Clouds. Volume One(1938)

…I know Let them not weep, let them know that I'm glad to go

Billie Holiday «Gloomy Sunday»

1

Горло сжалось в тиски, грудная клетка, и без того ноющая, превратилась в капкан. Он судорожно рванулся, пытаясь втянуть хоть глоток, но вместо этого издал короткий, влажный, ужасающе беззвучный хрип. Глаза расширились от паники. Пальцы вцепились в грубую ткань одеяла, вытягиваясь в немой мольбе. В глазах поплыли тёмные пятна, сливающиеся с тенями в углах мансарды. — Чонин? Дверь распахнулась. В проёме застыла силуэтом мать, и она ахнула, увидев, как шестилетний мальчик пытается сделать вдох, но безуспешно. Она ринулась, подошвы её стоптанных туфель отчаянно били по полу. — Дыши! Боже, дыши, слышишь меня?! Её руки, шершавые от щёлока и холода, впились в его плечи, тряся с силой, от которой хрустнули позвонки. Но тряска сработала. Воздух, колючий, как битое стекло, ворвался обратно в горло, разрезая всё на своём пути. За первым вдохом последовал второй, и на третьем начался кашель — глухой, разрывающий, булькающий. Он согнулся пополам, давясь. Мать подхватила его, прижала к себе, и он чувствовал, как бешено стучит её сердце где-то у него в виске. — Всё, всё, я тут, я тут... — бормотала она, но голос её срывался, превращаясь в нечленораздельный шёпот. Она одной рукой держала его, а другой тянулась к комоду, где лежал сложенный вчетверо, уже не первый раз использованный носовой платок. Поднесла к его губам. Ян откашлялся. На выстиранной до белизны, но посеревшей от времени ткани расплылось алое пятно. Яркое, как маковые лепестки. Они оба замерли, глядя на него. Тишина вернулась, но теперь она была взрывоопасной, наполненной этим цветом. По щекам покатились слезы… Она прижала его окровавленный платок к своей груди, будто пыталась спрятать улику, и закачалась из стороны в сторону с ним на руках, как с маленьким ребёнком.

