Мама, прости

Илья не помнил, в какой момент бритва оказалась у него в руке. Мир перед глазами расплывался в одно цветное месиво. Поворот головы, рука, скользящая по холодному кафелю — и всё двоилось, рассыпалось на тысячи ярких ослепляющих мушек. Может, и не стоило так много пить. Но когда твоя вечно «подающая надежды» команда в очередной раз проигрывает с разгромным счётом, кажется, другого выхода просто не существует. Илья говорил себе, что выпьет совсем чуть-чуть, когда открыл первую бутылку виски. После двух выкуренных сигарет она закончилась, а курить хотелось адски, поэтому он потянулся за второй. В полумраке гостиной гудел телевизор. Илья бездумно листал каналы, пропуская тупые ток-шоу с их не менее тупыми вопросами в духе «А что чувствует ваша сестра, зная, что вы подали на неё в суд?», новости из какой-то богом забытой канадской деревушки, сериалы, где каждые пять минут кто-то рыдал, признавался в любви или благополучно умирал. Илья одновременно обожал и ненавидел канадскую рекламу. Горячий азиатский парень с блядскими веснушками рекламировал всё с негласной пометкой «секс»: дезодорант, часы, парфюм, спортивную одежду, обтягивающую его тело. Даже через экран Илья отчётливо видел рельеф его мышц и изгибы под мокрой тканью. Он небрежно откидывал прядь волос со лба, улыбался в камеру и убегал. Жаль, что нельзя было протянуть руку и поймать его за край футболки. При мысли о Шейне и грёбаной неделе разлуки Илья обхватил пальцами горлышко третьей бутылки. Чем сильнее он пьянел, тем яснее представлял выражение лица Шейна: поджатые губы, раздражённый, слегка презрительный взгляд. Он бы точно закидал его набором скучных фраз — что Илья спортсмен, и ему нельзя пить, что если сегодня «Кентавры» снова облажались, это не значит, что так будет всегда. Только Шейн не знал, что проблема не ограничивалась дерьмовой командой Ильи. Он вообще не подозревал, что проблема есть. Илья и сам бы с радостью продолжил закрывать на всё глаза, но дебильные сеансы с Галиной вдруг щёлкнули в нём, как выключатель, и при свете этой лампочки из-за углов выползли уродливые тени. Его грызущее одиночество, чёрная дыра, которая поглощает всё живое и ничего не отдает взамен. И что самое забавное — Илья постоянно был среди людей. Взять хотя бы «Кентавров» — в отличие от Бостона с ними можно было нормально поболтать и потусоваться, а не чувствовать себя обосранным после гомофобной шутки. Вот только некому было рассказать, что он любит самого прекрасного мужчину на свете. Заклятого соперника Шейна Холландера. После третьей бутылки Илье стало плохо, но утреннюю тренировку хрен пропустишь — капитан же, должен поддерживать хоть какой-то моральный дух команды. Он поднялся с дивана и шатаясь, задевая все острые углы на пути, доплёлся до ванной. Плеснул ледяной водой себе в лицо и посмотрел в зеркало. Блять. До чего же он жалкий. На что он вообще может жаловаться, если у него всё есть? Любящий парень, карьера, жизнь в свободной стране, деньги в конце концов, дохрена денег. У его мамы были только деньги, отцовские. И они её не спасли. Илья попытался взять зубную щётку, но промахнулся, и стаканчик грохнулся на пол. Поняв, что в таком положении он вряд ли что-то соберет, Илья опустился рядом. В висках стучало, будто череп вот-вот треснет. Он провёл ладонью по полу и нащупал что-то похожее на щётку, только слишком короткую. Поднёс её ближе к лицу и увидел обычную бритву — забытую, почти чужую. Возможно, он хотел ей недавно воспользоваться, но что-то пошло не так. Как и его жизнь в Оттаве. Илья долго таращился на синий пластик, будто в нём заключены все тайны вселенной. Он вспомнил, как Алексей учил его бриться — в детстве он ещё не был таким гондоном. Они стояли