ноябрь, которого не было

Удушающая лиана обвивается вокруг шеи и сдавливает, не из плоти и зелени, а из чего-то холодного, волокнистого и живого — из спрессованной тьмы. Уилл просыпается с беззвучным, рыбьим вздохом, как будто его лёгкие навсегда забыли, как наполняться воздухом. Он вскакивает на кровати, простыня, мокрая от холодного пота, прилипает к спине. В комнате — абсолютная, звенящая тишина, та, что наступает после взрыва, когда на секунду глохнешь. На соседней кровати Майк спит, его дыхание ровное, механическое, как тиканье исправного метронома в сломанном мире. Уилл завидует этой ровности до тошноты. Он бредёт в ванную, и его ступни проваливаются не в холод линолеума, а во что-то вязкое и тёплое, но это лишь остаток сна на подошвах. Свет от лампочки слишком резкий, он режет глаза и отбрасывает чёткие, хищные тени. Уилл нервно шарится в шкафчике за зеркалом. Его пальцы скользят по баночкам — белые, гладкие, безликие цилиндры, его маленькие спасательные шлюпки в бушующем море собственного мозга. «Клозапин. Рисперидон». Названия звучат как заклинания из чужого, рационального языка. Он принимает таблетки, глотая их без воды. Сухой порошок горечи расходится по языку, обещая пустоту, покой, забвение. Он сползает по стене на холодный кафель, обхватывая голову руками. Влажные и липкие ладони прилипают к вискам. И начинается. Это не просто мысли. Это вторжение. Ему хочется вскрыть кожу, как консервную банку, длинным ножом под рёбрами, и вырвать всё, что копошится внутри. Потому что под кожей — не кровь и не мышцы, а тысячи мелких, острых тварей. Они бегут по туннелям его вен, перебирают хитиновыми лапками, царапают изнутри по костям, и этот сухой, шелестящий скрежет отдается в костях черепа. Ш-ш-шурх. Ш-ш-шурх. Как осенние листья под ногами. Как падающий пепел. Он вцепляется в собственные волосы, тянет их, пытаясь физической болью вытеснить ментальную. Медленно раскачивается вперёд-назад. «Это нереально. Это нереально. Это химия. Это дисбаланс». Он шепчет мантру, которую заучил у терапевта. Но мантра тоненькая, как паутинка, а под ней — бездна. Ему хочется разодрать себе грудь, потому что там, где должно биться сердце, сидит огромный, пульсирующий паучий кокон. Он чувствует его шевеление каждым нервом. От его кожи, ему кажется, исходит сладковатый, приторный запах гниющей плоти. Он прижимает ладонь ко рту, боясь, что на языке уже копошатся маленькие и влажные черви, готовые выползти наружу вместе с очередным вздохом. Он зажмуривается. «Не реально. Не реально». Но иногда оно становится настолько реальным, что отражение в зеркале перестает быть его отражением. Оно корчится, меняется, и тогда летят осколки. Потом приходится объяснять маме, что он поскользнулся. Джойс смотрит на него усталыми, всепонимающими глазами и молча верит. Её вера для него — самое страшное наказание. Исчерпанный, опустошенный медикаментозной химией и внутренней бурей, он засыпает там же, на полу ванной, свернувшись калачиком, как личинка. Его сон без сновидений, чёрный и густой, как деготь. Утром его находит Майк. Майк не будит его резко. Он присаживается на корточки, его лицо, ещё одутловатое от сна, выражает не раздражение, а тихую, привычную озабоченность.       — Уилл. Эй, Уилл. Проснись. У тебя пары скоро. Он осторожно трясёт его за плечо. Сквозь пелену сна, сквозь одеяло из ваты в голове Уилл слышит приглушенный, назойливый звонок телефона из прихожей. Звонок кажется до ужаса знакомым, но он не может вспомнить почему. Такой же звонок раздавался в их старом доме на Барроуз-стрит. В ноябре 1983-го. Но это воспоминание тут же растворяется, как дым, уступая место простой мысли: «Кто это может звонить так рано?» Майк помогает ему подняться. Его хватка твердая и надежная.       — Всё в порядке? — спрашивает он, и в его голосе нет ни капли осуждения, только поддержка. Как у всех. Все его друзья — Майк, Лукас, даже Дастин — они всегда рядом. Они принимают его «болезнь» как часть его, как странную, но неотъемлемую деталь Уилла Байерса. Они не шарахаются, не шепчутся за спиной. Они просто.. есть. И Уилл благодарен им за это до боли в груди, до той самой боли, где, как ему кажется, зияет дыра вместо сердца. Он встает, опираясь на раковину, видит своё бледное, изможденное отражение в уцелевшем зеркале. Сегодня будет хороший день. Он примет ещё одну таблетку, если понадобится. Он пойдет на занятия по искусству, где его ждёт чистый лист бумаги и покой. Покой, который длится ровно до следующей ночи, когда тьма снова начнёт прорастать лианами из стен и шептаться с тварями под его кожей.

