии, и говорящая ему убраться. Она решила быть с ним в этом приключении. Из всех. Помни — в белой рубашке с издевательски открытым вырезом, разогретая шумом и алкоголем, тёплая под его пальцами в фальшивом объятии. А потом — этот образ и запах, навязчивый в темноте комнаты, пока он дрочит и ненавидит себя за слабость. Это щекочет самолюбие, и Джекс цепляется за это чувство, как за спасительный круг. И это ни в коем случае не потому, что он не может ей отказать. И это ни в коем случае не потому, что он даже не пытался, едва не сложившись перед ней, как карточный домик. Потому что она просто попросила. Незаметный вдох — для спокойствия. Спокойно, Джекс. Хватит. — Гляньте-ка, кто нарисовался, — тянет он с резким наклоном головы, выкручивая самоконтроль до предела. Давяще вглядывается в карусель её глаз, словно пытаясь выжать из них слабину. Руки показательно обводят своё тело с хищной ухмылкой, и он откидывает тупые мысли подальше. Их ждёт захватывающее приключение. — Уверена, что справишься со мной во всей моей красе? Помни выдохнула, но облегчение ощущалось натянутым, как струна, когда кролик заговорил привычным голосом. Напряжение всё еще ощущалось липкой паутиной между ними. — Хах, бывало и хуже, — фыркнула она, сложив руки на груди. Неожиданно.

***

— Пожалуйста… — шепчут ему прямо в рот: тихо, сорванно, обжигающе. Голос ломается на выдохе и разносит в щепки последние остатки самообладания. Блядь. Джекс чувствует, как его переламывает пополам, как накрывает с головой — резким, греховным, почти болезненным удовольствием от одного лишь этого звука. Грязного. Непозволительно близкого. Он сглатывает вязкую слюну с стоном — горло дерёт так, будто внутри прошлись наждаком. Дыхание сбивается, становится тяжёлым, низким. Наклоняется ближе и тянет её нижнюю губу зубами, не давая ни времени, ни пространства для реакции. Помни хнычет и ёрзает под ним, раскрасневшаяся от стыда, боязни быть пойманными, и нужды, почти вдавленная в холодную стену коридора шокирующе по-настоящему разъярённым Джексом. Неудобно вывернутые ладони бесполезно скользят по гладкой поверхности стены, цеплялись за парня, за воздух. Пистолеты брошены на пол там, где валялись перчатки и шутовская шляпка. На них едва ли обратили внимание. Каждое движение — уже не сопротивление, а отчаянная попытка получить ещё, сократить эту мучительную дистанцию, в которой напряжение только растёт. Он тихо хмыкнул. Джекс никогда бы не подумал, что ей нравится подобное обращение. — Повтори. — глухо, на выдохе. Пальцы двигаются выверенно — ровно настолько, чтобы не причинить боли, но ритм всё равно неумолимый, выбивая из головы всю эту чушь про друзей, о которой она так отчаянно кричала в цирке. Про доверие. Про то, что когда-нибудь сможет его понять. Они никогда ими не были и не будут. Помни мычит и может только беспомощно дышать ртом, сжимаясь вокруг его бёдер дрожащими в бешеной лихорадке и не удобной позы ногами. Руки силой сцеплены им же за спиной, чтобы она не могла его ещё раз ударить: — Д-Джекс, не... — Я сказал: повтори, Помни. — он зол. Полностью выведен из себя ею же, и теперь за это доводит до сумасшествия, растягивает пальцами, с нажимом на сладкую точку. Не даст нужного пока она не ответит. Пока не попросит. Комбинезон мешает, скатываясь по предплечьям девушки, и Джекс внутренне материт его цельность: ткань впивается в кисть, и ему приходится с усилием её оттягивать, чтобы обеспечить себе лучший доступ. Это не было нежностью, деликатной близостью, к которой, скорее всего, привыкла Помни вне цирка. Это было режуще и ломающе, как края разбитого стекла под ногами, спонтанно и спутанно в моток нервов, и ещё чертовски неудобно: её спина всё время норовила съехать по стене, и девушку приходилось прижимать к себе плотнее — потому что руки заняты. Он врывается в рот новым поцелуем — жадным, почти нервным, — и сразу же ловит этот вкус. Малина. Концентрированная, густая, как сироп, сладкая до ломоты под языком. Словно он не целует её, а пьёт, глоток за глотком, не в силах остановиться. Он не знает, почему Помни пропитана этим запахом — будто соткана из него целиком, до последней мысли, до