в ванной перед зеркалом, брат намазывал ему пену и водил бритвой над губой. Кажется, они смеялись. А за дверью кричал отец — на маму. Это были её последние месяцы. Она становилась всё бледнее, говорила шёпотом, ходила бесшумно, словно по воздуху. На её руках проступали тонкие голубые вены и… Нет, не может быть. «Мама, откуда у тебя эти царапины?» — спросил он тогда. Она улыбнулась своей прозрачной улыбкой и ничего не сказала. Ей было очень больно — так, как Илья никогда не сможет понять. Но должен был заметить. Он провёл лезвием чуть ниже костяшек — красная двойная полоса проступила мгновенно, наливаясь густой алой кровью. Илья видел её так отчётливо, как уже давно не видел ничего вокруг. Мир сжался до лёгкого жжения на коже, до дрожи в пальцах, сжимающих бритву, до пульсирующей точки в груди, которая отступала также быстро, как нарастала. Рука мамы, безвольно свисающая с кровати — это всё, что он видел в своих снах. Он углубил второй порез, надавив на переплетение вен. Кровь успокаивала его, с ней будто утекала самая мерзкая часть себя. Порезы наносились легко, словно взмах пера — так чернила текут по бумаге тёмными неровными строчками. Илья никогда не видел во сне лицо мамы, но отчаянно этого хотел: она посмотрит на него своими большими грустными глазами, обнимет, и он представит ей Шейна. Два самых важных человека в его жизни. Что бы они сказали, увидев порезы? Мир вдруг замер, ослепительный свет ламп прорезал туман и упал на кровавые полосы. Это… он сделал? Илья отшвырнул бритву и встал. Щётки так и остались лежать на полу. Он хотел уйти как можно дальше отсюда, но холодный невоспаленный участок мозга настойчиво твердил, что пора спать. А ещё он не уставал повторять, что Шейн ни в коем случае не должен узнать об этом. Никогда.

***

— Илья? — М? Они лежали в остывающей, нагретой их телами постели. Шейн откинулся на подушки, лениво перебирая пальцами светло-каштановые кудри Ильи. — Я даже не спросил, как у тебя дела. — Ты спрашивал вчера. Я уж думал, хотя бы день обойдемся без твоих скучных вопросов. — Мне показалось, ты был чем-то расстроен, когда мы разговаривали по FaceTime. — Даже не знаю, почему… Точно не из-за того, что я неделю не видел своего парня и не трахался с ним. — Я тоже очень по тебе скучал, — Шейн нежно провёл пальцами по его плечу, спускаясь вниз. Илья вздрогнул, молясь, чтобы Шейну не взбрело в голову откинуть одеяло. Порезы почти зажили, но ещё оставались заметные розовые рубцы, которые Илья тщательно прятал весь вечер. Не зажигал основной свет, долго обнимал, выбирал правильные позы, шептал на ухо всякие грязные слова и забалтывал Шейна как только мог. — В мусорном баке много бутылок, — неожиданно сказал он. — Блять, Шейн, тебе заняться нечем? Я не сижу на дурацкой диете, в отличие от тебя. — Она не дурацкая! Просто ты давно не пил так много. — Забыл, за какую команду я играю? — Ну, у вас теперь появился Трой Барретт. Ты говорил, он неплох. — Ага. Правда, не стал говорить, что рассказал Барретту про свою бисексуальность. Тот, кажется, даже догадался, что Шейн в этом как-то замешан. Но сейчас Илья меньше всего хотел видеть несколько панических атак одновременно. — Ладно, пойдем в душ, — хлопнул его по плечу Шейн и встал с кровати. Блять. — Я позже пойду. Хочу покурить. — Ты никогда не отказывался от душа вдвоём, — голос Шейна резко оборвался. — Боже, Холландер, если ты хотел мне отсосать, то у нас впереди целая ночь. Илья не смотрел на Шейна — знал, что он изучал его настороженным взглядом, а это означало кучу неудобных вопросов. — Ты точно не пойдешь? — Иди уже, — стараясь оборвать разговор, Илья нагнулся к тумбочке, где обычно валялась хотя бы одна пачка. А потом вспомнил, что сигареты были, но