–

Уилл стоял над раковиной, вода стекала с его лица тонкими холодными ручейками. Он глубоко вдохнул, стараясь почувствовать твёрдость керамики под ладонями, реальность момента. Зубная паста с мятой оставила на языке резкую, чистую свежесть, которая казалась чужеродной на фоне внутренней смутной горечи. Он поднял голову и посмотрел в зеркало. Бледное лицо. Глаза, в которых всё ещё плавала тень от ночного ужаса.       — Это я, — напомнил он себе. — Уилл Байерс. Мне двадцать один год. Я в своей квартире. Со мной всё в порядке. Из гостиной донесся голос Майка, приглушенный, но отчетливый.       — Алло? Да, всё хорошо, просто проспал немного. Минуту.. Уилл! — голос Майка стал громче, обращенный к коридору. — Это Генри! Подойди к телефону! Генри. Имя прозвучало как щелчок выключателя где-то в глубине сознания. Не тревожный, а.. натянутый. Как вибрация стекла перед тем, как оно треснет. Уилл быстро вытер лицо грубым полотенцем, стирая с кожи остатки влаги и сна, и вышел из ванной. Генри. Он был старше. На сколько точно — Уилл не знал. Может, на десять лет, может, на пятнадцать. Возраст в нём чувствовался не морщинами, а некой глубиной, спокойствием, которое казалось высеченным из гранита. Он появился в студии в один дождливый вторник, сбросил просторный свитер и сел на табурет у окна, и свет падал на него так, что отбрасывал длинные, чёткие тени. Он был профессиональным натурщиком, говорили. И Уилл нарисовал его. Не просто набросал линии пропорций. Он вывел каждую черту с такой сосредоточенной, почти болезненной страстью, что сам потом удивлялся. Карандаш будто жил своей жизнью, ложась на бумагу, чтобы передать не просто форму, а самую суть: мудрую усталость в уголках глаз, странную, едва уловимую мягкость в изгибе губ, когда тот смотрел в пространство, длинные, изящные пальцы, покоящиеся на колене. И тьму за его спиной. Уилл не планировал её. Она просто появилась — густая, бархатистая, не просто отсутствие света, а нечто плотное, живое, обрамляющее его фигуру как мантия. Преподаватель, взглянув, просвистел: «Байерс, это жутковато. И гениально». Генри увидел рисунок и замер. Он долго молчал, рассматривая, а потом его взгляд встретился с Уиллом.       — Ты видишь больше, чем просто тело, — сказал он тихо, и в его голосе не было ни лести, ни удивления. Было.. признание. Потом были другие сеансы. Сначала по необходимости, для эскизов. Потом просто так. Генри, казалось, находил странное удовольствие в том, чтобы быть объектом пристального, почти хирургического внимания. А Уилл стал рисовать его вне студии. В образах, которые всплывали из самых потаённых уголков его сознания: Генри в старомодном костюме, сидящий в пустой комнате; Генри с закрытыми глазами, а вокруг — абстрактный вихрь линий, похожих на нервные сплетения или корни огромного дерева; Генри, стоящий на краю обрыва, лицо скрыто в тени. А потом случился тот вечер в студии. Работали при свете мощных ламп. Внезапно — щелчок. И всё поглотила абсолютная, беспросветная тьма. Не городская ночь за окном, а густая, ватная чернота, в которой исчезали очертания предметов и собственные руки. И в этой тишине послышался шорох. Шелест, скрип, будто по полу ползли сотни сухих стеблей. Уилл знал, что это просто ветер раскачивает голые ветви старого вяза за окном. Знать — было одно. А чувствовать — другое. Его сердце замерло, а потом рванулось в бешеной пляске. Темнота сжалась вокруг него, стала липкой и тяжёлой. Пол под ногами перестал быть деревянным — он стал мягким, шевелящимся, усеянным скользкими лианами. В углах зашевелились бесформенные тени, наливаясь угрозой. Он отшатнулся, споткнулся о мольберт, услышал грохот. Паника, острая и знакомая, впилась когтями в горло. Он уже не видел, не слышал — он был там, в своем ночном кошмаре, наяву. И тогда в этой тьме его коснулись. Руки. Твёрдые, уверенные. Легли ему на плечи. Уилл взвыл, инстинктивно рванулся, ударившись локтем во что-то твердое — в грудь, в руку? Но руки не отнялись. Напротив, их хватка стала плотнее.       — Тише, — прозвучал голос. Низкий, спокойный, без единой нотки паники. Голос Генри. — Это просто темнота. Это пройдет. Дыши. Вдох.. и выдох. Слушай мой голос. И Уилл, задыхаясь, стал слушать. Этот голос стал якорем. Он вёл его сквозь бурю в его голове, слово за словом, дыхание за дыханием. И постепенно, сквозь ледяной панцирь ужаса, начало пробиваться странное, почти немыслимое тепло. Оно исходило от этих рук, от этого голоса. Такое глубокое, всепоглощающее спокойствие, которого Уилл не чувствовал.. никогда. Его собственное напряжение начало таять, словно лёд под солнцем. Его мягко опустили на пол. И тогда его голова нашла опору — чужое плечо. А потом колени. Он сжался калачиком, дрожа от остатков адреналина, и одна его рука инстинктивно вцепилась в чужую руку, как утопающий в спасительную доску. Пальцы были длинными, прохладными. Он держал их так крепко, что кости ныли. А другая рука Генри лежала у него на голове. Медленно, ритмично, гладила волосы. Каждое прикосновение было похоже на заклинание, разгоняющее тварей под кожей. Шорох в его голове стихал. Мир, который только что разваливался на куски, под этими пальцами снова собирался воедино. Когда через десять минут дали свет, они так и сидели на полу в опустевшей студии. Генри облокотился спиной на стену, его лицо было задумчивым, невозмутимым, как всегда. А Уилл лежал у него на коленях, всё ещё цепко держа его руку, чувствуя медленный, ровный ритм сердца. Чужого сердца. Которое вдруг стало самой безопасной точкой во всей вселенной.       — Уилл? Ты идёшь? — крикнул Майк, прерывая поток воспоминаний. Парень вздрогнул. Он всё ещё стоял в коридоре, сжав в руке влажное полотенце. Во рту пересохло. Он сделал шаг к телефону, к голосу, который мог одним лишь словом разогнать тьму. Его пальцы слегка дрожали, но уже не от страха.       — Иду, — хрипло отозвался он, и в его голосе пробивалась та самая, запретная, спасительная надежда.       — Генри? Я тут, — голос прозвучал в трубку чуть хрипловато от недавнего волнения.       — Уилл. Я разбудил? — голос на другом конце провода был таким же, как в памяти: низким, бархатистым, с той самой спокойной глубиной. В нём не было суеты, только внимательное, выжидательное присутствие.       — Нет, всё в порядке. Я уже встал.       — Как спалось? — вопрос прозвучал не формально. В нём была тихая, но чуткая заинтересованность. Генри всегда спрашивал так, будто действительно хотел знать, не вторгаясь при этом в личное пространство.       — Как обычно, — соврал Уилл, глядя на свою бледную тень на стене. — А ты?       — Спокойно. Слушал дождь, — ответил Генри. Пауза была тёплой, наполненной тихим пониманием. — Если у тебя нет планов, я был бы не против встретиться вечером. Просто погулять. Сердце Уилла сделало тихий, радостный прыжок, сразу же зажатый в тиски привычной тревоги.       — Да. Да, я хочу.

