Мёртвая бабочка

Солнечные лучи пробивались сквозь пыльное окно, заливая комнату теплым, золотистым светом. Изуку сидел на полу, перебирая старые, выцветшие фотографии. Каждая фотография – это осколок прошлого, яркий, живой, почти осязаемый. Вот он, совсем маленький, с растрепанными зелеными волосами, смеется, прижимаясь к мальчику с взъерошенными песочными волосами. Кацуки. Его Каччан. Их дружба была выкована на задворках их дворов, среди сломанных качелей и вечно грязных луж. Они строили крепости из картонных коробок, сражались с воображаемыми драконами и делили пополам последнюю конфету. Изуку, вечно неуклюжий, спотыкающийся о собственные ноги, всегда находил защиту за широкой спиной Кацуки. А Кацуки, вспыльчивый, с грозным взглядом, позволял себе быть мягким только рядом с Изуку, его агрессия таяла, превращаясь в своеобразную, грубую заботу. «Помнишь, как я упал с того дерева?» Изуку провел пальцем по фотографии, где Кацуки, весь в грязи, но с гордо поднятой головой, нес его, плачущего, домой. «Ты тогда так злился, что я поцарапал коленку, но все равно нес меня. Мой герой.» Его взгляд задержался на другой фотографии – они оба, уже подростки, стоят на вершине холма, город внизу кажется игрушечным. Кацуки тогда повернулся к нему, и его глаза, обычно полные огня, были на мгновение спокойными, почти нежными. Сердце Изуку пропустило удар тогда, и пропускает сейчас. Это было не просто восхищение другом. Это было нечто большее, жгучее, неосознанное, но всепоглощающее. Он пытался убедить себя, что это просто особенность их крепкой связи, что это лишь братская любовь, но каждый раз, когда Кацуки случайно касался его руки, когда его взгляд задерживался на нем чуть дольше, чем нужно, тело Изуку отзывалось дрожью, а мысли о Кацуки заполняли все его существо. — Глупости, Изуку, – прошептал он сам себе, словно Кацуки мог его услышать. — Мы же лучшие друзья. Так должно быть. Страх разрушить их идеальный мир, страх потерять Кацуки одним неловким признанием, заставлял его прятать эти чувства глубоко внутри. Он решил, что дружба – это все, что ему нужно. Он сможет жить с этой тайной. Вечерняя прохлада окутывала город, смешиваясь с запахом цветущей жимолости. Изуку и Кацуки сидели на крыше старого, заброшенного здания, свесив ноги вниз. Городские огни мерцали под ними, создавая иллюзию бесконечного звездного неба. Кацуки не отводил взгляда от горизонта, но Изуку чувствовал его присутствие, его тепло, исходящее от плеча. Желание прикоснуться, провести рукой по его волосам, сказать все, что он чувствовал, обжигало его изнутри. Но он лишь сжал кулаки. — Завтра тренировка, да? – голос Изуку звучал немного натянуто. — Конечно. Думаешь, я позволю тебе расслабиться, Деку? Тебе еще до меня далеко. Улыбка Кацуки была дразнящей, но в ней не было злобы. Изуку улыбнулся в ответ, его сердце защемило. Странное предчувствие, необъяснимая тревога, тонкой нитью тянулась где-то на периферии сознания. Мир вокруг казался слишком ярким, слишком хрупким, словно вот-вот рассыплется на миллион осколков. — Что с тобой сегодня? – Кацуки повернулся, его красные глаза пронзили Изуку. – Ты какой-то… тихий. И не бормочешь как обычно. — Я… просто задумался. Ничего страшного, Каччан. — Не ври мне, Деку. Я же вижу, когда ты что-то скрываешь. Кацуки смотрел на него, и в этом взгляде было что-то большее, чем просто раздражение. Была забота, скрытая под привычной маской. Он не мог выдержать этой интенсивности. Смотря на Кацуки, он не мог ему сказать. — Неважно. — Изуку отвел взгляд. — Наверное, я лучше пойду, уже поздно. Он поднялся, его ноги немного дрожали. Кацуки кивнул, не говоря ни слова, но его взгляд продолжал следить за Изуку. — Увидимся завтра, Каччан. — Ага. Не опаздывай, Деку. Изуку обернулся у выхода с крыши, чтобы еще раз взглянуть на Кацуки, который все так же сидел, глядя на город. Он не знал, что это был их последний разговор. Ночь окутала город плотной, черной пеленой. Изуку лежал в своей кровати, его мысли метались, словно пойманные птицы. Образ Кацуки, сидящего на крыше, не покидал его. Он снова и снова прокручивал их разговор, пытаясь найти что-то, что он мог бы сказать, что-то, что изменило бы этот вечер. Внезапно тишину прорезал пронзительный вой сирены. Одна. Вторая. Третья. Изуку подскочил, сердце бешено заколотилось. Что-то не так. Он чувствовал это каждой клеточкой своего тела. Затем зазвонил телефон. Звонок пронзил его, как электрический разряд. Мама. Ее голос был едва слышен, прерывист, полный ужаса. — Изуку… Слушай меня внимательно, Кацуки… он..  