не здесь, а в его куртке в коридоре. Кряхтя, он поднялся и покинул спальню, надеясь, что Шейн уже в душе. Но тот оказался в гостиной — неподвижно стоял, как натянутая пружина, упершись руками в диван. Он повернулся, когда Илья прошёл мимо. — Илья, подожди, — Шейн взял его за руку. Блять. Именно за ту, которую Илья весь вечер прятал. И осторожно, почти несмело, провёл подушечкой большого пальца по изрезанному запястью. — Что у тебя с рукой? — тихо спросил он. Илья небрежно отдернул её. — Да херня, забей. Он не дал Шейну разглядеть порезы. Вместо этого ласково провёл ладонью по его щеке и напоследок похлопал. — Расслабься, Холландер. Будешь много хмуриться, не возьмут в рекламу яблочного сока. — Нет, стой! Илья не успел отойти, как Шейн перехватил его запястье и поднес ближе к глазам, всматриваясь в бледные рубцы с нарастающим недоумением. — Это чё за хуйня? — голос Шейна задрожал. Рука Ильи выскользнула из ослабевших пальцев Шейна. — Дал Чирону поиграться со своей рукой, ничего особенного, — более вменяемого объяснения за целую неделю он так и не придумал. — Ты, блять, прикалываешься? По-твоему, я настолько тупой? Это же явно не от собаки, — Шейн бледнел с каждой секундой, ярость и беспомощность смешались в его взгляде. — Господи. Всё нормально, успокойся. — Илья. Чёрт. В голосе Шейна было столько боли, заботы и сострадания, что Илья едва выдерживал. Он стиснул зубы, напряг каждый мускул, лишь бы не прижать Шейна к себе со всей силой и повторять раз за разом, что он дурак, и это была случайность. Никому это не нужно. Илья любил его до блядской дрожи во всём теле и будет любить до самого последнего вздоха, но Шейн не поймёт его. Он не был одинок, и это не он обнаружил свою маму мёртвой. Поэтому пусть живёт в мире, где Илью всего лишь поцарапала собака. — Ладно, если ты не идёшь в душ, я первый. Он не обернулся на Шейна, а тот, к счастью, молчал и даже не шевелился. Илья закрыл за собой дверь и встал под колючие струи воды. Он ненавидел себя за то, что теперь Шейн будет переживать за него. Будет думать не о тренировках и победах, а строить догадки о порезах своего парня и их истинных причинах. Илья больше не хотел причинять никому боль. Он уткнулся лицом в холодную стену и прошептал. — Мама, прости меня.

***

— Реклама с Сен-Лоран получилась неплохой. Но в следующий раз она должна быть сольной. Как вообще возникла идея поставить тебе в пару гимнастку? Фигуристку я бы ещё поняла. — Ага. — Кстати, после твоего следующего матча у тебя будет небольшое интервью для ДжиКью. Я подумала, что ты будешь в хорошем настроении, у «Адмиралов» почти нет шансов обыграть вас с травмированным нападающим. — М. — «Кентавры» стали лучше играть с появлением Троя Барретта. Он заметно усилил центр. — … — Как дела у Ильи? — Что? — О, ну наконец-то. Надо чаще пользоваться этим приёмом. — Чёрт, мам, извини, я всё прослушал? Она вздохнула, сжав губы в тонкую полоску. — Выглядишь неважно. Ты не заболел? — она коснулась его лба рукой. — Я в порядке. Шейн замолчал. Он приехал к родителям, чтобы откровенно поговорить, а в итоге начал с банальной неприглядной лжи. — Ты так и не ответил на мой вопрос. У Ильи всё хорошо? Шейн сжал в руках обертку от протеинового батончика, который с трудом проглотил. Не потому, что он был безвкусным — с недавних пор его тошнило от любой пищи. — Я не знаю… Мне кажется, с ним что-то не так. — Неудивительно. А тебе бы понравилось играть в такой команде, как «Кентавры»? — Нет, но у нас не было другого выхода. Мы хотели быть ближе друг к другу. — Значит, ему нужно время, чтобы привыкнуть. Последняя игра была не такой провальной. Их первая победа в сезоне случится скоро. — Дело не в этом. Здесь что-то более серьезное. Что-то, о