Сериал

Олежа вообще редко пропускал пары. Его личной победой был тот день, когда он пришел на зачет с температурой 38.2, успешно его сдал, а после еще и отсидел всю следующую пару, глядя в одну точку и периодически забывая, как моргать. Но отсидел же! Правда, потом он слег на неделю, заразив еще и Диму, который при температуре больше 36.8 объявляет траур и из кровати не вылезает, и они благополучно провалялись эту неделю дома. Вернее, не совсем благополучно. Диме совсем не удавалось расслабиться под вечное Олежино: «Дима, ну нельзя нам пропускать, нас отчислят!» Дима лишь вздыхал, закатывал глаза, но продолжал повторять: «Олежа, преподы видели твое лицо в любом состоянии, дай им отдохнуть от твоей рожи». И был прав, потому что Душнов приходил на пары всегда. Когда болел, в последние дни перед новогодними каникулами, когда все остальные уже разъезжались по своим домам, даже когда пары все отменяли, ставя одну ненужную на другом конце города, Олежа туда ехал (иногда еще и Диму за собой тащил). Все преподаватели честно и в лицо разрешали Олеже прогуливать, один даже пошутил, что устал видеть его на парах, что стало локальным мемом, а Олеже было совсем не смешно. Особенно сейчас, когда он проснулся будто в агонии, в мокрой футболке, с взъерошенными волосами и комом в горле. Воздух казался слишком густым, липким, и каждый вдох давался с усилием, будто легкие забыли, как это вообще делается. Парень попытался приподняться, хотя бы на локтях, но тут же пожалел об этом: мир накренился, а в глазах появились черные точки. Конечно, это было связано с температурой, а не с Антоном, который во время сна навалился на Олежу, обвив его своими ногами и руками, буквально захватив того в кокон. Слева от Звездочкина лежала плюшевая акула, которую они вчера купили, и Олежа оказался буквально зажат между ними двумя. — Антон... Без особой надежды сказал Олежа, слыша в ответ только неразборчивый голос, который тут же умолк, и Звездочкин продолжил сопеть. Его дыхание ровное и размеренное, дыхание Олежи — рваное и прерывистое. Антон проснулся не сразу. Сначала он просто зашевелился, сильнее прижавшись, будто проверяя, на месте ли Олежа. Он часто так делал, когда просыпался, дело привычки. Потом нахмурился, уткнулся лбом ему в плечо и шумно вдохнул, когда понял, что Олежа может заменить собой печку. — Чёрт... — пробормотал он и тут же приподнялся на локте, выпустив Олежу из ловушки своих рук. Антон замер на секунду, разглядывая его лицо — слишком бледное и одновременно раскрасневшееся. Ладонь сама легла на Олежин лоб, проверяя плачевность ситуации. — Ты горячий... — Спасибо, Антон, я ждал, пока ты это заметишь. Олежа слегка улыбнулся своей глупой шутке и посмотрел на Антона сощурившимися глазами. В комнате было тепло, любимые блэкаут-шторы Антона всегда были занавешены ночью, но сейчас сквозь них пробивалась узкая полосочка утреннего света, которая светила Олеже прямо в глаза, доставляя ужасный дискомфорт. Парень потер глаза руками в надежде хоть чуть-чуть убрать ощущение песка, но сделал этим только хуже, сдался и прикрыл глаза. — Антон, дай мне таблетку, мне…, — сухой кашель резко вырвался из горло и неприятно его поцарапал. — В универ надо. — Какую таблетку? — удивленно спросил Антон, слегка передразнивая Олежу. И если бы тот был в состоянии ответить, то обязательно бы это сделал, но сейчас сил на то, чтобы препираться, на удивление, не было. — Ну, нурофен, знаешь... — Олежа не уловил иронию в голосе Звездочкина и начал перечислять все из памяти, — Ну, терафлю. У тебя же точно есть! — У меня есть мозги, в отличие от некоторых, Олежа. Какой универ? — Ну, в который мы оба ходим. РГГ... РГУ... РУГГ... — начал Олежа, вспоминая, сколько букв «Г» в названии университета, но только потом, увидев взгляд Антона, сам понял, что сегодня ему не очень хорошо, настолько, что даже шутки он перестал понимать. — А... Антон пошел за домашней аптечкой, параллельно причитая: «Сходили в Икею в воскресенье, там же народу вчера было, ясное дело, что...» Дальше можно было не слушать — ясное дело, что вирусняк. В Икее всегда так: или стеллаж привезешь, или ОРВИ.  