Вместе навсегда

Кацуки Бакуго ненавидел больницы. Он ненавидел их запах — резкий, въедливый, такой, будто он навсегда впитывался в кожу и одежду. Ненавидел белые стены, которые казались слишком чистыми, слишком равнодушными. Ненавидел тишину, наполненную звуками, — тихими шагами, приглушёнными голосами, писком аппаратов, которые отсчитывали чужое время. Он пришел сюда, потому что его мать, Мицуки, работала здесь медсестрой. Скука подкралась быстро, липким, удушливым туманом. Он шагал по длинным, стерильно-белым галереям, каждый шаг отдавался эхом, нарушая покой, который так давил на него. В воздухе висел приторный запах антисептика, смешанный с чем-то неуловимо горьким, запахом болезни и отчаяния. Его взгляд скользнул по ряду одинаковых дверей, пока одна не оказалась приоткрытой. Изнутри доносился слабый, почти неслышный вздох. Любопытство, острое и неожиданное, подтолкнуло его вперед. Он заглянул внутрь. В палате, залитой мягким светом из большого окна, сидел парень. Его спина была обращена к двери, тонкая фигура казалась хрупкой на фоне яркого неба. Он смотрел в окно, но взгляд его был пуст, словно он видел не мир за стеклом, а нечто внутри себя, нечто далекое и недостижимое. Свет выхватывал золотистые пылинки, танцующие в воздухе, и они казались единственным движением в этой застывшей сцене. Кацуки, не отрывая взгляда, сделал шаг в палату. Скрипнувшая под его ногой доска пола разорвала тишину. Парень на кровати вздрогнул, медленно повернул голову. Его глаза, огромные и изумрудные, встретились с багровыми глазами Кацуки. На лице незнакомца расцвела улыбка. Она была искренней, но под ней таилась такая бездонная, такая пронзительная грусть, что Кацуки почувствовал, как что-то сжалось у него в груди. — Привет, — произнес парень, его голос был тихим, словно шелест осенних листьев. Кацуки хмыкнул, прошел чуть глубже в комнату. Руки его были засунуты в карманы джинсов. — Привет, ты чего уставился? Как будто призрака увидел, — слова вылетели резко, но в них не было обычной агрессии. Парень чуть заметно покачал головой. — Нет, просто… давно ко мне никто не заходил. Незваных гостей тут не бывает. Кацуки подошел ближе к кровати, окинул взглядом палату. Все чисто, стерильно. Никаких личных вещей, кроме небольшой книжки на прикроватной тумбочке. — Ты давно здесь? — вырвалось у него прежде, чем он успел подумать. Изуку отвел взгляд обратно к окну, его плечи чуть опустились. — Можно и так сказать. Давно уже здесь. Кажется, целую вечность.  Кацуки почувствовал легкое раздражение. Он не любил недомолвок. — Ты чем-то болеешь? Ты поправишься? Изуку тихо рассмеялся, звук был похож на звон разбитого стекла. — Поправишься… хорошее слово. Я не думаю, что оно применимо ко мне. У меня… у меня хроническая прогрессирующая нейромиопатия. Мои мышцы слабеют с каждым днём, нервы отказывают. Это медленно, но верно разрушает меня изнутри. И лекарства… они лишь замедляют процесс. Шансов на выздоровление нет. Слова Изуку прозвучали как удар под дых. Кацуки замер. Он думал, это обычная больница, где люди ломают кости или подхватывают простуду. А не место, где приговоренные к смерти коротают свои последние дни. Холодный озноб пробежал по его спине. — Что… что это значит? — голос Кацуки прозвучал глухо. Изуку повернулся к нему, его изумрудные глаза были полны понимания. — Это значит, что я здесь до конца. Сколько бы его ни осталось.  