чём Шейн, блять, не знал. С того вечера в его голове не переставала крутиться ёбаная карусель из миллиарда вопросов и картинок, которые ему подкидывал мозг даже во время игр. И во всех них был Илья — с рваными, бледными порезами. Он ни на секунду не поверил, что их сделал щенок. Когда это началось? Где? А самое главное — почему? Что он, блять, упустил? Внезапно его мама выдала то, чего Шейн никак не ожидал. — Например то, что вам приходится скрывать отношения? — Что? — Я давно заметила, что он начал по-другому относиться к вашему секрету, — она сделала недолгую паузу и добавила. — Однажды он сказал мне, что не против рассказать о вас миру. Теперь Шейн точно перестал что-либо понимать. Он никогда не слышал от Ильи ничего подобного. — Но мы же договорились, что сделаем это после окончания карьеры. — И сколько лет пройдёт? — Не знаю… Ну, много, наверное. Шейн знал, как чудовищно это звучало. Профессиональные хоккеисты могли играть очень долго, даже до пятидесяти лет. Он, конечно, не собирался трясти костями на льду в таком возрасте, но на лет десять его вполне хватит. Если бы Илья слышал их разговор, что бы он сделал? Сейчас Шейн не был уверен в ответе. Мама покачала головой. — Кто-то из знакомых и друзей Ильи знает, что вы вместе? — Только вы. Мы договорились, что не будем никому рассказывать. — А знает ли кто-то, что он бисексуал? — Нет, он бы мне сказал. — Разве это честно? Шейн резко вскинул голову — во взгляде мамы промелькнуло что-то похожее на осуждение. Если бы Илья считал это несправедливым, он бы сказал. Да, также, как про гору бутылок и порезы. В какой момент Илья перестал ему доверять? — Но мы договорились, — тупо повторил Шейн. — Ты не думаешь, что он может быть очень одинок? — тихо спросила она. — Конечно нет! — Шейн не уставал удивляться странным вопросам мамы, которые с каждым разом всё сильнее ставили его в тупик. — Мы любим друг друга, и вы так тепло его приняли, как второго сына. — Это правда, — она улыбнулась. — Мы с Дэвидом обожаем Илью. Если честно, лучшего человека для тебя я и представить не могла. Но мы никогда не будем для него тем, кем являешься ты. Шейн, кроме тебя, у него никого нет. Шейн готов был спорить, до хрипоты доказывать маме её неправоту. А потом, капля за каплей, в его голову стали проникать другие мысли — обжигающие, неудобные, меняющие всё. Мы договорились, что не будем никому рассказывать. Мы? А он договаривался с Ильей, когда признался Хейдену, Джеки и Роуз? Когда совершил каминг-аут перед всей командой? — Я не понимаю, — пробормотал он. Или всё ещё сопротивлялся, до последнего отрицая правду. Мама положила ладонь на его руку и мягко, но уверенно сжала. «Словно готовила к чему-то» — подумал Шейн. — Я вижу это так. Илья навсегда покинул страну, в которой родился и вырос. Влюбился в мужчину, про которого не может говорить открыто. Его родителей больше нет. Никто из его окружения не знает, что он бисексуал. А хоккей приносит больше разочарования, чем радости. — Юна ненадолго замолчала, а затем добавила с легкой грустью в голосе. — Он пожертвовал очень многим ради тебя, Шейн. Пожалуй, даже слишком многим. А Шейн ничем. Он лишь принимал эти жертвы как должное, убеждая себя, что всё ради их общего будущего, ради их счастья. Вот только он сам для этого ничего не сделал. Напротив, разрушал то, чего они оба так долго хотели. — Я во всём виноват, — Шейн отвернулся, чувствуя, как в горле сжимается ком, и мир постепенно расплывается перед глазами. Как он мог не заметить таких очевидных вещей? Не сложить два и два? Занимается благотворительностью, и не видит, как плохо его самому близкому человеку. — Ох, Шейн, — мама осторожно приобняла его за плечи. — Пожалуйста, пойми, я ни в чём тебя не