2

Это случилось еще утром двадцать девятого июля 1938 года. В Монреальской больнице «Cœur»(«Сердце»). Располагалась она недалеко, но и не близко от небольшой деревушки, и поэтому из открытых форточек больничных окон можно было услышать крики и вопли радостных детишек, играющих в разбойников и в подобие их. Непосед и в больнице было предостаточно. Не раз медсестрам попадались дети, ворующие белый свежий хлеб из столовой на первом этаже. Но медсестры их не ругали. Еда была тут не очень аппетитной, так что для детей единственная еда на завтрак, обед и ужин — это хлеб. Мягкий, пышный, ароматный. Но все же есть то, что положено для организма нездоровых детских душ, приходилось. Боль была его самым верным другом. Она не предавала, как родители, уставшие от вида белых простыней. Не лгала, как врачи, говорившие о «хороших шансах». Боль была честной. Она жила у него в груди колючим, живым комком, расширялась с каждым вдохом, напоминая: Я все еще с тобой… Мальчик по имени Ян Чонин, приехавший сюда ровно семь лет назад, открыл глаза. Ему снилось одно и то же: задыхается маленький мальчик, мама пытается успокоить его, гладя по голове, по щекам катятся слезы… Весь этот кошмар обрывался на моменте, когда мальчик делал вдох. Кто же этот мальчик? Чонин не знал. После приезда сюда он забыл всё. Он забыл свое безобидное детство, которое закончилось в 1931 году. Он забыл голос родной матери. Он забыл голос родного отца. Он забыл своих родителей. Он не знает, где они и что с ними. Разлука. Он будто взаперти, хотя так и есть… Все дети боятся в один день потерять своих родителей. Для ребёнка родители — это не просто мама и папа. Это целый мир, основа, небо и земля. Конечно, бывают и другие родители — жестокие, равнодушные, те, кого хочется забыть. Но в нежном возрасте, когда мир ещё не познан, а сердце открыто, дети почти всегда склонны идеализировать тех, кто дал им жизнь. Родители кажутся сильными, добрыми и вечными, как сама жизнь. Они — главный щит от всех бед, и пока этот щит на месте, мысли о конечности всего сущего, о тёмном и тихом конце не приходят. Ребёнок, чьи родители живы и рядом, почти не думает о смерти. Ему это не надо. Его мир ещё целостен, он защищён самой природой этой связи. Но стоит этому щиту рухнуть, исчезнуть или стать хрупким, как стекло, — и мир трескается, впуская холодный ветер одиночества и того самого страха, что лежит в его основе. Страха небытия. Зачем думать о смерти, когда у тебя впереди огромная дорога, двигающаяся всегда вперед и никуда больше? Дети каждый день уделяют свои дни прогулкам: они воруют яблоки и убегают на поле, они плетут венки из полевых цветов, они радуются природе и жизни. А Чонин уже с восьми лет понял значение слова «смерть». Когда родители привезли его в эту больницу, они сказали: — Чонин, здесь тебе будет намного лучше… просто надо подождать, — это сказал папа, сдерживая слезы. Мама смотрела на него, глаза ее были красные от нескончаемых слез. Мальчик лет шести, маленького роста, он должен радоваться жизни, но чтобы он радовался, ему придется пройти много чего. — Доброе утро! — раздался спокойный голос медсестры Агаты. Чонин повернул голову. Девушка лет двадцати трех, одетая в белый халат и фартук такого же цвета, и шапочку на голове. Она подошла к постели Яна и спросила: — Как ты себя чувствуешь? Голос был спокойный, как у ангела. Чонин приподнялся, слабо простонав. Протер глаза. — Температура была. Долго уснуть не мог… — ответил он и зевнул, закрыв рот рукой. Медсестра посмотрела на него с сочувствием. Уже семь лет так мучается, а так спокойно говорит. Привык, наверное. Хотя как к такому можно привыкнуть? Непонятно. — А сейчас всё хорошо? Температуры нет? — спросила она, прерывая тишину. — Да, температуры нет. Но чувствую, будто лоб горячий, — сказал Ян, поглаживая лоб. Медсестра коснулась его лба. — Холодный. Не горячий, — сказала она. — Вообще, я хотела сказать, что тебе надо пойти к доктору Вэнсу. Он хочет с тобой поговорить насчет твоих анализов, которые ты сдавал три недели назад. А потом иди на обед. — Прямо сейчас? — спросил Чонин, почесав затылок. — Оденься, заправь постель, умойся и можешь идти. У него пока что приемов никаких нет, поэтому можешь зайти в любое время. Он работает до девяти вечера. Чонин кивнул. Медсестра встала с кровати и начала идти к выходу, но… — Миссис Клэрмонт… Девушка обернулась, посмотрев на мальчика. — Спасибо, что заботитесь обо мне, — продолжил Чонин. — Я очень благодарен вам за это. Порой вы заменяли мне маму, которую я уже седьмой год не вижу. Он подошел к девушке и обнял ее. Агата заботилась о нем гораздо больше из-за того, что другие дети не болели так серьезно, как Ян Чонин. Она улыбнулась и обняла его в ответ. У нее не было ни своих детей, ни любящего мужа. Ян Чонин впервые появился в ее жизни, когда ей было шестнадцать. Тогда Агата ушла из дома после того, как ее отец, овдовев, спился и не мог прожить без алкоголя и дня. Шестнадцатилетняя Клэрмонт устроилась подрабатывать в ту самую больницу — сначала уборщицей, но вскоре ее назначили санитаркой, а затем и медсестрой. Увидев шестилетнего Ян Чонина, она не могла сдержать слез. Ей было невыносимо жаль детей, которые сдают анализ за анализом, день за днем, а в итоге их тела находят покой на кладбище.