Тишина снова наполнила палату, но теперь она была тяжелой, давящей. Кацуки не знал, что сказать. Его мозг отказывался обрабатывать эту информацию. Он, Бакуго Кацуки, всегда готовый к бою, чувствовал себя беспомощным. — Но я не боюсь, — Изуку пожал плечами, слишком спокойно для того, о чём говорил. — Мне так проще. Когда знаешь, что выхода нет, перестаёшь тратить силы на страх. — Чушь, — резко бросил Кацуки. — Нормальные люди боятся. — Боятся, — согласился Изуку. — Просто не всегда показывают. Он сел ровнее, опираясь на подушку, и посмотрел на Кацуки внимательнее, словно только сейчас по-настоящему его разглядывал. — Меня Изуку Мидория зовут, — сказал он наконец. Кацуки секунду колебался, потом коротко кивнул. — Кацуки Бакуго. Изуку кивнул в ответ, будто это имя что-то для него значило. — Рад знакомству, Кацуки. Даже при таких обстоятельствах. Кацуки отвернулся к окну. — Не говори так, — пробормотал он. — Словно уже прощаешься. Изуку ничего не ответил. Но тишина между ними впервые не давила — она слушала. Когда пришло время прощаться, Кацуки попрощался с Изуку и направился к двери. У самого порога он остановился и обернулся. Изуку снова смотрел в окно, и его фигура казалась ещё более одинокой. Кацуки ощутил странное, незнакомое прежде желание — вернуться, остаться, поговорить. Он решил, что вернётся. На следующий день Кацуки вернулся. И на следующий. А потом это стало привычкой. Он обнаружил, что дни, проведенные с Изуку, становились для него важнее всего остального. Больничные стены, поначалу казавшиеся удушающими, теперь стали местом, где он чувствовал себя по-настоящему живым. — Опять ты, — Изуку встретил его с легкой улыбкой, когда Кацуки в очередной раз вошел в палату. — А ты думал, я исчезну? Мне просто нечего делать, — Кацуки бросил рюкзак на стул, плюхнулся на него. — Не верится, что тебе нечего делать. Ты выглядишь так, будто постоянно куда-то спешишь, что-то крушишь. Кацуки хмыкнул. — Ну, ты прав. Но здесь… здесь по-другому. Здесь я могу не спешить. Изуку посмотрел на него внимательно. — Ты куришь? Кацуки вытащил сигарету из пачки, поднес к губам. — И что с того? — Просто… запах. Он напоминает мне о кое-чем.  Кацуки опустил сигарету. — О чем? Изуку отвернулся, снова уставился в окно. — О доме. О родителях. Кацуки почувствовал, как что-то внутри него напряглось. — Они что, тоже курят? — Курили без остановки. Пили — ещё больше. Голос Изуку стал еще тише, почти шепотом. Кацуки ощутил неловкость. Изуку долго смотрел в окно, словно решался, стоит ли вообще начинать. — До больницы… — наконец сказал он. — У меня не было ничего особенного. Кацуки нахмурился, но внимательно слушал.  — В школе меня не любили. Если честно ненавидели. — Он говорил спокойно, почти без эмоций. — Толкали, смеялись, придумывали прозвища. Иногда делали вид, что меня просто не существует. Кацуки сжал пальцы. — А учителя что, ничего не делали? — Делали вид, что не замечают, — пожал плечами Изуку. — А дома… еще было хуже. Постоянные крики, обвинения. Иногда… иногда это переходило границу. Кацуки выдохнул сквозь зубы. — Они… — слово застряло в горле. — Они поднимали на тебя руку? Изуку медленно кивнул. — Я привык прятать следы. Длинные рукава. Закрытая одежда. — Он опустил взгляд. — Но кое-что всё равно осталось. В груди что-то неприятно, горячо сжалось. Но он тихо сказал:  — Дай мне взглянуть. Изуку медленно, нехотя, приподнял край больничной пижамы. Кацуки увидел. Шрамы. Старые, белесые полосы, пересекающие тонкую кожу на предплечье. Некоторые были тонкими, как нити, другие – широкими, рваными. Они были повсюду, на руках, на ногах, на боку, когда Изуку неосторожно повернулся. Кацуки сжал кулаки. Его зубы скрипнули. — Эти ублюдки… — Не надо, — Изуку быстро опустил пижаму, его глаза были полны страха. — Это в прошлом. — В прошлом? Да они тебя чуть не убили! — Они… они просто не знали, как справляться.  — Это не оправдание! — его голос звучал громче, чем обычно. Изуку съежился. — Пожалуйста, не кричи. Я… я привык.  Кацуки почувствовал, как гнев сменяется болью. — Привык? К такому нельзя привыкать. Ты заслуживаешь лучшего. Изуку посмотрел на него, и в его глазах появилось что-то новое – надежда, смешанная с недоверием. — Никто никогда мне этого не говорил. — Тогда я буду первым, кто говорит. Каждый день, если понадобится. Ты заслуживаешь любви, понимания. И защиты. Кацуки почувствовал, как в нем что-то щелкнуло. Он будет его защищать. Бакуго будет с ним после того как он поправится и выпишется из больницы. Он был так уверен в этом, так наивен. Как же он ошибался. *** Дни перетекали в недели. Кацуки приходил каждый день, рассказывал истории о школе, о своих друзьях, о глупых приключениях. Изуку слушал, его глаза сияли. Он начал больше улыбаться, и его улыбка уже не была такой грустной. Веря, что хоть какая-то улыбка способна, если не решить все проблемы, то облегчить жизнь. Однажды, Кацуки принес Изуку подарок. Это были мягкие, пушистые тапочки с котиками. Изуку засмеялся, его смех был чистым и звонким, как колокольчик. — Они такие теплые! Спасибо, Каччан!  Он надел их, его ноги, привыкшие к холодным больничным простыням, теперь были в уюте. — И еще кое-что, — Кацуки протянул ему мягкую игрушку – маленького плюшевого кролика. — Чтобы ты не скучал, когда меня нет. Изуку прижал кролика к себе, его глаза наполнились слезами. — Ты… ты лучший. Спасибо. Кацуки чувствовал, как его сердце распирает от нежности. Он хотел сделать для Изуку все. Он хотел показать ему, что мир – это не только больничные стены и шрамы. — Изуку, — Кацуки произнес это с заговорщическим видом. — Пойдем. Я покажу тебе кое-что. Изуку испуганно посмотрел на него. — Куда? Мы не можем. Медсестры… — Плевать на медсестер! Мы просто… выйдем ненадолго. Никто не заметит. Я все придумал. В глазах Изуку вспыхнул огонёк азарта, тот самый, что Кацуки так хотел в нем разжечь. — Но… я не могу ходить далеко. — Не бойся. Я помогу. Я буду твоими ногами. Кацуки осторожно помог Изуку встать с кровати. Тело Изуку было слабым, он покачнулся. Кацуки подхватил его, его рука крепко обхватила талию Изуку. Они медленно двинулись к выходу из палаты. Кацуки постоянно оглядывался, его сердце колотилось от адреналина. Они скользнули мимо поста медсестры, пока та отвлеклась на телефонный разговор. Выйдя из больницы, Изуку вдохнул свежий воздух. Он был прохладным и чистым, не пахнущим антисептиком. — Это… это так странно. Я так давно не был на улице. Кацуки вел его по тропинке, поддерживая одной рукой. Другой он держал его за руку. Они шли медленно, каждый шаг был для Изуку испытанием. Но он улыбался. Они добрались до небольшого озера, расположенного недалеко от больницы. Солнце уже начинало садиться, окрашивая небо в невероятные оттенки оранжевого, розового и фиолетового. Вода в озере отражала эти цвета, мерцая, как тысячи драгоценных камней. — Смотри, Изуку, — Кацуки указал на горизонт. — Разве это не прекрасно? Изуку замер, его глаза были широко раскрыты. — Я никогда не видел ничего подобного. Это… это словно сон. Они сидели на