Король [La fin de la guerre éternelle]

Прошли десятилетия с той поры, как в «Лабиринте» случилась резня. Прошли века с той ночи, когда юного Хонджуна продали в рабство бессмертия. Его правление, начавшееся с кровавого переворота, давно превратилось в железную, безрадостную вечность. Он строил империи и рушил их, сеял страх и пожинал ненависть, в том числе свою собственную. И сквозь все это время, как призрак, как тихая боль, шел рядом Пак Сонхва. Не подданный, не любовник в привычном смысле. Нечто большее и более трагичное — зеркало, свидетель, палач и спаситель в одном лице. Тронный зал в небоскребе был пуст. Черный мраморный пол отражал холодный свет полной луны, льющийся с неба через панорамное окно. Трон, вековой символ власти, больше не пугал. Он просто казался уродливым куском камня. Рядом с троном стояли двое. Один из них сжимал в руке копье, а другой был пронзён. Копье из закаленного серебра и ясеня, оружие древних охотников, насквозь проходило грудь Хонджуна, выходя из спины. Его держал Сонхва. Лицо древнего вампира было искажено ужасом и пустотой, будто его разум лишь сейчас прорвался сквозь толщу чужой, насильственной магии, что сковала его волю. Копье дрожало в его руке. Хонджун, напротив, был спокоен. Черная, густая кровь медленно расползалась по его белоснежной рубашке, когда-то дорогой, а теперь простой и поношенной. Он смотрел на Сонхва, и в его глазах, вечно полных бури, наступил штиль. Бесконечная усталость и осознание скорой свободы.. — Ты совсем не изменился, — произнес Хонджун, и его голос, тихий и хриплый, прозвучал как ласковый укор. Он с трудом поднял окровавленную руку, пальцы дрожали, но движению была присуща странная нежность. Он коснулся ладонью бледной, холодной щеки Сонхва, оставив алый мазок на фарфоровой коже. — Все так же прекрасен. Как в ту ночь в книжной лавке. Как в ту ночь… когда ты впервые коснулся моего лица. Глаза Сонхва, обычно теплые и понимающие, расширились от осознания. Он моргнул, будто выныривая из глубокой воды. Воспоминания, его собственные, пробивались сквозь чарующий туман, что поработил его волю. Он видел себя — марионетку в руках врагов Хонджуна, тех, кто решил, что Король-Призрак засиделся на троне. Он видел, как его собственные руки подняли копье, как он с силой, помноженной на отчаяние, вонзил его в того, кто… Он сжал рукоять копья так, что костяшки пальцев побелели. Звук, похожий на стон, вырвался из его груди. — Повелитель… — прошептал он, и в этом слове не было ни подобострастия, ни насмешки, только ледяной ужас. — Что… что я наделал? Слезы, которых Сонхва не проливал столетиями, навернулись на его ресницы и покатились по щекам тяжелыми, чистыми каплями. Они падали на лицо Хонджуна, смешиваясь с пылью и кровью. Вампир на троне слабо, по-юношески улыбнулся, как будто эти слезы были долгожданным дождем после века засухи. — Постой, мой герцог, — шепнул Хонджун, и в его голосе прозвучала прежняя, властная интонация, но лишенная гнева. Полная лишь просьбы. Он уперся рукой в подлокотник трона и начал подниматься. Раздался ужасающий, влажный звук разрывающейся плоти, когда древко копья двигалось внутри раны. Черная кровь хлынула обильнее. На лице Хонджуна не дрогнул ни один мускул. Боль была ничем по сравнению с вечностью его существования. Собрав последние силы, он ухватился за шею Сонхва, не чтобы задушить, а чтобы опереться, и притянул его ближе, прижавшись окровавленным лбом к его холодному лбу. Дыхание Хонджуна было прерывистым, пахнущим железом и смертью. — Мой герцог, — вновь зашептал он горячо, страстно, как когда-то в пылу их темных, запутанных игр. Черная кровь выступила у него из уголка рта и потекла по подбородку. — Мой герцог, молю вас… Убейте меня… В этот раз, убейте меня. И тут слезы, настоящие, горькие