Spellbound Soup

How To Disappear Completely - Radiohead. Слова выскользнули прежде, чем Уилл успел их обдумать. Они повисли в воздухе между ними — тяжёлые, ядовитые, невозвратные. — Я сделал приворот на тебя. Любовный. Подмешал зелье в суп. — Он не смотрел на Майка. Он смотрел на знакомую трещинку в полу рядом с ногой паладина — ту самую, что они когда-то заклеили скотчем, посмеиваясь, что это «шрам от битвы с драконом». Теперь она казалась пропастью. Тишина длилась вечность. Потом раздался смех. Короткий, недоуменный, лёгкий. Уилл медленно поднял глаза. Майк стоял, склонив голову набок, с той самой, доброй, снисходительной улыбкой, которую обычно оставлял для младшей сестры, когда та несла чушь. — Ну ты даёшь, Байерс, — произнёс Майк, и в его голосе не было ни капли гнева. Только растерянное веселье. — Это что, новый сюжет для кампании? «Злой клерик и отравленный паладин»? Земля ушла из-под ног Уилла. Нет, всё было гораздо хуже. Земля осталась на месте. Рухнул не мир. Рухнул только он один. А мир Майка продолжал вращаться в прежнем, беззаботном ритме, где признание в самом чудовищном предательстве было всего лишь… неудачной шуткой. Смех отзвучал, оставив после себя вибрирующую, неловкую тишину. Майк, казалось, немного смутился собственной реакции. Он почесал затылок, его взгляд скользнул по лицу Уилла, застывшему в маске немого ужаса. — Эм... — начал он, явно пытаясь найти, что сказать. Но «шутка» была названа шуткой, и отступать было некуда. Он решил сделать то, что делал всегда, — действовать так, будто ничего не произошло. Это был его способ справиться с неловкостью. — Так значит, кампанию на субботу отменяем? А то Лукас говорил, что может не успеть... Он заговорил о графике, о сюжете, о том, что нового в магазине комиксов. Его голос звучал чуть громче и чуть быстрее, чем обычно, — верный признак, что ему неловко. Уилл слушал этот поток слов, не слыша смысла. Он слышал только фальшь. Не в словах Майка — тот был искренен в своём желании всё исправить, — а во всей этой ситуации. Для Майка это был просто неловкий момент, который нужно переждать. Для Уилла — конец. Он стоял, не двигаясь, чувствуя, как каждый звук майкова голоса вбивает его глубже в пол. Он не мог ответить. Горло было сжато тисками. Он лишь кивнул в ответ на какой-то вопрос, которого не расслышал. Майк, получив кивок, немного оживился: — Отлично! Значит, в семь? Я предупрежу всех. — Он снова потянулся к рюкзаку, как и всегда доставая пачку жвачки. Развернул одну, сунул в рот. Движения были такими привычными, такими майковскими. И от этого они были невыносимы. — Хочешь? — он протянул пластинку Уиллу. Этот простой, дружеский жест стал последней каплей. Это было слишком. Слишком нормально. Слишком по-старому. Слишком похоже на то, что сделал бы человек, находящийся под действием зелья безграничной доброты и внимания. Уилл резко, почти судорожно, покачал головой и сделал шаг назад. Его спина уперлась в холодную стену их крепости. Бежать было некуда. Майк замер с протянутой рукой. Улыбка окончательно сползла с его лица. Он видел — ясно видел — что с Уиллом что-то не так. Но его мозг, отринувший возможность реального зелья, нашёл новое, простое объяснение: Уилл просто в ужасном настроении. Или заболел. И его шутка была криком о помощи иного рода. — Ладно... — медленно сказал Майк, убирая жвачку. — Слушай, может, тебе правда стоит отдохнуть? Ты будто... не в себе. Я не в себе. Я вообще вне себя. Я смотрю на это со стороны и вижу кошмар. Уилл снова кивнул, на этот раз уже пытаясь просочиться к выходу. Майк не препятствовал. Он молча наблюдал, как Уилл, не поднимая глаз, буквально шаркает к выходу. Его лицо отражало неподдельную, искреннюю озабоченность. Заботу лучшего друга, который видит, что другому плохо, но не понимает глубины пропасти. — Эй, Уилл, — тихо сказал он ему вслед, когда тот уже почти скрылся в проёме. — Держись, ладно? Если что... я тут. «Я тут». Последний гвоздь. Самый добрый, самый преданный, самый фальшивый из-за того, что Уилл знал. Уилл не обернулся. Он просто исчез в сгущающихся сумерках.

***

Он не пошёл домой. Он брёл без цели, и его мысли наконец вырвались на свободу, теперь, когда не нужно было сдерживать их перед Майком. Он остался. Он предложил жвачку. Он спросил про кампанию. Он сказал: «я тут». Он сделал всё, что делает настоящий, лучший в мире друг. И каждое его действие... каждое... было отравлено. Потому что я знаю истинную причину. Я знаю, что где-то у него под кожей, в самой крови, тихо шелестит розовая ложь, которую я в него влил. И она диктует ему: «Будь добр. Будь внимателен. Не оставляй его». И он слушается. Он не знает, что слушается, но он слушается. И я вижу это. Я вижу послушного, доброго, идеального Майка, и я хочу кричать, чтобы он остановился. Чтобы он стал настоящим. Чтобы он плюнул мне в лицо и назвал меня монстром. Но он не сделает этого. Потому что зелье не позволит. Я отнял у него этот выбор. Я отнял у нас обоих правду. Он остановился у заброшенного озера «Влюблённых». Его руки тряслись. Он сжал их, пытаясь унять дрожь, и в отчаянии попытался сделать единственное, что всегда было по-настоящему его. Он сосредоточился на маленькой ссадине на собственном пальце. Просто заживи. Просто покажи, что ты ещё есть. Что я ещё не полностью исчез. Он вглядывался в кожу, шептал знакомые слова, вкладывал в них всё, что у него осталось, — отчаяние, надежду, мольбу. Ничего. Ни вспышки. Ни тепла. Даже лёгкого покалывания. Его дар, его связь с чем-то светлым и настоящим, молчал. Она не просто ослабла. Она, казалось, отвернулась. Как будто, солгав Майку, он солгал самой основе своего существования. И она, оскорблённая, лишила его своего присутствия. Это было страшнее любого крика Майка. Это был приговор, вынесенный ему его собственной душой.

***

Ночь окончательно вступила в свои права. Уилл сидел на коряге у чёрной воды, не чувствуя холода. Он смотрел на своё отражение в тёмной глади — бледное, искажённое тенью лицо незнакомца. Где-то вдали горели огни Хоукинса. Там, в своём доме, Майк, наверное, уже забыл о неловкой сцене, списывая её на плохое настроение друга. Он жил в мире, где всё было на своих местах. А Уилл оставался здесь, во тьме. Не только внешней. Внутренняя тьма была теперь полной и абсолютной. Он не просто потерял друга. Он потерял право быть тем, кем был. Он сидел в тишине своего личного апокалипсиса, и единственным звуком в его голове был тяжёлый, неумолимый гул одного вопроса: «И что теперь?..»