Олежа остался лежать на кровати, осознавая плачевность ситуации. Сегодня понедельник, значит, две особо важные пары, где обязательно проверят посещаемость, обязательно да спросят: «А где Душнов?» Потому что закон подлости — он как Шредингера кот: и есть, и нет, но когда надо — обязательно вылезет. Неважно, что препод показывал, что ему самому не интересен его предмет, неважно, что посещаемость по нему проверяли последний раз в сентябре. Вот именно в день, когда Олежа не придет, им заинтересуются.  Еще вечером он планировал дописать речь для Дипломатора, которая вроде как и была готова, но Душнову обязательно нужно довести все до идеала, и отредактировать реферат одного парня с третьего курса. Парень писал так, словно запятые были его личными врагами, видимо, пропустив всю программу пятого класса, когда изучается их постановка, но платил исправно, поэтому, сквозь слезы и боль, Душнов брал двойную доплату и брался за дело. Олежа даже вспомнил одну фразу оттуда, которая въелась в память, как заноза: «Он пошол в магазин и купил хлеб и молоко и сметану и сахар и ещё чтото». Он тогда прочитал, закрыл глаза и минут пять просто сидел и дышал. Потому что если начать править это сразу, можно было либо разрыдаться, либо начать крушить мебель. А мебель была чужая, антоновская, ломать жалко. Голова была тяжелой, будто внутри кто-то налил свинца. Мысли путались, разбегались, цеплялись друг за друга и тут же рвались. Он попытался прикинуть, сможет ли поработать днем, если просто... ну, немного полежит. Может, после таблетки станет легче. Может, если сесть за ноутбук, мозг включится по привычке. Телефон завибрировал где-то под ухом, брошенный вечером. Олежа нащупал его и с трудом нашел диалог с Димой, чуть не ошибившись и не перепутав чаты, но с третьей попытки написав: «У мкня лкгкая темпарутр» «Можкт внчерм заедк, она небльшая» Сообщение улетело, и почти сразу же телефон ожил, будто Дима сидел с ним в руках и только этого и ждал. Одно за другим, без пауз и с нарастающей истерикой, посыпались сообщения: «Олежа только попробуй приехать!!1!1!1» «Бациллы свои передавать» «От Антона небось подцепил» «Не хочу даже знать как» «Вот там и сиди, гоняйте свои вирусы по кругу» «ОСТАВАЙСЯ ТАМ» Олежа тихо фыркнул и уронил телефон себе на грудь. Экран погас, но ощущение  сурового взгляда Димы, будто осталось висеть в воздухе, паря над Душновым. Антон уронил что-то на кухне, тихо выругался и пришел к больному с градусником в руках, видно, что новым. Звездочкин достал его из пластиковой коробочки, приподнял руку Олежи и сам поставил градусник, конечно, под чутким взором Душнова. — Антон, если там не так много... — Олежа, — перебил тот, — если там не так много, ты лежишь. Если там очень много, ты лежишь еще и под присмотром. Если неприлично много — я тебе даже пошевельнуться не дам! — Герой... Укоризненно сказал Олежа и стал ждать неприятного писка градусника. Во время этого Антон поглядывал на градусник, и по выражению его лица можно было понять, что сегодня Олеже пошевельнуться не дадут — температура перевалила за 38. «А ведь до Антона я с такой температурой зачет сдавал», — подумал Олежа и был прав. Звездочкин забрал градусник, снова исчез в коридоре, из которого донесся грохот и тяжелый Антонов вздох, в который он уместил всю свою усталость, полученную за жизнь, и раздражение одновременно. Следом — тихое «Олеж...» Имя прозвучало странно — не как оклик, а скорее как вопрос или жалкая просьба отозваться. Олежа сглотнул и повернул голову в сторону двери, хотя сил на это движение ушло неожиданно много. Олежа вздрогнул. — Антон?.. — тихо позвал он, сам удивившись, насколько хрипло вышло. Ответа не было. Только шорох, будто Антон нагнулся, поднял что-то с пола, явно матерясь про себя, и прошел обратно в комнату с аптечкой в руках.  