3

Эхом прокатилось по коридорам больницы хриплое, пронзительное карканье вороны, сорвавшейся с выжженной ветви старой акации. Лето в тот год стояло странное — не жаркое, но и не прохладное, какое-то удушливое, словно сама природа застыла в тяжком ожидании. Чонин шёл по больничному коридору, и его босые ноги (туфли он забыл в палате, да и не до них теперь было) ступали по липкому линолеуму, оставляя едва заметные влажные следы. Пробегали детишки, играющие в догонялки. Ребята лет одиннадцати сидели на подоконнике и разговаривали о чем то своем. Девочка, чьи волосы были заплетены в две косички, читала книжку какого-то датского сказочника. Чонин смотрел на них, словно изучая. Прохожие смотрели на него косыми взглядами, точнее… на него голые стопы, слегка посмеиваясь и перешептываясь. Но ему было все равно.  Из открытого окна тянуло тяжёлым, неподвижным воздухом — спёртым, больничным, смешанным с запахом лекарств и дешёвой еды из столовой. Где-то вдалеке, за больничным садом, темнел лес — угрюмый, будто придавленный зноем, с тёмными стволами сосен, похожими на застывшие столбы дыма. Ян остановился у окна. За стеклом, на раскалённом подоконнике, сидела ворона — та самая, что каркала минуту назад. Она была крупной, с сизым отливом на взъерошенных перьях, и её чёрные, блестящие глазки смотрели на мальчика с каким-то почти человеческим вниманием. — Уходи, — прошептал он. Но птица не улетала. Она лишь повернула голову набок, будто спрашивая: А куда? Ты же сам никуда не денешься. В этот момент из-за угла коридора донесся сдавленный смешок. Показалась группа подростков, пациентов из хирургического отделения. Один, широкоплечий парень лет шестнадцати с перебинтованной рукой, узнал Чонина. Его глаза, маленькие и заплывшие, сузились. — О, гляньте-ка, Астматик сам на прогулку выбрался! — громко, нарочито процедил он, и его голос гулко разнёсся по коридору. — Что, опять в свой туберкулёзный барак плетёшься? Дышать на нас будешь? Ян попытался пройти мимо, уткнув взгляд в пол, сжавшись внутри. Но парень шагнул вперёд, перегородив дорогу. — Ты что, язык проглотил? Или ворон считать научился? Говорят, они чуют, где мясо тухлое, — фыркнул Эрвин, подступая ближе. — На тебя, я смотрю, целая стая слетелась. В груди у Чонина что-то ёкнуло, холодная волна страха сменилась внезапным, острым жаром.  — Тебе слова не положены? — он тыкал пальцем в его грудь. — Ты же тут скоро сдохнешь, нам сестра говорила. Место зря занимаешь. Чонин поднял голову. — Отвянь, Эрвин. — Ого, огрызается! — захихикал парень, и его приятели подхватили смешок. — Маленький, а гавкает громко. Думаешь, раз тебе скоро конец, то всё можно? Ян чувствовал, как по спине бегут мурашки, а горло сдавил ком. Но слова вырвались сами, тихо и чётко: — Лучше мой конец, чем твоя тупость. Её, я смотрю, ничем не вылечишь. Лицо Эрвина исказилось. Шутливая злость в его глазах сменилась мгновенной, животной яростью. Он резко вцепился рукой  в воротник Чонина, скомкав тонкую больничную рубашку. — Ах ты, щенок сопливый! Я тебя знаешь, что сдела… Ян почувствовал, как его отрывают от пола, затхлый воздух с запахом пота и лекарств ударил в лицо. Он зажмурился, готовый к толчку, к удару. — Что здесь происходит?! Голос прозвучал резко и властно, как удар хлыста. Из двери кабинета вышла женщина-врач в белоснежном, идеально отглаженном халате.  — А ну-ка прекратили! Её лицо, обычно спокойное, было теперь жёстким, а глаза за стеклами очков холодно сверкнули. — Эрвин Торрес, отпусти его сию же секунду! Или ты хочешь к основному лечению добавить неделю в изоляторе на хлебе и воде? Хватка ослабла. Эрвин швырнул Чонина от себя, но не отступил, тяжело дыша. — Он первый начал, миссис Андерсен! Оскорблял! — Мне всё ясно без твоих пояснений, — отрезала врач. Её взгляд скользнул по притихшим подросткам. — Все — по палатам. И если я ещё раз кого-то замечу в подобных «разборках», вопрос будет решаться на самом строгом уровне. Понятно? Под негнущимся, стальным взглядом группа быстро растворилась, поспешно зашаркав тапками по коридору. Миссис Андерсен повернулась к мальчику, который стоял, поправляя помятый воротник, стараясь не смотреть ей в глаза. — Ты в порядке? Иди в палату. И больше не провоцируй. Ты же понимаешь, в каком ты состоянии. Он кивнул, не в силах вымолвить ни слова, и поплёлся дальше, чувствуя на спине её тяжёлый, оценивающий взгляд.