обвиняю. Я знаю, как сильно ты любишь Илью. Но, может быть, пора и тебе пойти на компромиссы? И перестать быть трусом, которым он оставался всё это время. Он вдруг вспомнил, как после того случая в коттедже Илья смело предложил съездить к его родителям вдвоём. Он всегда был щитом, а Шейн тем, кто за ним прятался. — Я не достоин его. — Ох, я всё испортила, — она всплеснула руками, будто отряхиваясь от сказанных слов, а затем нежно коснулась ладонью его щеки. — Посмотри на меня. Шейн медленно повернулся к ней, глубоко и неровно вздохнув. — Вы — лучшее, что есть друг у друга. Вам просто нужно поговорить и посмотреть на вашу ситуацию под другим углом. Я уверена, Илье станет легче, если он тоже кому-то откроется. — Наверное, ты права. В одном Шейн не сомневался — Илья действительно лучшее, что есть в его жизни. Во всём остальном уверенности не было.

***

У Шейна был всего один вечер. Он мог бы остаться в отеле и почитать книгу, дойти до зала и побегать на дорожке или даже помедитировать — это всегда помогало перед играми. Но он уже ехал по шоссе в сторону Оттавы, к Илье. Шейн нервно стучал пальцами по рулю — прошло три часа, а Илья так и не ответил ни на один звонок. Может, он заснул или напился до отключки. Сидел с командой в баре и оставил телефон дома, хотя такого с ним никогда не случалось. Или увидел имя своего парня на экране и убрал телефон куда подальше. Шейн боялся, что ни один из этих вариантов не окажется верным. Жажда докопаться до истины сегодня играла против него. Тот вечер прошёл в тягостной неловкости. Они легли в постель, обменялись новостями и после сухого сдержанного поцелуя отвернулись друг от друга. Шейн знал, что не уснёт. Он взял с тумбочки телефон и лихорадочно принялся гуглить картинки с порезами. Они с Ильёй уже не один год помогали людям, которые хотели совершить самоубийство или выжили после первой попытки. И Шейн не просто переводил деньги в фонд и уходил в закат — он много изучал, вникал, читал истории и письма тех, кто продолжал бороться за себя. Многие писали, что физическая боль помогала перекрыть душевную, пусть и временно. Последние дни в нём тикала бомба замедленного действия. Он думал только о том, как помочь Илье. Если Шейн сам запишет его к психологу, тот разозлится и окончательно перестанет доверять ему. Тогда он решил поехать к родителям. Но вместо советов, как аккуратно уломать своего парня на терапию, привёз с собой нечто большее. Продолжит быть таким мудаком — потеряет Илью навсегда. Аксиома, не требующая, блять, доказательств. Подъехав к дому Ильи, Шейн увидел, что свет в окнах не горел. Он выскочил из машины и остановился у закрытых ворот. Зажав кнопку, он не услышал ничего, кроме тревожного перелива звонка. Шейн ещё раз набрал его номер и решил обойти дом, прислушиваясь, не отзовётся ли телефон изнутри. А если повезёт больше, он найдёт открытое окно и перелезет, блять, через забор, лишь бы найти хоть какую-то зацепку, где может быть Илья. Раньше Шейн считал дом Ильи уединённым, идеальным для них двоих. Теперь он казался ему пустым и одиноким, так сильно похожим на жизнь Ильи. И ведь это он, Шейн, даже запрещал ему выставлять их общие фотографии на полках, делая и без того тесный мир Ильи безликим и отчуждённым. Он обошёл дом несколько раз — ни щели в окнах, ни намёка на телефонный гудок. Шейн пригляделся к гаражу в надежде увидеть следы от шин на гравии. Пусто. Значит, Илья ушёл пешком в неизвестном направлении. Оставалось два варианта — спросить у соседей или написать кому-нибудь из команды Ильи. В том и другом случае правда может легко раскрыться. Шейн думал недолго. Ему было насрать, самое главное — найти Илью, и если кто-то раскроет их секрет, пусть будет так. Он справится. Он