–

Вечерний воздух в парке был прохладным и влажным, пахло прелой листвой и далёким дымком. Они шли по гравийной дорожке, и их шаги отдавались приглушённым, синхронным стуком. Генри слушал, как Уилл, оживившись, рассказывал о новом проекте в колледже — абстрактной композиции на тему «память». Его речь была чуть быстрее обычного, жесты — шире. Это был Уилл в моменты затишья, когда шторм внутри успокаивался, оставляя после себя лишь ясную, хрустальную энергию.       — Так что я думаю использовать технику наслоения, чтобы создать эффект полузабытого сна.. — говорил Уилл, и его глаза в сумерках светились внутренним огнём.       — Звучит.. пронзительно, — мягко заметил мужчина, и его взгляд, прикованный к лицу Уилла, был полон той самой тихой, неподдельной искренности. Он видел не болезнь, а талант. Не повреждённую психику, а уникальную, хрупкую перспективу. — Знаешь, в кино как раз идёт тот французский арт-хаус, о котором ты говорил. Хочешь сходить? Уилл замолчал. Его оживление схлынуло, как при отливе. Он посмотрел на огни кинотеатра вдалеке, на толпу людей у входа — смутные, шумные силуэты. В горле сжался знакомый комок.       — Я.. не сегодня. Не в большое скопление людей. Извини.       — Не извиняйся, — Генри тут же положил руку ему на плечо, короткий, успокаивающий жест. — Это нормально. Мы можем просто продолжить гулять. Но Уилл уже смотрел куда-то внутрь себя, на внезапную, дерзкую мысль, которая вспыхнула, как искра в сухой траве. Мысль была опасной, нарушающей все негласные правила. И от этого неудержимой.       — Генри, — он произнёс имя тихо, но чётко, поворачиваясь к нему. — Ты ведь живёшь один. Вопрос повис в воздухе. Генри замер. Его обычно бесстрастное, спокойное лицо отразило мгновенную растерянность.       — Уилл.. — он произнёс его имя с новой, тяжёлой интонацией. — Чёрт. Я должен сказать. Должен. — Он провёл рукой по волосам, редкий жест беспокойства. — Между нами пятнадцать лет разницы. Это.. слишком. Это неправильно. Ты только начинаешь свою жизнь, а я.. я уже давно на своём пути. И то, что ты предлагаешь.. Теперь Уилл знал. Пятнадцать лет. Пропасть.       — Ты должен, но? — тихо подсказал Уилл, его глаза не отрывались от чужого лица, выискивая в нём ту самую «неправильность». Генри вздохнул и посмотрел куда-то в сторону, на тёмную гладь пруда, а потом вернул взгляд к Уиллу.       — Но не хочу. Мне нравится проводить с тобой время. Мне нравится, как ты смотришь на мир. Как рисуешь. Твоя.. искренность. Нет, это чертовски неправильно, — он повторил, будто пытаясь убедить самого себя. — И в то же время.. будто так и должно быть. Слова медленно растворились в вечернем воздухе, оставив после себя напряжённую, звенящую тишину. Уилл чувствовал, как его собственное сердце бьётся в такт этому признанию.       — Так что насчёт фильма? — на губах дрогнула неуверенная, но победоносная улыбка. Генри смотрел на него несколько секунд, а потом его собственное лицо смягчилось. По углам губ заплясали лучики морщинок, сложившись в ту самую, редкую, мягкую улыбку, которую Уилл так любил рисовать.       — Знаешь, — сказал мужчина, и его голос снова приобрёл лёгкие нотки. — Когда тебя не накрывают приступы, ты несносный, дерзкий парень. И прежде чем Уилл успел что-то ответить, Генри взял его за руку.       — Пойдём, — сказал он просто и повёл парня с гравийной дорожки, прочь от огней парка, в сторону тёмной улицы, где под фонарём стояла его машина. Он открыл пассажирскую дверь, и Уилл, не говоря ни слова, сел внутрь. Запах в салоне был знакомым: кожа, старые книги и что-то ещё — едва уловимое. Запах самого Генри. Дверь захлопнулась, отгородив их от мира. Генри завёл двигатель, и мягкий рокот заполнил маленькое пространство. Он посмотрел на Уилла через консоль. Его глаза в полумраке казались почти чёрными, бездонными.       — Ты уверен? — спросил он в последний раз. Уилл посмотрел на его профиль, освещённый мерцанием приборной панели. На эту странную, неправильную, единственную точку спокойствия в его хаотичном мире.       — Да, — ответил он, и это было самое правдивое слово за весь день. — Абсолютно. Машина тронулась с места, увозя их в сторону дома. Квартира Генри была маленькой, но не тесной. Она дышала простором минимализма: несколько книжных полок, до отказа забитых старыми томами в потрёпанных переплётах, строгий диван, деревянный столик, на стенах — ни одной картины, только бледные прямоугольники там, где когда-то что-то висело. Всё было безупречно чисто и удивительно тихо, будто стены поглощали звуки внешнего мира. Здесь пахло бумагой, воском для дерева и тем же неуловимым, чистым холодком, что и в машине. Они устроились на диване, в той самой непозволительной близости, которая здесь, за закрытой дверью, вдруг стала единственно возможной. Уилл поджал ноги под себя, его тонкое тело нашло изгиб, повторяющий линию тела Генри. Он прильнул, уложив голову на чужое плечо — на ту самую твердь, что уже раз становилась его опорой. Их руки нашли друг друга, пальцы сплелись в немом договоре, в сложном узоре притяжения и доверия. Фильм промелькнул как сон. Уилл смотрел, но не видел, весь его мир сузился до точки соприкосновения плеча с щекой, до ритма дыхания рядом, до тепла, исходящего через тонкую ткань свитера. Когда титры поплыли в синем свечении экрана, за окном послышался первый, робкий стук дождя о стекло, быстро перешедший в размеренный, убаюкивающий шум.       — Чёрт.. — выдохнул Уилл, не двигаясь. Генри в ответ лишь сжал его руку в своей.       — Хочешь остаться? — спросил он тихо, его голос был всего лишь вибрацией в груди под щекой Уилла. — Завтра я отвезу тебя на занятия.       — Мне нужно позвонить Майку. Предупредить, — пробормотал парень, не желая шевелиться.       — Телефон в коридоре. Пока Уилл, стоя в полумраке прихожей, коротко объяснял Майку, что заночует у Генри и тот утром в целости и сохранности доставит его на занятия, мужчина отправился на кухню. Слышался лёгкий звон посуды, шум льющейся воды. Закончив разговор, Уилл прошёл в кухню и застыл на пороге. Этот вид поразил его сильнее любой картины. Генри, стоящий у плиты в мягком свете бра. Его светлые, отросшие до плеч волосы были небрежно собраны в низкий пучок, выбившиеся пряди вились у висков. На нём был старый, растянутый тёмно-синий свитер, из-под которого виднелся воротник простой белой футболки. Он наливал кипяток в заварочный чайник, и его движения были медленными, точными, полными непривычной домашней грации. Вся его обычно сдержанная, даже отстранённая мощь сменилась на спокойную, уязвимую уютность. И Уиллу безумно захотелось врезать этот образ прямо в память, выгравировать на внутренней стороне черепа, чтобы потом воспроизвести на бумаге во всех деталях: фактуру свитера, изгиб шеи, расслабленные линии плеч. Он не сдержался. Тихо, на цыпочках, он подошёл к нему со спины и прильнул. Обхватил его за талию, уткнулся лицом в упругие волосы на затылке, вдохнул запах — мыла, тёплой кожи и чего-то глубинно-горького, как полынь. Генри слегка вздрогнул, но не отстранился. Руки его на секунду замерли над чайником.       — Уилл.. — он выдохнул его имя с той же тяжёлой нежностью, что и в парке.       — Мне так хорошо с тобой, — прошептал парень в его волосы, и его руки сжались сильнее, прижимаясь к твёрдой плоскости мышц под мягкой шерстью. В этот миг ему хотелось невероятного, невозможного. Не просто близости. Полного исчезновения границ. Он хотел впитать этого человека в себя, вжаться в него всем телом, сплестись костями и венами, запутаться нервными окончаниями, растворить свою хрупкую, трещащую по швам сущность в этой спокойной, незыблемой силе. Стать одним целым. Перестать быть Уиллом Байерсом, который боится темноты и слышит шорохи, и стать частью этого тихого, прочного мира, который звался Генри. Он чувствовал под своими ладонями, как медленно поднимается и опускается чужой живот в такт дыханию. Его собственное дыхание сбилось. Генри молчал. Он лишь положил одну свою руку поверх рук Уилла, прижал её, пригвоздив к своему телу. В этом жесте была вся правда, которая оказалась страшнее любой лжи: он хотел того же.       — Ты веришь в истинных? — прошептал Уилл куда-то в затылок, в тёплое пространство между волосами и шеей. Мужчина замер на мгновение. Потом начал медленный разворот в его объятиях, и вот они уже лицом к лицу. Руки Уилла всё ещё обвивали его талию, а он сам оказался зажатым между чужим телом и кухонной столешницей. Генри положил свои ладони парню на бока, пальцы легли на рёбра, будто ощупывая хрупкую конструкцию изнутри.       — Истинных? — переспросил он тихо, и в его глазах в полумраке кухни отразилась не насмешка, а глубокая, сосредоточенная серьезность.       — Ну.. родственные души. Соулмейты, — выдохнул Уилл, не в силах оторвать взгляд от его губ.       — Хочешь сказать, что я твой.. истинный? Вопрос повис в воздухе. Генри поднял одну руку, медленно, как будто через сопротивление, и положил ладонь Уиллу на щеку. Кожа под его пальцами была горячей, пульсирующей жизнью, которую Уилл так часто считал проклятием.       — Не знаю, — прошептал Уилл, прижимаясь щекой к его ладони. — Просто рядом с тобой мне.. мне не хочется вскрыть себе глотку или разорвать грудную клетку. Когда ты рядом, твари затихают. Они будто.. засыпают. Нет этого навязчивого шороха и ощущения, будто они бегают где-то под кожей. Глупость, да?       — Нет, Уилл, — голос Генри был твёрдым, как камень. — Не глупость. Вторая его рука переместилась с бока на поясницу, притягивая парня ближе, пока между ними не исчезла последняя щель. И тогда Генри наклонился. Его губы опустились на чужие — нежно, почти исследующе. И в этот момент Уилл понял что-то, что должно было бы его ужаснуть, но вместо этого принесло облегчение. Генри держал всё. Весь его хаос, всю его боль — панические атаки, ночные кошмары, тварей под кожей, хрупкую, трещащую психику — всё это было теперь в его объятиях, под его контролем. Он не убегал от этого, не боялся, не лечил. Он просто.. принимал. И для Уилла, измученного постоянной, изнурительной борьбой с самим собой, эта полная, безоговорочная капитуляция перед другой, большей силой была не ужасом. Это было освобождением. Он обмяк, позволив своему телу полностью повиснуть на этом прочном каркасе, уткнувшись лицом в чужую шею после первого, сжатого поцелуя, в то место, где бился пульс — ровный, неспешный, вечный, как тиканье часов в пустой комнате. Но губы Генри снова нашли его. Поцелуй стал глубже, откровеннее. Мужчина раздвинул его губы своим языком, как не оставляющее выбора повеление — впусти меня. И Уилл поддался. Его губы разомкнулись в тихом вздохе, и он позволил чужому языку скользнуть внутрь, исследовать, завладеть. Колени в миг подкосились, всё тело отозвалось на этот шок волной слабости. Но чужая хватка не дала ему упасть, держа его на плаву. Поцелуй был медленным, бесконечно интенсивным, горячим и влажным. В нём не было юношеской спешки, только методичное, всепоглощающее освоение. Затем Генри сделал два неспешных шага вперёд, заставляя отступить. Бёдра упёрлись в край кухонного стола. Мужчина не отрывался от его губ, лишь придвинулся ещё ближе, зажав его между своим телом и неподвижной поверхностью. Одна его рука соскользнула с щеки на шею, большой палец провёл по прыгающей артерии, ощущая бешеный ритм жизни, которую он теперь держал в своих руках. Пространство, дыхание, сама реальность — всё сузилось до этого замкнутого круга: стол за спиной, тело перед ним, губы на его губах, и всепоглощающая тишина, в которой только стук дождя в окно и их спутанное дыхание. Затем Генри мягко обхватил Уилла за бёдра и приподнял, устроив его на краю стола. Дерево было прохладным даже сквозь джинсы. Сам Генри устроился между его расставленных ног, снова сократив дистанцию до нуля. Они оказались почти на одном уровне, и Уилл мог видеть каждую деталь его лица в скупом свете кухонного бра — тёмные зрачки, расширившиеся до самых краёв радужки, мелкую сетку морщинок у глаз, сосредоточенную серьёзность во всём выражении.       — Не знаю, существуют ли истинные, — прошептал Генри, его губы вновь коснулись губ Уилла, деля с ними слова. — Но точно могу сказать, что судьба, не иначе, свела нас.       — Судьба? — выдохнул Уилл, пойманный в ловушку этого взгляда.       — Ты с детства мечтал рисовать, а я.. я мечтал, чтобы кто-то увидел меня. Так, как ты. И показал это, — его голос звучал как исповедь, тихой вибрацией в пространстве между их ртами.       — Но я всегда рисую тебя в жутких образах, — возразил Уилл, и в его голосе прозвучала привычная нота самоосуждения. Губы Генри дрогнули в чём-то, почти похожем на улыбку.       — Но у тебя это получается прекрасно. — Он отклонился на дюйм и опустил губы на шею, в то место, где пульс бился, как пойманная птица. Его руки лежали на чужих бёдрах. Большие пальцы медленно, гипнотически выводили круги на внутренней стороне, чуть выше колена, через ткань джинсов. Каждое прикосновение было как тихий разряд, рассеивающий туман в голове, но одновременно нагнетающий новое, плотное напряжение ниже живота. Когда губы Генри снова накрыли его для поцелуя, он был уже другим — более глубоким, более настойчивым, требовательным, но при этом не терял той странной, почти болезненной нежности. Язык скользнул глубже и Уилл не смог сдержать тихого, сдавленного стона. Он отдался чувствам, вцепившись пальцами в грубую шерсть чужого свитера, как будто это был единственный якорь в море головокружения. И в этот миг, в самой гуще нахлынувшего ощущения, его пронзило. На миг ему показалось — нет, он почувствовал — как тот самый паучий кокон, что годами пульсировал в его грудной клетке вместо сердца, наконец дрогнул и начал раскрываться. Не чтобы выпустить ужас, а чтобы.. слиться. Что-то огромное, тёмное и бесконечно цепкое внутри него протягивало свои невидимые щупальца навстречу этой силе, что держала его сейчас. Вдоль позвоночника пробежала долгая, леденящая дрожь — не от страха, а от узнавания. От жуткого, запретного родства. Когда Генри разъединил поцелуй, чтобы перевести дыхание, то замер, его взгляд приковался к лицу Уилла. По верхней губе парня, из левой ноздри, тонкой алой струйкой стекала кровь.       — Ты в порядке? Уилл, ещё не до конца придя в себя, кивнул. Его язык инстинктивно лизнул губу, ощутив металлический привкус. Мужчина поднял руку и большим пальцем стёр кровь с его кожи.       — Наверное.. переволновался, — неуверенно улыбнулся Уилл, пытаясь отмахнуться, как от досадной помехи. Его голос звучал хрипло.       — От чего? От близости? — Генри слегка наклонил голову, изучая его. — Только не говори, что у тебя был первый поцелуй.       — Нет.. — парень замялся, глядя куда-то через его плечо. Он помнил. Парня с соседнего колледжа. Недолгие встречи, поцелуи, которые казались больше проверкой на нормальность, чем проявлением чувств. Неуклюжие, торопливые ласки в темноте чужой комнаты, после которых он чувствовал себя только более одиноким и сломанным. А потом — первые признаки, нарастающая тревога, странные мысли, и тот парень, с испугом и брезгливостью в глазах, исчез из его жизни. — Не первый. Но я никогда не чувствовал такого.. Он замолчал, не в силах подобрать слова. Такого принятия. Такого покоя, который приходил не вопреки его чудовищам, а будто бы через них. Такого ощущения, что его разрывают на части не изнутри, а снаружи, и в этом разрушении — освобождение.       — Такого?       — Такого.. что будто всё становится на свои места, — выдохнул Уилл, и слова сорвались с губ тихим, срывающимся признанием. Он посмотрел прямо в глаза, не отводя взгляда от этой бездны, которая вдруг показалась ему не чуждой, а родной. — Будто все эти.. шорохи, твари, этот кокон.. они не хотят вырваться наружу, чтобы уничтожить меня. Они.. тянутся к тебе. В воздухе повисло молчание. Глаза Генри, казалось, поглотили весь свет в комнате, оставив только две точки чёрного пламени. Он медленно наклонился и снова прикоснулся губами к тому месту на шее, где под тонкой кожей яростно бился пульс. Но теперь это был не просто поцелуй. Это был укус. Осторожный, контролируемый, без настоящей боли, но безошибочно чувственный и утверждающий. Зубы сомкнулись на коже ровно с той силой, чтобы оставить отметины. Горячее дыхание обожгло мокрое место. Уилл вздрогнул всем телом, и по его спине, от копчика до основания черепа, пробежали мурашки — на этот раз не от страха, а от чистого, неразбавленного желания, смешанного с тем самым жутким, сокровенным узнаванием. Чудовища внутри зашевелились в ответ, в странном, почти ликующем волнении. Его собственные руки, наконец отпустившие грубую шерсть свитера, поднялись и вцепились в светлые волосы, собранные в небрежный пучок. Пальцы вплелись в пряди, держа, притягивая ещё крепче, не давая отступить ни на миллиметр. Он инстинктивно сжал бёдра вокруг талии, замыкая мужчину в ловушке своего тела, в плену собственной отчаянной потребности. Уилл позволил голове откинуться назад. Шея вытянулась, обнажая уязвимую линию горла. Он отдавал доступ к самой своей жизни, к артерии, несущей горячую кровь, к хрупким хрящам трахеи — всё, что делало его живым и что так легко можно было сломать. Он доверял это Генри. Доверял свою хрупкость его силе, свой хаос — его контролю. Его глаза были закрыты, ресницы лежали мокрыми пятнами на бледных щеках. Он дышал прерывисто, ртом, ловя воздух. Вся его вселенная свелась к этим ощущениям: твёрдый край стола под собой, тепло и сила тела между его ног, влажный след укуса на шее, пальцы, сплетённые в чужих волосах, и головокружительное, сладкое падение в