Антон повернул её к Олеже и открыл, показывая ее скромное наполнение. Две пары бинтов, хлоргексидин и завалявшийся пакетик терафлю с явно истекшим сроком годности. На это указывал еще старый дизайн, который сменили лет пять назад, — этот пакетик можно было хоть в музей ставить, как экспонат. — Сейчас, Олеж, я... — оправдывался Антон, беря в руки телефон и лазая там, — Я закажу сейчас все! Но Олежа схватил руку Антона, останавливая его. Получилось жалко, он промахнулся и скорее просто похлопал Антона по руке. — Стой, какая доставка? У тебя аптека под домом, — объяснял Олежа, — Сходить туда пять минут, а ждать доставку полчаса. — Хорошо, слушаюсь! Антон замешкался, быстро накинул пальто прямо на пижаму, выглядело абсурдно, но Олежа слегка усмехнулся. Звездочкин выбежал из дома почти мигом, и квартира сразу стала слишком тихой. Даже холодильник перестал гудеть, а кран капать, как будто бы из солидарности, давая Олеже отдохнуть. Душнов полежал еще минуту, честно пытаясь быть разумным человеком, взрослым и ответственным больным, которому абсолютно точно надо лежать. Лежать было скучно. И вдобавок очень тревожно. Олежа поймал себя на мысли, что без дела он начинает сходить с ума быстрее, чем от температуры. Руки чесались что-то сделать, ноги просились куда-то идти, мозг требовал новую пищу для размышлений. А размышлять, лежа в кровати и глядя в потолок, можно было только о всякой ерунде. Или о страшном.  Олежа выбрал второе, потому что первое было неинтересно. «А что, если это не простуда? — подумал Олежа. — Что, если это новая болезнь, которую завезли туристы из Африки? Я умру, и Антон будет винить себя, что не купил нормальных таблеток. И на моих похоронах скажет: "А ведь он просил нурофен, а я..." — и тут все зарыдают». Душнов закрыл глаза, чтобы начать свою рефлексию, но совесть начала грызть быстрее. Он честно полежал, ничего не делая, минут пять. Может, даже семь. За это время он успел три раза подумать, что ему надо лежать, два раза — что Антон убьет его, и один раз — что если он сейчас не сделает хоть что-нибудь полезное, то просто сойдет с ума. В итоге победила польза. Он поднялся, аккуратно, поэтапно: сначала сел, потом посидел с закрытыми глазами, открыл глаза, встал, держась за спинку кровати, как за поручень в автобусе. Мир покачнулся, но остался на месте — уже успех. Взял стакан воды — просто пойти набрать, потому что она почти закончилась! По пути на кухню Олежа увидел разводы на зеркале в ванной, не критично, окей. Потом увидел, что на диване остались крошки, быстро смахнул их, но ощущение грязи все равно не покидало его, хотелось взять пылесос и тщательно избавиться даже от маленького намека на несовершенство. Кружка на столе, оставленная со вчера, тоже мозолила глаза, но Олежа уверенно пошел прямо к крану и сдался, когда увидел посуду в раковине, ту самую розовую, которую они с Антоном вчера купили. «Ой, да я сейчас быстро сполосну», — растянулось на «Ну, мне все равно нечем заняться». Так столешница, раковина и плита оказались вымыты. А потом под зоркий и оценивающий взгляд Олежи попала курица, лежащая в холодильнике уже несколько дней. С ней определенно нужно было что-то делать, и Олежа говорил об этом Звездочкину уже пару дней, но именно сейчас эта курица пригодилась как нельзя кстати. Ключ в замке появился не сразу — сначала короткий скрежет, будто Антон промахнулся, потом еще один, раздраженный, и только после этого кусок металла наконец попал куда нужно. Замок провернулся с сопротивлением, негромко, но отчетливо, и Олежа поймал себя на том, что прислушивается к каждому звуку, даже к тому, как брелок тихо стукнулся о дверь. Наверное, это было последствие болезни и восприимчивость к звукам. Дверь открылась, впустив холодный воздух из подъезда и шорох аптечного пакета. А следом вошел Звездочкин, вернее влетел, когда увидел, как силуэт Олежи что-то делает на кухне. — Я ненадолго в аптеке задержался, Олежа! — Антон быстро захлопнул дверь ногой, в два счета преодолел длинный коридор и оказался рядом с Олежей, который вблизи, при солнечном свете, выглядел еще болезненнее. — А я увидел просто так лежащую курицу, — объяснился Олежа и развел руками перед собой, показывая доску, на которой лежала уже нарезанная кубиками курица. — Олежа, ты тоже должен лежать! Антон поставил аптечный пакет на стол так резко, что из него вывалился один из сиропов и с глухим стуком покатился к краю. Он перехватил его в последний момент и снова посмотрел на Олежу. Душнов стоял едва покачиваясь, держась одной рукой за край столешницы, а другой — за нож. Антон даже не сказал ничего — просто в какой-то момент его терпение совсем кончилось, устав от бесконечного Олежиного «я сам!». Движение вышло слишком резким поначалу, но Звездочкин быстро поймал равновесие, перехватив худое тело удобнее, не давая даже шанса на побег. Олежа