4

— Здравствуйте мистер Вэнс, можно? — Здравствуй Чонин, конечно проходи. Кабинет врача дышал затхлостью старых медицинских фолиантов. Пахло йодом, пылью и безнадёжностью, въевшейся в потертые дубовые стены за годы приёма больных. Чонин сидел на краешке стула, его тельце казалось ещё хрупче в этом душном пространстве. Доктор Вэнс сидел напротив, его седые виски, напоминающие пыль на переплётах книг, оттеняли бледность лица. Глубокие морщины у глаз говорили о годах, проведенных в этом кабинете. — Ну-с, рассказывай, жалобы есть?  Чонин поднял взгляд. — Как обычно: высокая температура, потею часто, кашель с мокротой. Впрочем, вы сами уже знаете. Доктор что-то записывал в небольшой блокнотик, а затем встал и подошел к полочке, где лежали разные папки. — Пришли анализы, которые ты проходил три недели назад, — в голосе доктора уже было слышно напряжение. Перед ним на столе лежал листок.   Обычный лист бумаги, белый, чуть пожелтевший по краям от времени, испещренный ровными черными строчками. Но для Чонина он казался теперь тяжелее всех медицинских томов, что стояли на полках.  — Чонин… — начал он. — Анализы подтвердили наши опасения.   Доктор что-то достал из папки, и теперь между ними лежал рентгеновский снимок, подсвеченный желтоватым светом настольной лампы. — Видишь эти затемнения? — палец доктора ткнул в несколько расплывчатых, но чётко различимых пятен. — Вижу, — ответил тот. — У тебя двусторонняя пневмония. В наших условиях мы не можем тебе помочь. Лечение здесь бесперспективно, — доктор Вэнс отложил снимок и взял другую бумагу.  Чонин молчал.   Его пальцы сжали подлокотники еще сильнее, суставы побелели, будто кость вот-вот разрежет кожу. В ушах стоял гул, нарастающий, как шум приближающегося поезда, но в голове не было ни одной связной мысли. Только одно слово, глухое и тяжелое, как колокольный звон над кладбищем:   Смерть. Смерть. Смерть. — Мы договорились с лечебницей «Серебряный клён». Там тебе будет спокойнее. Чистый воздух, уход. Врач что-то говорил про сборы, про автобус, который приедет за ним в полночь, про теплые вещи — мол, в том городе уже холодно. Ян вдруг заметил, что доктор не говорит «вылечат». Не говорит «поправишься». Только «будет спокойнее» — как будто речь шла не о человеке, а о старой больной собаке, которую нужно отвезти подальше, чтобы не мучилась на глазах у хозяев.   — Сколько? — перебил его Чонин.   — Сколько… что?   — Сколько мне осталось? Ян поднял глаза. Они были сухими, будто все слезы высохли еще до того, как успели навернуться.   Кабинет погрузился в тишину, нарушаемую лишь тиканьем настенных часов с потрепанным циферблатом. Доктор Вэнс не вздрогнул. Он лишь на долю секунды перевёл взгляд с бумаг на лицо мальчика.  — При таком развитии болезни и в условиях лечебницы — около шести месяцев. Возможно, восемь, если организм откликнется на поддерживающую терапию лучше, чем мы ожидаем. Но рассчитывать на это не стоит. Чонин не слушал дальше. В голове крутилась только одна мысль, навязчивая, как жужжание мухи у виска:   Я умру через полгода. И никто даже не сказал мне, как их прожить. Когда он выходил, медсестра Марта положила шершавую ладонь ему на плечо: — Держись.