не справится только в одном случае — если потеряет Илью навсегда. Шейн пролистал подписки Ильи в инстаграме и остановил свой выбор на Трое Барретте. Илья говорил, что тот оказался неплохим парнем. А ещё он единственный из Кентавров был онлайн. Шейн вздохнул и открыл чат с TroyBarrett17. «Привет, Барретт. Это Шейн Холландер. Я хотел встретиться с Ильей, но он не отвечает на звонки. Ты случайно не знаешь, где он?» В других обстоятельствах его сообщение выглядело бы абсурдным и крайне опасным, но сейчас Шейну было всё равно. Он ждал, уставившись на пустую дорогу и жёлтые пятна света от фонарей, надеясь, что вдали покажется знакомый ему силуэт. Через пару минут его телефон завибрировал. «Привет, Холландер. После матча он уехал, а дальше не знаю. Могу позвонить ему». «Окей, буду ждать». К дому соседей напротив подъехала машина. Первыми из неё выпрыгнули двое детей, девочка держала в руке плюшевого жирафа. «Не, я не могу до него дозвониться». «Понял. А он не говорил, куда едет?» «Нет, ничего такого». «Ладно, спасибо, что помог». «Напиши, когда найдешь его. Я попробую написать кому-нибудь из наших. Без упоминания твоего имени, конечно». «Спасибо». — Папа, это Шейн Холландер? — внезапно раздался в тишине звонкий мальчишеский голос. Шейн вскинул голову. На него смотрели все четверо членов семьи. После неловкой паузы он помахал им рукой. Сердце учащённо забилось — они оставались его последним шансом найти Илью. Он пересёк дорогу быстрым шагом. — Простите, что отвлекаю. Мы договорились встретиться с Ильей Розановым, но его нет дома. Вы случайно не видели его? Родители переглянулись. Мама уже собиралась что-то сказать, как ее опередил сын и гордо выпалил. — Да, видели. Я предложил его подвезти, но он отказался. — И где он? — Шейн едва удержался, чтобы голос не дрогнул. — Он шёл вдоль Холмов, — вмешался папа и махнул в сторону реки, над которой нависали тёмные, бесформенные склоны, поросшие лесом. — Спасибо, — выдавил улыбку Шейн. Как, чёрт возьми, он найдёт Илью среди километров петляющих троп и развилок? Правда, одна идея всё-таки была. И она очень сильно не понравилась Шейну. Попрощавшись с семьей и стукнувшись кулачками с детьми, Шейн вернулся в машину и рванул в сторону Холмов. Можно было дойти пешком, но он не хотел терять ни минуты, ни секунды, блять. Однажды летом они проезжали мимо Холмов, и Илья, высунувшись из окна, указал на самый высокий склон. — Как думаешь, кто из нас добежит до вершины первый? Шейн ответил, не задумываясь. Илья показал ему средний палец. — А если кто-то свалится с этого холма, он выживет? Шейн рассмеялся и назвал его придурком. Он вцепился в руль до побелевших костяшек, подавляя нарастающую волну паники. Вдох. Выдох. Он найдет Илью. Живым. Другого варианта просто не было. Наконец, впереди показалась редкая опушка, через которую узкой лентой вилась тропа к подножию холма. Шейн припарковался на обочине и вышел, тут же ощутив холод, пронизывающий до костей. Вокруг не было никого, лишь в отдалении у берега реки он заметил одинокого мужчину с собакой. Он выдохнул и пар облаком повис в воздухе. Насколько же плохо должно быть Илье, если он в такой холод отправился сюда? Шейн устремился вверх по склону, петляя по протоптанной дороге. Сквозь кроны деревьев пробивался бледный лунный свет, а в небе зажигались первые звёзды. Вдали мелькнул просвет, и он ускорил шаг, продолжая слушать долгие телефонные гудки. После двадцатого раза, или тридцатого — он давно перестал считать сколько их там было, крик отчаяния сорвался с его губ. — Илья! В вышине вспорхнули птицы, и больше никто не ответил на его призыв. Шейн не отступит. Теперь уже никогда. Он устал, но продолжал путь. — Илья, — его шёпот заглушил шум листвы.