слезы отчаяния, наконец навернулись на глаза самого Хонджуна. Он всхлипнул, по-детски, беспомощно, и вцепился пальцами в длинные серебряные пряди волос Сонхва, будто ища в них опоры. — Черт тебя дери! — внезапно выкрикнул он, и в его голосе вновь вспыхнула знакомая ярость, но на этот раз направленная не вовне, а внутрь, на самого себя. — В этот раз возьми ответственность и убей меня! Сделай это! Сонхва смотрел на его лицо, искаженное болью и мольбой, и его собственное сердце, давно не бившееся, словно разорвалось на части. Перед ним проплыли воспоминания — не сегодняшние, а вековой давности. Он, молодой аристократ, стоящий в стороне в мраморном зале. Он видит, как над смертным мальчиком с глазами полными огня издеваются, ломают, превращают в чудовище. Он ничего не делает. Потом он видит этого же мальчика, уже вампира, в ярости убивающего их старого правителя и занимающего его трон. Он снова ничего не делает. Он только наблюдает. Он трус. Его лицо исказила гримаса невыносимой боли. Он отпустил одну руку с копья и его пустая, дрожащая ладонь коснулась мокрой от слез и крови щеки Хонджуна. — Я не могу… Я… Я трус, мой повелитель… Я всегда был им, — голос Сонхва сорвался на шепот, полный самоедства и стыда. — Пак Сонхва! — рык Хонджуна прокатился по залу, но в нем не было угрозы, только отчаянная, исступленная мольба. — Я приказываю!! Убей меня!! Убей меня, ты отродье! Последний приказ твоего короля! — НЕТ! — Сонхва закричал в ответ, отчаянно тряся головой. Слезы текли по его лицу ручьем, смывая кровь Хонджуна. Он не мог. Не мог снова стать орудием его смерти. Не мог лишиться этого сложного, мучительного, единственного света в своей вечной ночи. — Я не могу потерять тебя снова! — Да… — голос Хонджуна внезапно смягчился, стал убаюкивающим, полным бесконечной нежности и скорби. — Прошу тебя, моя любовь. Пожалуйста. И прежде чем Сонхва успел что-то сказать, Хонджун потянул его к себе и поцеловал. Это был поцелуй, полный вкуса крови, соли слез и прощания. Он пачкал и без того алые от крови губы Сонхва еще сильнее, ставя на них свою последнюю, трагическую печать. Сонхва замер. Потом его плечи обмякли. Он прикрыл глаза, приняв неизбежное, и осторожно, с нежностью, которую хранил в себе все эти годы, наклонился, укладывая обессилевшего Хонджуна обратно на холодный трон. — Я… Я понял тебя, — прошептал он, и его голос был похож на звук ломающегося стекла. — Прошу… прости меня. Он разжал пальцы, и древко копья осталось торчать из груди Хонджуна. Сонхва сделал шаг назад, затем еще один. Он повернулся и пошел прочь, его шаги гулко отдавались в пустом зале. Из-за дверей сразу послышались крики, голоса охраны, вассалов: «Герцог! Что случилось? Почему ты не слушаешь приказа? Добить его!» Но Сонхва уже не слышал. Он шел по коридору, и в его ушах звучал лишь голос Хонджуна: «Убей меня человеком». Он вернулся через несколько минут. Его простые одежды были забрызганы темной кровью — кровью тех, кто посмел использовать его как оружие и теперь пытался завершить начатое. На его лице не осталось и следа сомнений. Только решимость и бездонная, тихая скорбь. Он подошел к трону. Хонджун лежал, слабая улыбка играла на его окровавленных губах. Он смотрел на балкон, залитый светом яркой, почти жестокой луны. — Я давно хотел… к ним, — тихо сказал Хонджун, не глядя на Сонхва. — К семье. К тем, кто умер, когда я был человеком. Я любил тебя… несмотря ни на что. Несмотря на то, что ты был одним из них. А я… я всегда мечтал о конце. Сонхва опустился перед троном на колени. Он нежно взял лицо Хонджуна в руки и поцеловал его снова. Медленно, бережно, словно запечатывая в этом поцелуе все несказанное, все годы боли и странной, исковерканной любви. Когда он отстранился, его взгляд был полон такой боли