5

Столовая больницы напитана ароматами готовки еды, вкусного хлеба и наполнена шумом мытья столовых приборов. Чонин сидел один за столиком, глядя на тарелку с едой. В тарелке был суп, а рядом лежал кусочек белого хлеба. По рекомендациям врача, при пневмонии надо есть супы на обезжиренном бульоне, а из мучных изделий — сухари. Чонин всегда ненавидел сухари. Они были слишком твердыми, так что при откусывании был риск поцарапать десну и задеть ноющий зуб. Поэтому он хлебал только бульон и весь день ходил с урчащим желудком. Иногда это его раздражало, но со временем это стало приносить ему спокойствие и облегчение. — Опять один сидишь? — раздался перед ним девчачий голос. Чонин поднял голову. Напротив него села девочка. — И тебе привет, Шарлотта, — сухо поздоровался он. Девочку звали Шарлотта Уилсон, простая девочка из маленького городка под Монреалем. По совместительству с Чонином — подруга. Подружились они, когда им было по 8–9 лет, так и до сих пор дружат. 2 августа 1933 года. Моя первая запись… Это был теплый день. Очень теплый. Я сидел на своем любимом месте — дряхлой скамейке, стоявшей возле старого тополя. Я сидел и смотрел на мандариновый закат, на солнце, на облака. Я смотрел, словно видел это в последний раз. Боль в легких проявлялась, но когда мое внимание было поглощено пейзажем, я ее совершенно не чувствовал. Иногда появлялись мысли: «А если я окажусь в раю, там будет то, что я видел на Земле?» Мое сознание вернулось, когда я услышал сзади себя девчачий крик. Вот такой: «Ай!». Я обернулся и увидел девочку. Она собирала камушки, которые, видимо, от карканья вороны упали на землю. Я ради интереса решил подойти. Подойдя, я сказал: «Помочь?». Она разрешила, улыбнувшись. Мы собирали камушки, параллельно разговаривая. Девочку зовут Шарлотта. Прекрасное имя. Она собирала камушки для ожерелья, чтобы подарить его матери. Камушки были обычными, простые и никому не нужные. Но узоры на них были красивы. Тогда почему-то я что-то почувствовал. Что-то тронуло мое сердце. Может… влюбился. БРЕД! Шарлотта спросила: — Почему ты не ешь? — Аппетита нет, — ответил Чонин. Шарлотта начала есть свою порцию, а он всего лишь смотрел на свой почти остывший суп. Тишина между ними длилась недолго. Шарлотта, прожевав пищу, заметила кое-что. — Ты только суп взял? Чонин посмотрел на нее. — Ну да, — помолчав, ответил он. — А что? Шарлотта возмутилась. — Что значит «а что»? Врач тебе говорил, что тебе надо нормально есть, а ты… — А какая разница? — Чонин тяжело опустился на скамью напротив, и дерево жалобно скрипнуло под его весом. — Через полгода всё равно... — Перестань! — она ударила ладонью по столу, отчего ложки звякнули, а чей-то недопитый стакан дрогнул, оставляя на скатерти мокрый круг. — Ты слышишь себя?! «Всё равно, всё равно...» Да ты уже умер, получается! Еще до того, как... Она резко оборвала себя, сглотнула и отвернулась к окну. Тишина между ними стала плотной, как туман. Чонин ковырял ложкой в супе, наблюдая, как Шарлотта сжимает и