траве, прижавшись друг к другу. Кацуки чувствовал тепло тела Изуку, его хрупкость. Изуку повернул голову, посмотрел на Бакуго. В свете заката его глаза сияли, а на лице играли тени. — Знаешь, Каччан, — Изуку посмотрел на него, его голос был необычно серьезным. — Ты изменил мою жизнь. Я думал, что уже мертв. Просто ждал конца. Но ты… ты показал мне, что в жизни есть много хороших вещей, и что есть еще что-то. Кацуки почувствовал, как его сердце забилось быстрее. Изуку протянул к нему руку, его пальцы были тонкими и бледными. Кацуки взял ее. Кожа Изуку была прохладной, нежной. — Я… я люблю тебя, Каччан. — Я тоже люблю тебя, Изуку. Кацуки наклонился. Его губы коснулись губ Изуку. Это был мягкий, нежный поцелуй, полный невысказанных чувств, обещаний. Губы Изуку были мягкими и теплыми. Кацуки углубил поцелуй, его язык скользнул в рот Изуку, исследуя каждый уголок. Изуку ответил, его язык переплелся с языком Кацуки. Они целовались долго, пока не кончился воздух. Изуку отстранился, его дыхание было прерывистым. — Я так счастлив, что встретил тебя, Каччан. Кацуки прижал его к себе, обнял крепко. — Я тоже, Изуку. На обратном пути Изуку был полон энергии, несмотря на физическую усталость. Бакуго шептал Изуку о своих мечтах, о том, что он хотел бы увидеть, когда поправится. Изуку слушал, его сердце разрывалось. Он знал правду, но так хотел верить в эти мечты. Через несколько дней, когда они сидели в палате, Изуку выглядел особенно задумчивым. — Каччан, — он начал, его голос был серьезным. — Мне нужно тебе кое-что сказать. Кацуки почувствовал, как внутри него все сжалось. Он знал, что это будет что-то важное, что-то болезненное. — Что такое, Изуку? — Моя болезнь… она прогрессирует быстрее, чем врачи ожидали. У меня осталось мало времени. Очень мало. Кацуки замер. Воздух в палате стал тяжелым, невыносимым. Он чувствовал, как его легкие отказываются дышать. — Нет. Нет, это неправда. Врачи ошибаются. Тебе станет лучше. Ты поправишься. Изуку покачал головой, его глаза были полны слез. — Я знаю, ты говоришь чтобы я боролся. Но… но я не знаю, смогу ли я.  Кацуки подскочил, опустился на колени перед кроватью Изуку, взял его руки в свои. — Ты будешь жить! Я обещаю тебе! Мы будем вместе! Ты будешь здоров, как все остальные, и все будет прекрасно! Я не позволю тебе умереть! Изуку посмотрел на него, и в его глазах вспыхнул крошечный огонёк надежды. — Ты… ты правда веришь в это? — Я верю в тебя, Изуку. Больше, чем во что-либо еще. *** С этого дня Кацуки стал еще более настойчивым. Он приходил раньше, уходил позже. Он приносил Изуку книги, читал ему вслух. Они смотрели фильмы на ноутбуке Кацуки. Кацуки постоянно говорил Изуку о будущем, о том, как они будут жить вместе, как будут путешествовать, как он покажет ему весь мир. Он вкладывал в эти слова всю свою любовь, всю свою надежду, пытаясь убедить не только Изуку, но и самого себя. Но с каждым днем Изуку становилось хуже. Его мышцы слабели еще больше, его голос становился тише, дыхание – тяжелее. Он начал уставать быстрее, даже от самых простых движений. Анализы показывали неутешительные результаты. Но Изуку не говорил Кацуки всей правды, не хотел, чтобы тот сильно переживал. Кацуки же, в своей наивности и отчаянном желании верить, думал, что Изуку становится лучше. Он цеплялся за каждую его улыбку, за каждое слово, как за доказательство того, что медицина победит, что его любовь спасет Изуку. Однажды вечером, когда они разговаривали, Изуку закашлялся. Кашель был сухим, надрывным. Он прикрыл рот рукой, и заметил на ладони маленькое пятнышко крови. Холодный страх пронзил его. Изуку быстро убрал руку, пытаясь скрыть это, чтобы не увидел Кацуки.  — Каччан, — он произнес, его голос был хриплым. — Ты обещаешь мне кое-что.         Кацуки нахмурился. — Что именно? — Когда… когда меня не станет. Ты бросишь курить. Обещай мне это. Слова Изуку прозвучали как приговор. Кацуки почувствовал, как его сердце сжалось. Он не хотел думать о том, что Изуку может не стать. Он не хотел этого даже слышать. — Что за чушь ты несешь, Изуку? Тебе станет лучше. И ты сам увидишь, как я брошу курить, когда мы будем жить вместе.  Изуку слабо улыбнулся. — Просто… пообещай. Мне будет спокойнее. Кацуки сглотнул ком в горле. — Хорошо. Обещаю. Но это будет очень нескоро, слышишь? Ты будешь рядом, чтобы убедиться. Изуку закрыл глаза, на его лице появилась слабая, но искренняя улыбка. — Спасибо. На следующий день, когда Кацуки пришел в больницу, он не нашел Изуку в его палате. Пастель была аккуратно заправлена, игрушка-кролик сидела на подушке, тапочки с котиками стояли рядом с кроватью. Пустота палаты ударила по Кацуки, как физический удар. Он бросился к посту медсестры. — Где Изуку Мидория?! — его голос был полон отчаяния. Медсестра, Мицуки, его собственная мать, посмотрела на него с сочувствием. — Кацуки… его забрали в реанимацию. У него началось сильное кровотечение. Врачи говорят, что ему осталось недолго. Мир Кацуки рухнул. Слова матери прозвучали как эхо в пустом пространстве. Он почувствовал, как его ноги подкосились. Он не мог дышать. — Нет… нет, это неправда. Вы врете! Он бросился к реанимации. Дверь была закрыта. Он стучал, кричал, но его никто не пускал. Он чувствовал себя самым беспомощным человеком на свете. Через несколько часов, когда Кацуки уже почти потерял рассудок от тревоги, его наконец-то пустили. Изуку лежал на кровати, окруженный проводами и аппаратами. Его лицо было бледным, почти прозрачным. Дыхание было слабым, прерывистым. Кацуки подошел к кровати, его ноги дрожали. Он упал на колени, слезы хлынули из его глаз, обжигая щеки. Он не мог остановить их. Он чувствовал, как каждая минута, каждый вдох Изуку были на счету. — Изуку… Изуку.. — его голос был полон боли. — Не оставляй меня. Пожалуйста, не оставляй меня.  Он взял тонкую, холодную руку Изуку в свою. Крепко сжал ее, боясь, что если отпустит, Изуку исчезнет. — Я люблю тебя, Изуку. Очень сильно люблю. Мы столько всего не успели. Мы же обещали. Наш дом. Наша жизнь. Ты не можешь уйти. Не можешь.. Изуку слабо повернул голову, его изумрудные глаза с трудом открылись. Он посмотрел на Кацуки, и на его губах появилась слабая, едва заметная улыбка. Он попытался что-то сказать, но из его горла вырвался лишь хриплый вздох. Кацуки прижался лбом к его руке, слезы капали на бледную кожу. — Ты слышишь меня, Изуку? Я здесь. Я всегда буду рядом. Пожалуйста, держись. Борись. Для меня. Для нас. Он чувствовал, как рука Изуку слабо сжала его пальцы. Это было последнее движение. Внезапно, аппараты, подключенные к Изуку, издали пронзительный, монотонный писк. Линия на мониторе стала прямой. Сердце Изуку остановилось. Кацуки замер. Он смотрел на Изуку, его мозг отказывался принять реальность. Он ждал. Ждал, что Изуку откроет глаза, что аппараты снова начнут пищать. Но ничего не происходило. В комнату ворвались врачи, медсестры. Они суетились вокруг Изуку, пытаясь что-то сделать. Но Кацуки знал. Изуку больше не проснется никогда.  