***

Илья не скучал по России. Всё, что связывало его с той жизнью, было давно осквернено или стёрто в пыль. Но некоторые воспоминания он бережно хранил и не хотел от себя отпускать. Когда ему было восемь, они всей семьёй поехали в Подмосковье к знакомым отца. Илья не запомнил дом, лица людей, их взрослые разговоры о бессмысленных вещах. Всё было неважно, кроме одного момента — они с мамой остались вдвоём и решили прогуляться по лесу. Деревья казались Илье огромными — он запрокидывал голову и вглядывался в пронзительно голубое небо, пока мир не начинал кружиться перед глазами. В тот миг он чувствовал себя таким маленьким и беспомощным, а деревья смотрели на него сверху вниз — подавляя своей отчуждённостью от земного мира. Мама тихо шла рядом. Илья что-то спросил — она склонила голову набок, ответила, и почти шёпотом добавила. — Прости меня. — За что? — искренне удивился Илья. Она тоже взглянула на деревья и улыбнулась. Тогда Илья не понимал, почему люди улыбаются, когда им грустно. — Я недостаточно стараюсь для тебя. Илья многое хотел ей сказать. Что он будет бороться. Что больше не станет резать себя, как бы плохо ему ни было. Что будет слушать все советы психолога и сделает всё, чтобы Шейн не переживал за него. Вслух он сказал всего два слова. — Мама, прости. Илья стоял там, где начинался холм. Не нужно было забираться наверх, отсюда он видел всё: темные воды реки, ровные ряды фонарей вдоль берега, аккуратные уютные дома, утопающие в пёстрой осенней листве. Место, которое пока не стало домом. Когда-нибудь они с Шейном раскроют их общую тайну и смогут жить вместе, свободно. Илья бы хотел, чтобы этот день настал как можно скорее. Но Шейн не был готов, и пока мечта так и остается мечтой. Он потушил сигарету и направился обратно. Илье понравилось гулять без телефона, хотя он раз за разом ловил себя на мысли о том, что Шейн, должно быть, не раз пытался дозвониться до него. Луна высветила тропинку, ведущую к редкому лесу, и человека, который неожиданно вышел из мрака. Он замер, увидев Илью. Время замедлилось, пока они молча стояли, как вкопанные, и смотрели друг на друга. Илья застыл в нерешительности, не зная, что ему делать — улыбаться и распахнуть объятия или пялиться на Шейна, мать его, Холландера с открытым ртом. Что он вообще здесь забыл? И как, блять, его нашёл? — Шейн? — позвал он. Илья никогда не видел его таким разъярённым. И всё равно не мог не отметить, насколько он был красив — взъерошенные пряди блестящих черных волос упали на лоб, приоткрытые пухлые губы обнажили сжатые зубы, а в тёмных глазах плескался огонь. Правда, Илья не ожидал, что в следующее мгновение Шейн подбежит к нему и толкнёт его в грудь. — Холландер, какого хуя?! — Это я тебя спросить хочу! Где твой ёбаный телефон? — Дома оставил, а что? — В смысле, блять, что? Я звонил тебе раз пятьдесят, написал Барретту в инстаграме! — Ты написал Барретту?! — Илья пытался переварить услышанное. С одной стороны, Шейн попал в точку, выбрав Троя, а с другой только что-то по-настоящему серьёзное могло вынудить профессионального паникёра Шейна написать его сокоманднику в инстаграме. — А что мне ещё оставалось? Если бы он не ответил, написал бы другому, да блять всем, лишь бы