разжимает кулаки. Ее руки были удивительными — тонкие, с голубыми прожилками под кожей, почти прозрачные на свету, но при этом невероятно выразительные. — Прости, — наконец пробормотал он, чувствуя, как слова застревают в горле. — Я не хотел... Шарлотта встала со своего места и села рядом с Чонином, глядя на него понимающим взглядом. — Знаю, — она повернулась к нему, и ее лицо снова стало мягким, каким он привык его видеть. — Просто... просто не хорони себя раньше времени, ладно? Она слегка и неожиданно коснулась его щеки. Ее пальцы были прохладными и слегка дрожали, но прикосновение было удивительно нежным. Чонин замер, почувствовав, как по его спине пробежали мурашки, а в груди что-то ёкнуло — странно, тепло и тревожно одновременно. — Ты такой холодный, — прошептала Шарлотта. Ее дыхание пахло мятной жвачкой и чем-то лекарственным, горьковатым. — Совсем как... — Как те, кого больше нет? — закончил фразу Чонин. Девочка усмехнулась, убрав руку. — Иногда мне хочется прибить тебя за твой юмор. Чонин улыбнулся. Вдруг Шарлотта начала рыться в кармане своего халата и достала что-то маленькое, завернутое в салфетку. — Держи, — она развернула сверток, и в ее ладони оказалась засушенная фиалка с обломанным стеблем. Лепестки были смяты, но всё еще сохраняли слабый оттенок лилового. — Это... на удачу. Бабушка говорила, фиалки — для тех, кому нужно пережить зиму. — Но еще не зима, — удивился тот. — Ну всё же! — воскликнула она. — Бери! Он взял хрупкий цветок, боясь раздавить его пальцами. Фиалка была почти невесомой, но в ней чувствовалась какая-то странная, хрупкая сила — будто в этом засохшем растении осталась частичка жизни, упрямства, надежды. Шарлотта встала, поправила свой халат и вдруг улыбнулась — по-настоящему, впервые за весь вечер. — Может, весной... — начала она, но тут раздался резкий звонок, режущий воздух, как нож. Конец ужина. Шарлотта вздохнула, и ее улыбка стала грустной. — Ладно… Она ушла, оставив после себя легкий след своего запаха и тепло на его щеке, которое медленно рассеивалось в холодном воздухе столовой. Чонин сидел, сжимая в руке засохший цветок, и вдруг осознал, что впервые за долгие месяцы ему действительно не хотелось умирать. Перед тем как выйти, он увидел Марту — медсестру с вечно усталыми глазами. Она остановилась напротив него, скрестив руки на груди, и сказала коротко, без эмоций: — В десять вечера собирай вещи. В полночь тебя забирает автобус. Чонин кивнул, не в силах ответить. Когда ее шаги затихли, он остался один в пустой столовой. На столе перед ним лежал его блокнот, чуть приоткрытый — страницы были исписаны корявым детским почерком, с помарками и кляксами. На последней странице, в самом низу, стояли слова: «Ян Чонин. 13 лет. Самый упрямый мальчик в этой больнице. Никогда не сдается. Если читаешь это — помни, что кто-то верит в тебя. Лора.» Он осторожно провел пальцами по буквам, словно пытаясь ощутить след ее руки, затем закрыл тетрадь и сунул ее во внутренний карман пижамы, прямо у сердца. 