и такого сожаления, что, казалось, одного этого взгляда хватило бы, чтобы убить. — О, Боже… — слабо усмехнулся Хонджун, и новые слезы потекли по его щекам, проподая в ладонях, что так нежно держали его лицо. — Не смотри на меня так. Все хорошо. Он поднял тяжелую, обессиленную руку и положил ладонь на щеку Сонхва. Тот прильнул к ней, закрыв глаза, и тихо всхлипнул, как ребенок. — Я не думал… — прошептал Хонджун, его взгляд терял фокус, блуждая по лицу Сонхва, — что у смерти будет такое… красивое лицо. Прости меня, Сонхва… за все. — Не извиняйся, — голос Сонхва был тверд. — Я всегда знал, что этот день наступит. Я видел эту боль в тебе с первой встречи. — Прости… что убил тебя тогда… — продолжил Хонджун, словно не слыша. — Хотя… ты стоишь здесь, передо мной. Как? — Люди, — просто ответил Сонхва, проводя пальцем по его брови. — Те самые, среди которых я жил. Они нашли мое… тело. После той ночи, когда ты в ярости убил меня. Они использовали древние артефакты, знания, которые не должны были иметь. Вернули. Не совсем таким, но… вернули. Они были хуже любых охотников. Более жестокими в своем «спасении». Хонджун слабо рассмеялся, и смех его перешел в кровавый кашель. — Прости. Кто же знал… что люди окажутся намного хуже, чем вампиры. Вы… вы хотя бы любили меня. В своем уродливом, вампирском смысле. Сонхва ответил слабой, печальной усмешкой. — Нет, мой повелитель. Мы все монстры. Каждый по-своему. И теперь… — он наклонился, вновь прижавшись лбом к его лбу, — прошу тебя. Умри. Но умри не как король вампиров. Умри человеком, Ким Хонджун. Пусть тот мальчик, которого продали, наконец обретет покой. Хонджун замер. Потом медленно кивнул, и его тело сотрясло от беззвучных рыданий, в которых смешались горечь и облегчение. —Да… — выдохнул он. — Убей меня, чертово отродье. Выполни свой долг. Дай мне свободу. Сонхва с нежной, прощальной улыбкой посмотрел в его глаза — глаза, которые наконец-то утратили бремя веков и снова стали просто глазами юноши, усталого и жаждущего мира. — Спи спокойно, — прошептал Сонхва. Он положил одну руку на лоб Хонджуна, а другую — на его сердце, рядом с древком копья. Он закрыл глаза, и из его пальцев, из самой его сути, полился мягкий, золотисто-белый свет. Это была не вампирская магия тьмы, а нечто древнее, чистое, позаимствованное у самой жизни, которую он так долго наблюдал. Свет обнял тело Хонджуна. И началось сожжение. Но не адское пламя, превращающее вампира в пепел. Это было мягкое, очищающее сияние. Оно пожирало не плоть, а проклятие. Оно стирало с души Хонджуна клеймо бессмертия, слой за слоем, год за годом, век за веком. Под этим светом чернеющая рана начала светлеть. Острые клыки сократились, став обычными зубами. Бледность кожи сменилась теплым, живым румянцем, а затем… начала таять, как воск. Хонджун не кричал. Он смотрел на Сонхва, и в его глазах не было боли. Только благодарность и любовь. На его губах застыла последняя, настоящая, человеческая улыбка. — Спасибо… — успел прошептать он, прежде чем свет поглотил его полностью. Через мгновение свет угас. На троне не было ни тела, ни пепла. Лишь легкое сияние пылинок, танцующих в лунном свете, и серебряное копье, упавшее со звоном на камень. Сонхва опустил руки. Он стоял на коленях перед пустым троном, не двигаясь. По его лицу текли безмолвные слезы. В тишине зала его голос прозвучал тихо, но отчетливо, обращенный к ушедшей душе, к пылинкам, уносимым невидимым дыханием вечности: — Найди свое место там… Мой прекрасный человек. И впервые за всю свою долгую, долгую жизнь, Пак Сонхва, древний вампир, любивший людей, остался совершенно один. Но в этой пустоте наконец-то воцарился покой. Покой для того, кого он любил. И это было его последней, самой большой жертвой и самым великим даром этому миру.