найти тебя. — А как ты вообще узнал, где я? — Твои соседи подсказали. — И что случилось? Ты из-за пропущенных звонков так подорвался? И снова этот обеспокоенный взгляд, от которого хочется сбежать. Шейн тяжело выдохнул. — Прости, я… испугался за тебя. Когда увидел твои, — он запнулся, проглотив слово, — порезы, я подумал, что ты… — Сигану с обрыва? — усмехнулся Илья. — Здесь конечно миленько, но я бы выбрал другой способ. Понадёжнее. — Нет! — даже в темноте было видно, как покраснел Шейн. — Ну, может, немного да. Просто… Блядь, Илья, я вёл себя как конченый мудак, — он подошёл почти вплотную и взял его за руки. — О чём ты? — Ты стольким пожертвовал для меня, а я не могу сделать тебя счастливым. «Господи, Шейн, ты единственный, кто делает меня счастливым» — хотел сказать Илья, но дал ему закончить. — Я был несправедлив. Принимал решения за нас обоих, думая только о себе и своих страхах. Да, блять, мне по-прежнему страшно, я не чувствую, что готов всем рассказать о нас. Но я понял, что больше всего на свете боюсь потерять тебя. И хочу сделать всё, чтобы тебе стало легче, — голос Шейна сорвался на последних словах. Илья не сдержался — поднес руки Шейна к своему лицу и прижался губами к его костяшкам. Боже, блять, как он его любил. — Не отрицай, что я был придурком, — тихо проговорил Шейн, покачивая головой. — Да я и не отрицаю, — мягко улыбнулся Илья. — Но ты забываешь одну вещь: это был и мой выбор. Переехать сюда, играть за «Кентавров». И я ни разу об этом не пожалел. Шейн взглянул на уродливые рубцы и накрыл их ладонью. — Обещаю, эта хуйня больше не повторится, — добавил Илья, глядя ему прямо в глаза. — Ты думал о том, чтобы сходить к психологу? — Я уже хожу. — Правда? И как, помогает? — Мм, не особо, но я только в начале пути, — Илья крепко обнял его, притянув ближе. — Ещё будут вопросы? Или я могу тебя поцеловать и мы пойдем домой? — Есть один, — Шейн замялся, и по его лицу скользнула тень тревоги. — Ты бы хотел признаться всем, что мы вместе? До завершения карьеры. — Мм, пожалуй, да. И если ты готов, мы можем сделать первый шаг очень скоро. — Хорошо, и что же? — Шейн выдохнул, и страх в его глазах сменился решимостью. За это Илья хотел расцеловать его. А лучше повалить на траву. — Буд устраивает вечеринку в субботу. Я подумал, мы могли бы прийти как друзья. — Как друзья, которые целуются? — рассмеялся Шейн. — Начнём с дружеских объятий, а в следующий раз посмотрим. Что скажешь? — Давай попробуем — спокойно ответил Шейн. — Кстати, ты что-то говорил о поцелуе? Илью не нужно было спрашивать повторно. Он накрыл губы Шейна своими и целовал жадно, глубоко, и всё никак не мог насытиться. — Если бы сейчас было тепло, я бы трахнул тебя у того дерева, — сказал Илья спустя долгие минуты. — Я приехал на машине. Там должно быть теплее. — О, — Илья расплылся в довольной улыбке. — Надеюсь, мой первый секс в лесу Оттавы будет в Мерседесе. Или хотя бы в Порше. — Эм, не совсем. — Блять, только не говори, что это Рено. — Пошёл ты! — Я тоже тебя люблю! Шейн поцеловал его в щёку, и они, взявшись за руки, покинули холм. Над верхушками деревьев ярко вспыхнула звезда. Илья был уверен — мама наблюдает за ним. Всегда. Обещаю, мама, я буду счастлив. Мы будем.