6

29 июля 1938 года… Моя вторая запись… Прошло почти пять лет с того, как была написана моя первая запись. Не могу молчать… хочу исписать бумагу очередным бредом. Мне жалко Шарлотту. Она была моим единственным другом здесь, а теперь я уезжаю и, наверно, больше не увижу её. Не услышу её голоса, не увижу её глаз, её улыбки, её лица… А что, если я её забуду? Что будет, если она забудет обо мне? Ничего?.. Разлука невыносима. Она может переживать её один раз, а я дважды. За окном скоро стемнеет, на часах почти полночь. Ещё тридцать минут и две секунды ждать. Не хочу уезжать! Не хочу! Капля слезы коснулась листа. Чонин держал в пальцах простой карандаш, который был влажным. Ладонь вспотела при написании слов. Каждая буква, слово, предложение были для него ножом в грудную клетку. Он по глазам видел, как Шарлотта, девочка, не знавшая печали и тоски и всего в этом роде, сейчас была серым облаком в небе. Он не хотел, чтобы она себя так чувствовала, не хотел её бросать. Не хотел, но Чонин с этим ничего не сделает. Наверное, там, куда его везут, будет хоть доля надежды на его поправку.

23:35

Чонин складывал свою одежду в ранец. Одежды было мало: одежда для сна, пара рубашек, несколько футболок и брюки на помочах. За дверью палаты раздался тройной стук. Тук-тук-тук. Чонин уже собирался класть свой блокнот с записями в ранец, но стук заставил его перевести внимание на дверь и сказать: — Да? Дверь открылась, и в коридоре стояла медсестра Марта. Она, как всегда, была одета в белоснежный халат, волосы были красиво уложены, но их скрывала медицинская шапочка. Она сказала: — Ты всё собрал? Автобус скоро приедет. Чонин смотрел на неё: — Не могу, — он промолчал, потом ответил: — Я не хочу уезжать. Не хочу бросать Шарлоту. И... Монреаль. Он мне как родной дом. Медсестра Марта вошла в палату и села на край его застеленной постели. — Послушай... Она взяла его блокнот и отложила его на подушку, взяв его правую ладонь в свою. — Я понимаю тебя. Ты не хочешь уезжать, все дети боятся новых спален, домов и городов. Даже стран. Потому что они боятся быть одинокими среди других людей, которых даже в лицо не знают. Но со временем ты привыкаешь, и на смену старому приходит новый дом, новые друзья. И... — А что, если я не хочу новых друзей? — перебил Чонин. — Что, если я хочу остаться и быть здесь? Я не хочу бросать свою единственную подругу. Никогда. Я всё равно умру, вот этого не избежать. Смерть всегда может найти момент убить человека. Я не хочу забывать Шарлоту... не хочу, чтобы она страдала... Марта сжала его ладонь, будто не собираясь отпускать. — Ты не забудешь её, и это правильно. Никогда нельзя забывать старых друзей, которые были тебе дороги, — она замолчала на мгновение и начала рассказывать: — У меня был друг, его звали Стивен. Мы с ним познакомились, когда нам ещё было по пять лет. Дружили, играли, как весёлые дети, радующиеся жизни. Но когда ему было шестнадцать, а мне пятнадцать, я узнала... у него была чахотка. Его увезли в лечебницу далеко от нашей деревушки. Я месяц ждала, два, год. А про него ничего не говорили... Тогда я думала, что он уже вылечился и живёт там, а про меня забыл. Но спустя три дня я уже стояла над его могилой... Я поклялась, что никогда не забуду его и нашу дружбу. И уже двадцатый год идёт, а я держу его в своём сердце. Чонин сам не заметил, как по его щекам покатились слёзы. — Сестра Марта... Он обнял её и дал слезам волю. — Простите меня... я не знал... Она улыбнулась и стала гладить мальчика по спине, успокаивая: — Ты не виноват, Чонин. Никто в этом не виноват, просто всякое бывает в мире. Человек просто может скрывать свои проблемы и болячки за своей добротой и улыбкой. Это жизнь, и люди все умирают, но по-разному. Обойти смерть невозможно: если не умрёшь от болезни, то умрёшь от старости... Ты понимаешь? Чонин отстранился, вытирая слёзы рукавом своей рубашки. — Да... я всё понимаю. Марта встала с кровати, поправляя халат. — Что-то мы засиделись. Пора выходить во двор. Чонин кивнул и взял свой блокнот, и положил его в ранец.