пропасть, которая наконец-то перестала пугать, потому что в ней было обещание покоя. Вечного, безмолвного покоя. Плавно, как в медленном, густом сиропе, реальность для Уилла потеряла четкие границы. Он растворялся в ощущениях, терял нить, связывающую его с обычным миром. Ему казалось, что его тело вот-вот разлетится на миллион светящихся частиц или, наоборот, схлопнется в одну сверхплотную, горящую точку где-то в глубине грудной клетки. Он сжимал бёдра вокруг Генри, замыкая его в тисках, вцепившись пальцами в его волосы так, что резинка, державшая пучок, лопнула, и светлые пряди рассыпались по его лицу и шее. Он позволял губам и зубам исследовать, метить, присваивать его. Он не понимал, в какой момент они покинули кухню. Память отказывалась фиксировать перемещение по коридору. Возможно, он просто парил, увлекаемый этим телом, или мир сместился вокруг них. Он пришёл в себя лишь тогда, когда прохладный воздух комнаты коснулся обнажённой кожи. Футболка исчезла, сброшенная чужими умелыми руками. Он лежал на широкой кровати в спальне Генри, а тот спускался по его телу, как исследователь по незнакомой, желанной карте. От чувствительной впадины у основания горла вниз, к выступающим ключицам, которые он облизнул, словно пробуя на вкус. Губы, а затем язык обвели один сосок, потом другой, заставив их напрячься и затвердеть. Лёгкий прикус, затем влажное, жгучее всасывание, от которого Уилл всхлипнул и выгнулся на кровати, не в силах сдержать реакцию. Каждое прикосновение било по нервным окончаниям чистым, неразбавленным током. Где-то на самой периферии сознания, как сквозь толстое, мутное стекло, маячили образы: тёмное, багровое небо, прошитое беззвучными вспышками, похожими на отдалённые молнии. Потом, собрав остатки сил из расплавленных конечностей, Уилл оторвался от простыни и сел. Движение было порывистым, одержимым. Он притянул Генри к себе, вцепился в подол его свитера и стянул его через голову, затем и футболку под ним. Его ладони прижались к щекам мужчины и он поцеловал его с отчаянной, всепоглощающей силой, как будто хотел через поцелуй вывернуть себя наизнанку, отдать всё: свою боль, свой страх, свои исковерканные мысли, каждую частицу своего существа. Теперь напор исходил от него. Уилл поднялся на колени, силой завалил Генри на спину на кровать и оседлал его бёдра, оказавшись сверху. Его глаза в полумраке горели лихорадочным блеском, губы были распухшими и алыми от поцелуев и собственной крови. Уиллу «крышу рвало» окончательно. Не от паники. От этой близости, которая была плотнее любого вещества. От этого мужчины, чьё тело под ним было твёрдым, как скала, а взгляд из-под полуопущенных век смотрел на него с такой первобытной, бездонной концентрацией, что мир вокруг окончательно переставал существовать. Рвало ли крышу Генри так, как Уиллу? О, однозначно. И даже похлеще. Потому что это молодое, подтянутое, хрупкое и в то же время невероятно упрямое тело, так бесстыдно и доверчиво сдающееся в его руки, не могло не сводить с ума. Каждое всхлипывание, каждый вздрагивающий мускул под его ладонями были как вспышка, зажигающая что-то древнее и тёмное в самых потаенных чертогах его разума. Каждый поцелуй, оставленный на коже Уилла — на шее, ключице, животе — отдавался на его собственных губах странным, металлическим привкусом. Ему хотелось влезть под кожу Уилла. Туда, где, по словам парня, копошатся маленькие твари. Хотелось не просто успокоить их, а вытеснить. Изгнать этих мнимых паразитов и занять опустевшие туннели собой. Хотелось влезть в самое его нутро, прорости вдоль каждой синей вены, как ядовитый плющ, оплести каждую хрупкую кость прочными, тёмными волокнами своей сущности. Сделать эту трепещущую, светящуюся жизнь частью своего собственного, вечного и холодного пейзажа. Но это было ещё не самое страшное. В ушах стоял гул. Низкий, нарастающий, как шум приближающегося поезда в туннеле. А сквозь него — шёпот. Множество тонких голосов. Они не звучали извне. Они звучали изнутри — из самой его черепной коробки. И они говорили. Неразборчиво, настойчиво. И когда он опускал губы на живот Уилла, чувствуя, как тот извивается под ним, шёпот на секунду становился яснее. Он узнавал в нём.. отзвук. Эхо. Как будто голоса шёптались не в его голове, а где-то под кожей Уилла. Как будто они звали его. Звали домой. И Генри, с ледяной ясностью, ловил себя на мысли: «Кажется, я становлюсь шизофреником». Мысль эта была не впервые. Он ловил эти странные ощущения и раньше: мимолётные тени в пустом углу, ощущение, что время в его квартире течёт чуть иначе, внезапные, беспричинные вспышки холодной ярости, которые тут же гасились. Но сейчас.. сейчас всё было слишком навязчиво. Слишком громко. Слишком реально. То дикое, первобытное желание — разорвать эту тонкую кожу и влезть внутрь, слиться, поглотить — пробирало его не только страхом. Пробирало диким, запретным удовольствием до самых костей. Это была та самая «неправильность», возведённая в абсолют. И он понимал, что уже не может, да и не хочет этому сопротивляться. Уилл был не просто объектом вожделения. Он был дверью. И эти голоса в голове Генри, эти твари под кожей Уилла — они были ключами. Когда Уилл, одержимый и прекрасный, седлал его, Генри смотрел на него снизу вверх. В глазах парня он видел не просто желание. Он видел ту же самую, отражённую пропасть. Ту же жажду растворения. И в этот миг гул в его ушах сливался с бешеным стуком их сердец, а шёпот обретал единственное, ясное слово, повторяемое снова и снова, как мантру, как истинное имя того, что между ними происходило: Мой. Мой. Мой. И Генри знал, что это уже не вопрос выбора. Это судьба. Та самая, о которой он говорил. И он готов был последовать за этим шёпотом куда угодно. Даже в самое сердце безумия. Особенно — в самое сердце безумия. Секс впервые стал для Генри чем-то большим, чем просто слияние тел в