Слова утонули в рыданиях. Холодный пот прошиб Изуку. Он схватил ключи, выбежал из дома, не разбирая дороги. Сирены выли где-то впереди, освещая небо красными и синими вспышками. Он бежал, легкие горели, ноги не слушались. Улица была перекрыта. Размытые огни скорой помощи, полицейских машин. Толпа зевак, их шепот казался оглушительным. Изуку пробивался сквозь них, его глаза лихорадочно искали. Он увидел его. Кацуки. Он лежал на асфальте, неестественно свернувшись. Вокруг него суетились медики, их лица были серьезными, сосредоточенными. Кровь. Много крови. — Каччан… – шепот сорвался с губ Изуку, слабый, нереальный. Он упал на колени, не чувствуя боли от удара. Медики закрыли Кацуки белой простыней. Мир Изуку рухнул. Немой крик разрывал его изнутри, выжигал легкие, но ни звука не вырвалось. Только слезы, обжигающие, бесконечные, текли по его щекам. Дождь лил не переставая, смывая все вокруг, словно пытаясь очистить мир от невыносимой боли. Изуку стоял под черным зонтом, его взгляд был пуст, направлен в никуда. Дождь смешивался со слезами, которых, казалось, у него уже не осталось. Земля жадно поглощала гроб, унося Кацуки прочь, навсегда. Он был сломлен. Опустошен. Каждый день, каждый час, каждая минута – пытка. Он не мог дышать, не мог есть, не мог спать. Воспоминания о Кацуки, его вещи, его запах – все это кричало о невосполнимой потере. Его футболка, небрежно брошенная на стул, хранила его запах, терпкий, острый, родной. Изуку прижимал ее к лицу, пытаясь вдохнуть хоть частичку Кацуки. Но это была лишь ткань, пропитанная воспоминаниями. Чувство вины, как ядовитый плющ, оплетало его сердце. Почему он не сказал? Почему он не удержал его? Почему он не почувствовал, не предотвратил? Он мог бы. Он должен был. Ночи без сна превратились в дни, заполненные туманом отчаяния. Его мать пыталась говорить с ним, но ее слова не достигали его сознания. Он кивал, отвечал односложно, но на самом деле его не было здесь. Он был где-то далеко, в мире, где Кацуки все еще жив. Однажды ночью, когда боль стала невыносимой, он нашел старую упаковку снотворного. Одна таблетка. Потом две. Потом больше. Сначала, чтобы заснуть, чтобы хоть на несколько часов забыться. Потом – чтобы заглушить боль, чтобы не сойти с ума. Он глотал их, не считая, не задумываясь. Реальность начала искажаться, границы между сном и явью стирались. В один из таких туманных вечеров, когда его голова была тяжелой, а мир плыл перед глазами, он увидел его. Сначала это была лишь тень, мимолетное движение на периферии зрения, словно игра света и тени. Изуку моргнул. Ничего. Он покачал головой, пытаясь прогнать наваждение. Но затем он появился снова. Отчетливый силуэт Кацуки, стоящий в дверном проеме его комнаты. Он не говорил. Просто смотрел. Его глаза, или то, что Изуку воспринимал как глаза, были полны невыразимой грусти. Изуку замер. Его сердце бешено колотилось, отдаваясь гулом в ушах. Он моргнул. Силуэт исчез. «Галлюцинация»– прошептал разум, слабый, почти неразличимый. – «Ты просто устал. Ты переборщил с таблетками» Но сердце верило. Он видел его. Он был здесь. С этого дня Изуку начал ждать его. Каждый вечер. Каждый раз, когда глотал очередную таблетку, он надеялся, снова его увидеть. Силуэт Кацуки стал частым гостем. Он появлялся в дверном проеме, у окна, иногда просто стоял в углу комнаты, словно наблюдая. Он всегда был полупрозрачным, эфемерным, словно сотканным из тумана и света. Изуку