Он продолжал держать его руку, даже когда врачи пытались оттащить его. Он держал ее, пока его не вывели из палаты. Он сопротивлялся, кричал, но его голос был заглушен болью. *** Прошло несколько дней. Дни слились в один бесконечный, серый кошмар. Кацуки не ел, не спал. Он чувствовал себя опустошенным, словно из него вырвали часть души. Его мать, Мицуки, принесла ему небольшую коробочку. — Кацуки, — ее голос был мягким, полным сочувствия. — Это Изуку оставил. Он просил передать тебе, когда… когда его не станет. Кацуки взял коробочку, его пальцы дрожали. Внутри лежало несколько вещей: маленькая фотография, где они с Изуку сидят у озера, смеясь, и сложенное письмо. Он развернул письмо. Почерк Изуку был аккуратным, но местами неровным. «Мой дорогой Каччан, Если ты читаешь это, значит, меня больше нет. Мне так жаль, что я не смог сдержать свое обещание. Мне так жаль, что я не смог остаться рядом с тобой. Помнишь, как мы дурачились в палате? Как ты принес мне тапочки с котиками и кролика? Я был так счастлив, Каччан. Никто никогда не делал для меня таких подарков. Никто никогда не заботился обо мне так, как ты. Помнишь, как мы сбежали из больницы? Как ты показал мне закат у озера? Это был самый прекрасный момент в моей жизни. Наш первый поцелуй… Я никогда не забуду его. Я никогда не забуду твои губы, твои руки, твое тепло. Ты показал мне, что жизнь может быть прекрасной. Ты показал мне, что я достоин любви. Ты заставил меня бороться, когда я уже сдался. Ты дал мне надежду, даже когда ее не было. Я знаю, тебе сейчас очень больно. Но, пожалуйста, не позволяй этой боли сломить тебя. Живи, Каччан. Живи за нас обоих. Живи полной жизнью, которой я не смог.  И пожалуйста, помни свое обещание. Брось курить. Сделай это для меня. Я хочу, чтобы ты был здоров и силен. Я буду помнить каждый момент с тобой. Каждый смех, каждую слезу, каждое касание. Ты был моим светом в темноте. Моим единственным счастьем. И не забывай улыбаться.  Мы всегда будем вместе, Каччан. Навсегда. С любовью, твой Изуку.» Слезы снова хлынули из глаз Кацуки, но теперь они были другими. В них была не только боль, но и какая-то странная, горькая нежность. Он прижал письмо к груди, чувствуя запах Изуку, который все еще остался на бумаге – легкий аромат больничной чистоты, смешанный с чем-то сладким, похожим на полевые цветы. Он посмотрел на фотографию. На ней они оба улыбались, их лица были залиты золотистым светом заката. Кацуки почувствовал, как в нем что-то изменилось. Он больше не был тем агрессивным, самовлюбленным подростком. Изуку изменил его. Он достал из кармана пачку сигарет, которую он держал там по привычке. Он посмотрел на нее, потом на письмо Изуку. Медленно, решительно, он смял пачку в кулаке и выбросил ее в мусорное ведро. — Я обещаю, Изуку, — прошептал он, его голос был хриплым. — Я буду жить. Я буду бороться. И мы будем вместе. Навсегда. Кацуки Бакуго, стоящий посреди своей опустевшей комнаты, чувствовал, как в нем рождается новое понимание жизни. Понимание того, что каждый день – это подарок, что любовь – это величайшая сила, и что даже после самой страшной потери нужно найти в себе силы жить, ценить каждый момент, каждую мелочку. Он будет помнить Изуку, его улыбку, его смех, его боль. И он будет жить так, как Изуку мечтал, чтобы он жил. Сквозь боль, сквозь слезы, он найдет в себе силы продолжать. Потому что Изуку научил его бороться. И потому что они, несмотря ни на что, были вместе. Навсегда.