самой кожи. Не знает, почему этот мир вообще допускает такие ощущения, такие вкусы, такую близость. Но знает одно: тормозов больше нет. Теперь, попробовав, он хочет всё. Поцелуй становится глубже, настойчивее, как если бы он пытался добраться до самого источника — до того, откуда этот вкус рождается. Сладость оседает на губах, на языке, кружит голову, превращаясь в пьянящий жар, от которого мутнеет сознание и хочется ещё. И ещё. До конца. Язык скользит по её, отдавая ещё один разряд, пока трахает пальцами, заставляя содрогаться всем телом. Он уже знает, что именно так ей нравится сильнее всего. Замедляется, держит на грани, ощущает, как она вот-вот сорвётся, но не даёт нужного. Демоны будто затаились вместе с ним: голодные, жадные, ждут пищи. — Ну же… попроси меня ещё раз доставить тебе удовольствие, выстони моё имя вот так, а потом заикнись про друзей, — он сам на излёте, дышит тяжело и зло; от их противостояния, от собственного безумия, которое теперь на двоих, потому что это конечная. Дальше — только обрыв. И они падают. Улыбается в нежную, разгоряченную кожу лица, так близко и влажно. Ищет цветной взгляд, пульсирующий, яркий, раскалённый до предела от нездорового наслаждения. Он твёрд настолько, что это причиняет боль, но сейчас — важность донести. Объяснить. Вдолбить каждое слово. Каждое — жёсткий, рваный выдох, с показательным толчком руки: — Посмотри мне в глаза и скажи, что мы дружим. Так ведь, Помни? Её накрывает удушающей волной — стыд вперемешку с экстазом от той несдержанной, шипящей грязи, что он вдавливает ей в ухо. От каждого слова и движения внутри всё сжимается и тянет, так хорошо, до дрожи. — Давай, расскажи мне про то, какая мы хорошая команда. Помни всхлипывает, когда горячий язык парня коснулся мочки уха, оставляя огненную дорожку. Он будто знает чем отвлечь, как увести её прочь от мыслей. Как глупо было верить, что они смогут стать друзьями. Какой же дурой она была, не видя очевидного. Или просто не желая его видеть. Все ниточки сходятся к тому, что он так старательно прятал за насмешками и контролем. То, от чего он так сейчас разочарован, и почему его так ведёт. Почти смешно. Это не чувства — по крайней мере, он не позволяет назвать это так. Он не хочет, чтобы она даже смотрела в ту сторону, где может появиться что-то настоящее. Здесь есть только напряжение, только притяжение, только эта тёмная, неустойчивая ярость, от которой трудно дышать. Вспышка, резкая и яркая, как спичка в темноте. Мол, сгорит — и оставит после себя лишь запах дыма. Это ошибка. Он ошибается. Их связь с самого начала сложнее, чем ему кажется. Скашивает взгляд, чтобы словить его собственный, и Джекс почему-то не видит в них ничего из ожидаемого, только... ...только неожиданное доверие. Сквозь удовольствие оно проступает в едва подрагивающих мокрых ресницах, бьёт пониманием. Они оба сбиваются с дыхания, когда глаза встречаются. Парень остановился, почти впадая в ступор. Помни тянется к нему сама, выгибая спину и, подстраиваясь под его ритм, тихо выдыхает в губы едва слышное, такое неожиданно нежное, успокаивающее злых бесов, не разрывая взгляда: — П-пож-жалуйста, Джекс. Его замыкает. И вместе с ним — всё пространство между ними, сжимаясь до болезненного, тесного слишком близко. Это не та реакция. Совсем не та. Не то, сука. Она снова его переиграла — легко, почти не глядя. Он давил, пытался сломать, вжать, выжечь из неё любую иллюзию, доказать, что он ей не подходит. У него — демоны и привычка тонуть в саморазрушении, у неё — тепло и открытость. Джексу в этом месте делать нечего. Права была Рагата насчёт него — он портит Помни. И всё равно его злость, боль, все эти разрозненные внутренние звери вдруг… затихают. Без борьбы. Без усилия. Щёлк — и тьма гаснет, как старый, треснувший экран. И вместо неё поднимается что-то другое. Медленно. Подло. Тепло. Не желанное — и оттого особенно предательское. Не горячка злости, не азарт, не тупая похоть. Это тепло тянется глубже, цепляет нерв за нервом, заставляя забыть, зачем он вообще начал. Что-то чужое. Что-то слишком близкое. Что-то, от чего сбивается дыхание и хочется либо шагнуть назад, либо — наоборот — сократить это расстояние до нуля. Забытое. Похороненное. Чувственное. То, от чего он всегда бежал, как от огня. И которое сейчас жжёт куда сильнее. — Пожалуйста... — девушка утыкается ему в щёку, скользит горячим дыханием по взмокшей коже. Снова ищет контакта: внизу, губами, всем телом. — Пожалуйста. Мх-х. Пожалуйста, Джекс... Для него это слишком. Давит на кнопки, словно уже знает. Знает, как действует на него. И больше нет возможности противиться. То, что бяло желанием становится необходимостью. — От-пусти… руки… дай… м— Парень обрывает её на полуслове — новое движение задевает что-то глубоко внутри, и Помни вздрагивает всем телом. Глаза широко раскрываются, когда до неё наконец доходит: он не собирается останавливаться. Когда тельце под ним начинает мелко дрожать, сжимаясь вокруг пальцев, и он узнаёт этот момент безошибочно. Она уже на грани. Ему хватает всего нескольких движений — нарочно растянутых, мучительно точных, — прежде чем он глушит её сорвавшееся освобождение, прижимаясь сильнее, не оставляя ни пространства, ни шанса уйти от ощущений. Её накрывают конвульсии — острые, волнами, от той беспощадной интенсивности, с которой он ведёт её до самого края, удерживая там, вытягивая каждую секунду, каждый обрывок чувства до последнего. Они почти оседают на пол — потому что сил больше ни у кого не осталось. Всё будто выключается разом. Джекс прижимает к себе задыхающуюся, ещё не до конца вернувшуюся в себя девушку, слишком крепко, почти отчаянно — словно она единственное, что удерживает его от падения. Как будто если отпустит, рассыплется сам. Ему вдруг до боли хочется быть для неё правильным. Целым. Идеальным. Это желание впервые не просто мелькает — где-то там, на периферии бывших приключений, — оно выворачивает нутро, цепляет под рёбрами, оставляя после себя пустоту и стыд. Потому что он знает: не умеет. Не так. — Джекс… Имя звучит тихо, почти невесомо. Помни приоткрывает глаза, словно нащупывая его состояние интуитивно, чувствует эту странную, непривычную растерянность. А кролика медленно накрывает осознание что он натворил. Девушка тянется ближе, касается губами украдкой — жест короткий, тёплый, настоящий. И его ломает. Режет до хруста внутри. От вины, от того, что наговорил ранее в пылу ссоры, от того, что сделал… не так всё должно было произойти. Он перешёл черту, за которую не следовало выходить. Джекс наклоняется к ней, зажмуривается, будто не в силах вынести нахлынувшие эмоции. — Прости… — судорожный вдох сбивает голос, слова вырываются сами, рвано, без защиты. — Прости… Она не отстраняется. Наоборот — обнимает крепче, будто закрывает его от всего мира. — Всё хорошо… всё хорошо… — шепчет в ответ, снова и снова, пока эти слова не становятся почти правдой. И больше не _слышать_ её не выходит, хоть всё и протестовало против. Пара сидит так ещё какое-то время — дыхание выравнивается, напряжение постепенно отпускает, мир возвращается на свои места. Просто молчат, потому что сложно. Это не то, что можно легко обсудить, но и бежать от этих чувств теперь не было смысла. Кролик прислушался к тишине их ниши, в которой звучали лишь дыхание и удары сердец, ощущая тонкий трепет. И только сейчас пришло понимание: их мог увидеть и услышать кто угодно, но, если честно, ему было всё равно. Чем там заняты другие — вообще плевать. Не ищут — и хорошо. — Так что там насчёт друзей? — Джекс всё-таки не удерживается, хмыкает — для него вся эта уязвимость слишком непривычна. Ему в ответ прилетает тихий смешок прямо в ухо. — Заткнись, — бурчит она и несильно толкает его в плечо. — Ты невозможный. — Ага, — тихо смеётся он, сам себе не веря. Джекс действительно начал замечать за собой вещи, которые раньше считал странными. Только теперь это были паузы вместо привычной резкости. Тепло там, где раньше была только насмешка. Желание не бежать, не ломать, а остаться. И на этот раз — попытаться сделать всё правильно, а не так, как у него обычно выходит. Он не знал, как с этим быть. Эти изменения пугали — своей искренностью, уязвимостью, непривычной тишиной внутри. Но всё же… порой они были не так уж и плохи. Особенно когда рядом была она. Его Метаморфоза.