пытался заговорить с ним, протянуть руку, но его пальцы проходили сквозь пустоту, словно сквозь холодный воздух. — Каччан… – голос Изуку дрожал. – Это ты? Ты здесь? Силуэт не отвечал. Просто смотрел, его глаза полны той же невыразимой грусти. — Скажи что-нибудь! Пожалуйста! Изуку плакал, кричал, умолял Кацуки остаться, но тот лишь стоял, неподвижный, нереальный. Дни превратились в недели. Изуку все глубже погружался в свой медикаментозный туман. Он перестал выходить из дома, его комната стала его тюрьмой. Его мир сузился до этих призрачных встреч, до этого эфемерного присутствия. Он жил от таблетки до таблетки, от видения до видения. Однажды вечером, когда Изуку сидел, свернувшись калачиком, на полу, сжимая в руках старую, выцветшую фотографию Кацуки, силуэт появился снова. На этот раз он стоял прямо перед ним, ближе, чем когда-либо. Изуку затаил дыхание, боясь пошевелиться, боясь спугнуть это хрупкое видение. И тогда он услышал его. Голос Кацуки. Хриплый, далекий, словно доносящийся из-под воды. — Деку… Слово. Одно-единственное слово. Но оно разорвало тишину, пронзило туман в голове Изуку, словно молния. Это слово, произнесенное Кацуки, даже как призрак, стало для Изуку спасением и проклятием одновременно. Он не сошел с ума. Он не галлюцинировал. Он видел Кацуки. Он слышал его. Но он не мог его коснуться. Это было невыносимо. Изуку жил от встречи до встречи с призраком. Каждая ночь была ожиданием, каждый день – подготовкой к этому священному моменту. Он глотал таблетки, не задумываясь о дозировке, лишь бы снова увидеть его, услышать его голос. Речь Кацуки становилась все более четкой, хотя и оставалась отрывочной, загадочной. Он не отвечал на вопросы Изуку о том, что случилось, где он, почему он здесь. Он лишь смотрел, иногда улыбался той самой, слегка надменной, но такой теплой улыбкой, которую Изуку так любил. Изуку пытался понять, что все это значит. Он читал книги о привидениях, о жизни после смерти, о галлюцинациях. Ничто не давало ему утешения. Он лишь хотел быть рядом с Кацуки, любым способом. И вот, однажды ночью, когда за окном бушевала гроза, а Изуку лежал, уставившись в потолок, Кацуки появился в его комнате. Он выглядел более реальным, чем когда-либо, хотя все еще был полупрозрачным, словно сотканным из туманного света. Его очертания были четче, его глаза горели ярче. Он протянул руку, не касаясь, и произнес одно слово, его голос был сильнее, чем когда-либо, пронзая грохот грома. — Деку, идем. Голос Кацуки, полный такой силы, такой убежденности, что Изуку не мог сопротивляться. Он не задавал вопросов, он не сомневался. Он просто встал и пошел за ним, словно ведомый невидимой нитью. Изуку последовал за Кацуки. Они вышли на улицу. Темнота окутывала их, лишь вспышки молний освещали путь. Дождь хлестал по лицу, смешиваясь со слезами Изуку. Он не чувствовал холода, не ощущал капель, его сознание было сосредоточено только на фигуре Кацуки, идущей впереди. Кацуки не говорил ни слова, лишь изредка оборачивался, чтобы убедиться, что Изуку следует за ним. Его взгляд был серьезным, сосредоточенным. Куда они идут? Изуку не знал, и ему было все равно. Главное – Кацуки был здесь, он вел его. Городские огни размывались в тумане, звуки стихали, мир вокруг них становился нереальным, словно декорации. Они проходили мимо знакомых мест: мимо парка, где они играли в детстве, мимо школы, мимо дома Кацуки. Но все выглядело чужим, искаженным, словно нарисованным акварелью, которая расплывается под дождем. Изуку чувствовал, как его тело становится легче, как будто он отрывается от земли. Головокружение. Голова кружилась, как после слишком большой дозы таблеток. Он попытался ухватиться за Кацуки, но тот ускользнул, словно дым. Мир вокруг него начал вращаться, цвета смешивались в невообразимый вихрь, звуки превращались в оглушительный гул. Последнее, что он увидел, была улыбка Кацуки. Мягкая, почти неземная. А потом — ослепительная, безграничная белизна. Изуку открыл глаза. Он лежал на чем-то