23:55

На улице собралась половина детей, врачей, медсестёр. Из главных дверей вышли Марта и Чонин с ранцем на спине. — Чонин! — крикнул знакомый голос. Шарлота подбежала к мальчику и крепко обняла его, и они чуть не упали на землю. Она заплакала, вцепившись, словно кошка в кору дерева. Чонин не понял, что произошло, и стоял как камень. — А… Шарлота, что случилось? — решил спросить он. — Не уезжай! Прошу тебя! Не оставляй меня здесь одну! — сквозь слёзы проговорила та. Чонин понял: не только он не хочет покидать это место, но и Шарлота не хочет оставаться одинокой. — Эй… ты чего? — он попытался её успокоить. Шарлота отстранилась, и в её лице Чонин впервые увидел то, как Шарлота дорожила их дружбой. Он впервые видел её в таком состоянии. Девочка просто боялась его терять, она боялась, и страх перешёл в истерику. — Чонин… — она попыталась успокоиться, а потом сказала: — Можно тебя поцеловать… на прощание? Чонин слегка улыбнулся и кивнул. Шарлота аккуратно подошла, и её солёные от слёз губы прикоснулись к губам Чонина. Она приложила свои ладони к его щекам, не прерывая поцелуй. Чонин ответил на поцелуй с такой же нежностью и прощанием. Им было всё равно на то, что их окружало. После того как они отстранились, к ним подошёл Сэм, знакомый Чонина с другого корпуса. — Эм… не хочу прерывать ваши поцелуи и слёзы, но автобус уже приехал. Действительно, автобус уже стоял.

00:01

Мальчик с мышечной дистрофией, его худые пальцы, обычно такие беспомощные, сейчас судорожно сжимали свёрток в клетчатой ткани, словно боясь, что его отнимут. Он протянул его Чонину. — Держи, — прошептал он. — Это от всех нас. Чонин развернул свёрток. Внутри оказались сломанный карандаш от Финна — его последний карандаш, который он так и не дорисовал; жестяная звёздочка от новогодней гирлянды, которую повар стащил со склада, чтобы украсить их ужин; выцветшая фотография столовой, где все они — Шарлота, Сэм, Аарон и Чонин — корчили рожи в камеру, будто смерть была всего лишь дурным сном. Эти предметы не стоили ни копейки, но были дороже золота — потому что за каждым стояли люди, которые, вопреки всему, решили, что он достоин чего-то большего, чем номер на карточке. Шарлота стояла в тени у выхода, кусая губу до крови. Её больничная пижама висела на худеньком теле, как на вешалке, а глаза, обычно такие живые — зелёные, с золотистыми искорками, — сейчас были пусты, будто кто-то выключил в них свет. Она держала что-то за спиной, и по тому, как дрожали её пальцы... — Ты... — она сделала шаг вперёд, затем резко обернулась к Сэму. — Ну давай же, скажи ему! Сэм вздохнул, поправив очки: — Она три часа репетировала перед зеркалом эту дурацкую речь, а теперь... — Заткнись! — Шарлота толкнула его коляску, затем резко повернулась к Чонину. — Просто... — Она сглотнула ком в горле. — Возьми ещё это. Она сунула ему в руку маленькую коробочку из-под таблеток. Внутри лежали пять сахарных пакетиков из столовой — их Шарлота собирала неделями, пряча под подушку; пустая ампула от лекарства — «на память о нашей прекрасной больничной дружбе», как она говорила; высохший цветок из вазы в холле, который она украла в день его рождения; и кусочек бумаги с надписью «Коллекция Шарлоты Уилсон. Для Ян Чонина». Гудок автобуса разорвал ночную тишину. — Не забывай меня… — сказала девочка. — И ты меня. Чонин шагнул к двери автобуса и посмотрел в последний раз в глаза, которые больше не увидит. Он улыбнулся и зашёл в салон. Сев в самый конец автобуса, он посмотрел в окно. Медсестра Марта… Медсестра Агата… Доктор Вэнс… Сэм… Шарлота… Чонин видел их в последний раз и, наверное, никогда больше не сможет их увидеть. Автобус тронулся и поехал. Чонин увидел, как Шарлота побежала за ним. — Нет! — крикнула она. Но она споткнулась об камень и упала на землю, разбив колени в кровь, а в ладони впились мелкие камушки. За ней побежала медсестра, помогая встать, но та начала кричать и плакать. Боль, боль и ещё раз боль. Чонин не смог смотреть на это дальше. Он отвернулся и достал из ранца блокнот и карандаш, открыв следующую страницу. 30 июля 1938 года… Прощай, Монреаль.