похабном, хоть и желанном, танце. Уилл буквально плавился под его руками, под его телом. Каждое прикосновение, каждый толчок, казалось, стирали границы плоти, превращая её в нечто текучее, податливое, золотистое от внутреннего жара. И жар этот был невыносимым, всепоглощающим. Уилл горел изнутри таким белым, яростным пламенем, что Генри казалось — вот-вот, и он сам расплавится, растворится в этом огне, потеряет форму, потеряет себя. Он закинул тонкие ноги Уилла себе на предплечья, приподнял его, углубил проникновение, сделав его абсолютным, не оставляющим места для воздуха, для мыслей, для чего бы то ни было, кроме этого. Он двигался размеренно, чувствуя, как каждый мускул внутри парня сжимается и отпускает в такт его движениям. Потом скорость начала нарастать. Бёдра встречались с чужими с гулким, влажным шлепком, который отдавался в тишине комнаты как эхо в пещере. Уилл выгибался на кровати, его спина образовывала тугую, прекрасную дугу. Из его горла вырывался стон, срывающийся на высокий, надломленный крик. И этот крик — хриплый, живой, наполненный чистой, животной агонией удовольствия — заглушил всё. Все посторонние голоса в голове Генри, весь тот навязчивый шёпот из небытия. Они смолкли, отступили, подавленные грубой, прекрасной реальностью этого звука. Уилл проникал в самое его сознание. Не метафорически. Физически. Каждым стоном, каждым вздохом, каждым содроганием своего тела он вбивался в самое нутро Генри, поселялся где-то под черепной коркой, в тёмных, неисследованных закоулках. И оттуда, из этой новой колонии, он разливался по всем венам. Горячий, как яд, и сладкий, как забвение. Шёпот прекратился. В голове Генри теперь звучал только этот голос. Этот один-единственный, надломленный, хриплый голос, который шептал, стонал, выкрикивал:       — Генри.. — стонуще, как молитву, обращённую к единственному божеству.       — М-а-ах.. — захлёбываясь, теряя воздух, теряя рассудок.       — Ещё.. — просяще, требовательно, с той самой «несносной» настойчивостью, которая сводила Генри с ума. И мужчина повиновался. Он отдался этому голосу, этому ритму, этому огню. Он двигался быстрее, глубже, теряя контроль, который всегда держал железной хваткой. Его собственная молчаливость была разорвана в клочья. Из его горла тоже вырвался звук — низкий, сдавленный рык, полный того же дикого освобождения. Мир сузился до этой точки соединения, до этого голоса в его голове, до этого тела под ним. Когда по телу Уилла пробежала предоргазменная судорога, сжимая всё внутри в тугой, болезненно-сладкий узел, он ощутил, как ритм, заданный Генри, на мгновение сбился. Тот ровный, неотвратимый темп дал трещину — один пропущенный такт, один сбой в безупречном метрономе. Они оба висели на самой грани, тонкой как лезвие. Уилл, сквозь пелену наслаждения, открыл глаза. И утонул. В омуте глаз над собой. Они были не просто тёмными. Они были вселенной в момент коллапса, чёрной дырой, поглощающей весь свет, весь звук, всю реальность. В них не было ни нежности, ни страсти в человеческом понимании. Была лишь абсолютная, первобытная интенсивность. И этого взгляда, этой немой встречи двух бездн, оказалось достаточно. Тело пронзила не судорога, а разряд. Бело-горячая молния, ударившая от копчика в самый мозг. Уилл зажмурился, его свело в тугой лук, пальцы впились в чужие предплечья с силой, грозившей сломать кости. И в этот миг — вспышка. Не в глазах. Где-то за ними. Будто он пробил лбом толстое стекло, отделявшее его не от комнаты, а от.. от другого слоя. Видение, до того маячившее на самой окраине, накрыло его с головой. Мутное, гниющее небо. Не чёрное, а больное, буро-багровое, прошитое беззвучными всполохами, похожими на судороги умирающей звезды. Мрак, но не отсутствие света, а нечто плотное, вязкое, им дышали. Мелькали обрывки, проступающие из этой тьмы: скользкие, пульсирующие лианы, обвивающие руины чего-то знакомого; сегментированная, покрытая чёрным хитином конечность огромного паука, медленно скользящая вдали; зияющая пасть со множеством игольчатых зубов, и в ней — неясные, искажённые лица, кричащие без звука, погруженные и затянутые теми же самыми лианами. Уилл Байерс, содрогаясь в оргазме, думал, что «словил приход» — особенно яркий, почти галлюцинаторный. Но на самом деле он, своим выплеском невероятной психической и физической энергии, пробил первую, весомую брешь в реальности Камазотца. Его сознание, на пике экстаза, на миг перевелось с сознанием Генри. Не просто слилось, а вникло, просочилось в самые глубокие, запертые уголки чужого разума, туда, куда даже сам хозяин не мог заглядывать, что было заперто неведомой, древней силой. Оргазм был не просто мощным. Он был порталом. Когда Уилл открыл глаза, тяжело и прерывисто дыша, Генри всё ещё нависал над ним. Его дыхание тоже было сбитым, грудь вздымалась. С его носа стекала тонкая струйка крови. Он вытирал её тыльной стороной ладони, не отрывая взгляда от Уилла. Его глаза были шире обычного, в них плавала не просто усталость после кульминации, а что-то иное. Уилл слабо поднял руку, дрожащими пальцами коснулся щеки, стерев чужую каплю крови, упавшую на его кожу. Капля была тёплой, почти горячей. Видение, посетившее его, почти мгновенно испарилось, рассыпалось как дым. Разум, привыкший к самоцензуре, тут же наклеил ярлык: очередной приступ. Особо яркая галлюцинация на фоне перевозбуждения. О чём ещё думать в такой момент? Думать об этом действительно не хотелось. Хотелось забыть. Но Генри, кажется, заметил. Заметил не просто дрожь, а тот леденящий, животный страх, что на секунду исказил черты Уилла в момент кульминации. Он медленно, почти осторожно, выскользнул из его тела. И Уилл почувствовал, как тёплая, липкая сперма вытекает из него, стекая по коже — физическое, грубое напоминание о только что случившемся слиянии, которое, как он теперь смутно догадывался, было куда более полным и пугающим, чем просто секс. Генри приподнялся на локтях, его тень накрыла парня. Он пристально вглядывался в бледное, залитое потом лицо под собой, ища в глазах не отголоски удовольствия, а трещины. Он поспешно ещё раз вытер размазанную кровь под своим носом тыльной стороной ладони, оставив красный след на коже.       — Ты в порядке? Уилл! — его голос был резче, чем планировалось.       — Да.. просто.. — Уилл моргнул, пытаясь собрать мысли в кучу. — Походу, оргазм был настолько сильным, что меня накрыло. Просто показалось.. неважно.       — Таблетки пил? — Генри изучил расписание, дозировки, побочки. Это было частью заботы.       — Сегодня нет.       — Они у тебя с собой?       — Да, в сумке.       — Я сейчас принесу. Генри быстро, почти резко поднялся с кровати, накинул сброшенные на пол шорты и вышел в коридор. В узком пространстве прихожей он нашёл потрёпанную холщовую сумку. Его пальцы с непривычной нервозностью расстегнули замок, нащупали внутри знакомый пластиковый флакон. Он вынул его, сжал в кулаке, и пошёл на кухню, чтобы набрать воды. Но на пороге кухни он замер, как вкопанный. По телу, вдоль всего позвоночника, пробежала леденящая волна мурашек — не от холода, а от внезапного, острого воспоминания. Он машинально коснулся затылка, потёр его, как будто пытаясь стереть не физическое ощущение, а образ. Закрыв глаза, он прокрутил миг назад. Когда предоргазменная судорога прокатилась по Уиллу, его собственное дыхание и ритм сбились. Это был не просто сбой. Это было смещение. Их оргазмы не просто совпали. Они срослись. Он кончил с разрывом в какие-то доли секунды, их вспышки перед глазами переплелись, создав единую, ослепительную дугу. И когда он прикрыл глаза в момент кульминации, то увидел не темноту под веками. Он увидел тьму. Настоящую. Тот самый густой, вязкий мрак, что снился ему с детства. И в нём — лианы. Не просто растения. Чувствующие, цепкие щупальца, которые обвивали его? тело, сжимали грудную клетку, впивались в кожу. И перед глазами, всего на жуткую, растянутую секунду, мелькнуло лицо. Не человека. Существо человекообразное, но будто сплетённое из тех же тёмных, скользящих лиан, что опутывали его самого. Лицо без глаз, с провалами, в которых копошилась тьма, и ртом, растянутым в беззвучном крике или зове. Генри резко открыл глаза, отгоняя видение. И тут же обнаружил: с его носа текла кровь. Тёплая, алая, капающая на лицо Уилла. Он сглотнул ком в горле. В кулаке, сжимающем флакон с таблетками, кости хрустнули. Он налил воды в стакан, его рука была удивительно устойчивой.

Генри Крил так и не поймёт, что это было не просто видение, не переутомление или отголосок слишком интенсивного секса. Он не осознал, что стал свидетелем — и участником — погружения в самое сердце чужого сознания. Эмоциональное и психическое сплетение, оставляющее после себя не только воспоминания, но, возможно, тончайшую, зияющую брешь в самой ткани пространства, трещину в идеальном фасаде. И теперь сквозь неё дуло. Дуло прямо в душу, и запах этого ветра был знакомым до боли. Запахом дома. На утро останется лишь лёгкая, давящая головная боль, которую он спишет на недосып. Она рассеется после первой же кружки крепкого, чёрного кофе. И Генри даже не задумается о том, что лицо, мелькнувшее перед ним в тот миг кульминации, не было порождением его фантазии. Что оно существует. Там, где границы Камазотца становятся тонкими, размытыми и переходят в суровую, мрачную реальность, пропахшую гнилью, страхом и холодом.

–

Генри стоял у плиты, босиком на холодном кафеле, и варил кофе в старой эмалированной турке. Зёрна молол сам, привычным, механическим движением. За его спиной послышались тихие шаги. Затем — тепло. Уилл подошёл сзади и прижался к нему всем телом, обвив руки вокруг талии. На нём были только боксеры и его, Генри, домашняя, растянутая футболка с выцветшим принтом. Ткань была мягкой от многочисленных стирок и пахла теперь ими обоими. Парень уткнулся щекой в его спину, между лопатками.       — Доброе утро, — прошептал Уилл, его голос был хрипловатым от сна и вчерашних криков. Генри на секунду замер, позволив этому чувству совершенной близости омыть его. Потом опустил свою свободную руку поверх чужих рук на своём животе, прижал их ладонью.       — Доброе утро, Уильям, — сказал он тихо, и в его низком голосе прозвучала та самая, редкая, почти неуловимая нежность, которую он никому больше не позволял. И он не видел. Не видел, как за его спиной Уилл резко, по-кошачьи, распахнул глаза. Как всё его тело на мгновение окаменело в объятиях. Уильям. Имя прозвучало не как ласковое прозвище. Оно упало в его сознание, как камень в стоячую воду, и вызвало странную, глубинную рябь. Будто его звали так из прошлого. Из-под толстого, ледяного слоя воды, сквозь вату забвения. Но если он попытается ухватиться за этот обрывок, потянуть за нить памяти.. ничего. Только белое, звенящее пустое пространство, и нарастающее, давящее напряжение где-то за переносицей. Боль. Резкая, знакомая. Тонкая, тёплая струйка крови выступила у него из ноздри. Уилл быстро, почти незаметно смахнул её тыльной стороной ладони, оставив алый штрих на собственной коже. Он зажмурился, отгоняя накатившую волну головокружения, и сильнее, почти отчаянно, прижался к твёрдому, тёплому телу в своих объятях.       «Паника до завтрака — не лучшая идея», — мысленно прошептал он себе, цепляясь за реальность этого утра, за запах кофе, за грубую ткань футболки под щекой. Всё остальное — эхо, кровь, лицо в лианах — было просто болезнью. Просто его личным адом. И здесь, в этих объятиях, ад отступал. А Генри, помешивая кофе, смотрел в окно на умытый дождём город и думал о том, как странно и правильно звучит это полное имя на его языке. Он даже не почувствовал, как по его спине, сквозь ткань футболки, передалась едва уловимая дрожь того, кого он оберегал.