мягком, но не чувствовал никакого веса. Вокруг него — бескрайний, ослепительный свет. Ни стен, ни потолка, ни пола — лишь бесконечная пустота, залитая мягким, неземным сиянием. Он пытался встать, и это далось ему на удивление легко. Он не чувствовал боли, усталости, даже голода. Все его предыдущие страдания, казалось, остались где-то далеко, в другом измерении, словно дурной сон. Паника нарастала, но она была странно приглушена, словно сквозь вату. Где Каччан? Он был здесь, он вел его. Изуку начал звать его, его голос звучал непривычно чисто и громко в этой тишине. — Каччан! Каччан! Его сердце колотилось, но не от страха, а от предвкушения, от надежды. Этот свет не пугал его. Он казался умиротворяющим. Внезапно, в этой белой пустоте, возникла фигура Кацуки. Он стоял в нескольких метрах от Изуку, и он выглядел… настоящим. Не полупрозрачным силуэтом, не призраком, сотканным из тумана. Его волосы цвета песка, его глаза, его слегка надменная, но такая родная ухмылка. Он был одет в свою обычную одежду, ту самую, в которой Изуку видел его в последний раз, на крыше. И от него исходило тепло, которое Изуку не ощущал так давно, так мучительно долго. Изуку не мог поверить своим глазам. Это не галлюцинация, он чувствовал это всем своим существом. Это не сон, вызванный таблетками. Это было реально. Он бросился к Кацуки, сломя голову, и обнял его крепко-крепко, прижимаясь к его груди. Он чувствовал его мышцы, его тепло, его запах – терпкий, острый, родной. Слезы, которых у него, как он думал, не осталось, хлынули потоком. Он прижимался к нему, не желая отпускать, боясь, что он снова исчезнет, растает в воздухе. Кацуки обнял его в ответ, его руки сильные и теплые, прижимали Изуку к себе. — Каччан… – Изуку не мог говорить, лишь всхлипывал, вдыхая родной запах. – Я… я не верил… я думал… Он не верил, что смог снова его увидеть, дотронуться и услышать. Это было слишком прекрасно, чтобы быть правдой. Изуку отстранился лишь на мгновение, чтобы посмотреть Кацуки в глаза. Его голос дрожал, но он произнес слова, которые так долго держал в себе, слова, которые он боялся сказать при жизни. — Каччан… я… я люблю тебя. Всегда любил. Больше, чем друга. Прости, что не сказал раньше. Он ждал реакции, боялся, что Кацуки оттолкнет его, рассердится, что его лицо исказится от отвращения. Но Кацуки лишь улыбнулся, его улыбка была мягкой, полной нежности, которую Изуку никогда не видел при жизни. В его красных глазах не было ни грамма злости, только бесконечное понимание. — Я знаю, Деку. Изуку не мог поверить своим ушам. Ответная любовь? Это слишком хорошо, чтобы быть правдой, слишком идеально. Он ожидал чего угодно, только не этого. — Ты… ты тоже? Кацуки кивнул, его улыбка стала шире, а глаза заискрились той самой искрой, которую Изуку так хорошо знал, но теперь она была наполнена нежностью, а не раздражением. Они стояли так, обнявшись, и мир вокруг них казался совершенным, полным света и тепла. Все страдания, вся боль, все сомнения – все исчезло, растворилось в этой бесконечной белизне. Кацуки взял Изуку за руку, его прикосновение было твердым, реальным. — Пойдем, – сказал он, его голос был спокойным, уверенным. – Нам пора. Куда? Изуку не спросил. Ему было все равно. Он просто пошел за Кацуки, сжимая его руку, чувствуя его тепло, его присутствие. И только в этот момент, когда они шли по бескрайнему свету, рука об руку, Изуку начал замечать странные детали: его собственное тело казалось невесомым, а воспоминания о мире, где он пил таблетки и страдал, казались далекими и нереальными, словно чужой сон. В его сознании мелькнул образ машины, яркого света, боли, пронзившей его тело, но он отмахнулся от него, не желая разрушать этот момент. Он был счастлив, он снова был с Кацуки. Осознание того, что он тоже умер, и что его сбила машина, еще не пришло к нему в полной мере. Он пока не был готов принять эту истину. Сейчас был только Кацуки, его рука в его руке, и бесконечное, совместное будущее в этой белой, безмятежной пустоте.