успел только судорожно выдохнуть, когда пол окончательно исчез из-под ног. — Антон, сейчас же поставь меня! Голос предательски хрипнул, и звучал Олежа совсем не убедительно, скорее жалко. Слишком сбитое дыхание только придавало этой попытке возмущения какую-то детскую беспомощность. Нахал Антон даже не собирался выполнять просьбу, лишь сжал своего парня покрепче и понес в спальню, игнорируя все попытки Душнова вернуть себе контроль над своим собственным телом. — Антон, я тяжелый! — возмущался Олежа, сдерживая сухой кашель, — Реально, Антон, ну ты надорвешься! Антон лишь хмыкнул и, дотащив Олежу до кровати, аккуратно уложил его в постель. Макушку на подушку, одеялко под бочок, подоткнул так старательно и обмотал прямо как девочки в детском садике укутывают своих драгоценных кукол. Антон на секунду замер, уставившись на результат своих трудов — закутанный Олежа смотрел на него исподлобья. — Я не пупс. — Да конечно, конечно, — шутливо поддакивал парень и быстро чмокнул Олежу в лоб. — Ты очень взрослый. Еще один поцелуй — в щеку. — И ответственный. В другую. — И умный человек! Последний поцелуй должен был спуститься на губы, но в самый последний момент Олежа отвернулся, и Антон, промазав, попал куда-то в уголок губ, почти в щеку. — Антон Эдуардович, — возмущенно прохрипел Олежа, — Я-то, возможно, и взрослый, а вот вы ведете себя как маленький ребенок, целуясь с больным! Антон замер на секунду, потом прищурился. — Пять минут назад, Олегсей Михайлович, кое-кто орудовал ножом при температуре 38 и мандраже рук! Я бы поспорил, кто тут еще маленький ребенок. — У моего поступка правда есть объяснение, я хотел приготовить куриный бульон, — Олежа решил не продолжать кокетничать, чтобы не тратить лишние силы на придумку колких фраз, а сразу выдать себя с потрохами и объяснить причину своего поведения. — Ну знаешь, — продолжил он слегка сонно, — когда в детстве заболеваешь, тебе обязательно куриный бульон варят. — Антон не знал, все детство он прожил здоровым как огурчик, и ни о каком курином бульоне при температуре 38 он и подавно не слышал, но Звездочкин продолжил внимательно слушать. — И вот вроде бы бульон как бульон, но он сразу...все симптомы ослабляет, понимаешь? — Ага, понял! — Антон резко загорелся идеей и, еще раз подоткнув одеяло к Олеже, укутал его так, будто собирается отправить посылкой. Далеко и надолго. Олежа с трудом поднял голову, едва различая Антона в полумраке комнаты, и только кивнул. Сил на слова не оставалось — только легкое «мм» и тепло, которое растекалось по спине. Он опустил голову обратно на подушку, закрыл глаза и почти сразу почувствовал, как тяжесть температуры немного смягчается, и главную роль в этом играет ощущение того, что о тебе правда заботятся. — Поспи немного, хорошо? — Я не сплю днем, это плохо сказывается на режиме. — Это твой режим плохо сказывается на тебе, Олеж. — мягко сказал Антон и провел по лбу Душнова, убирая с него волосы. Этим предложением он мысленно поставил точку в их разговоре и удалился из комнаты прямо на кухню, заканчивать начатое Олежей дело. Готовка куриного бульона. Ой, да что там сложного, подумал Антон, а потом понял, что уже десять минут перечитывает рецепт, стоя над несчастной курицей, вчитываясь в каждую букву, как будто слова поменяются. Каждая строчка рецепта казалась ему загадкой: «А если добавить сначала морковь, а потом соль? Или наоборот? А воды сколько там? А лаврушка там точно нужна?» Антон решил не ходить вокруг да около и тихонько просунулся в дверной проем спальни, стараясь лишний раз не шуметь. — Олежа... а сколько воды надо... в бульон... — тихо прошептал Антон, проверяя, не спит ли Олежа. Конечно, Олежа не спал, а лишь делал вид, что отдыхает. На самом деле все эти десять минут без Антона он лежал как в тюрьме, обдумывая все свои незаконченные дела и проекты, которые после болезни всё равно свалятся на него тяжелым грузом — если, конечно, Олежа вынесет эту болезнь и не падет смертью храбрых. А какого вообще умереть от простуды? Звучит абсурдно, но недавно была вспышка какого-то нового обезьяньего гриппа. А если у Олежи не простуда, а что-то похуже, что будет убивать его долго и мучительно? Олежа почему-то представил себя в роли той самой мертвой жены из начала фильма. Вот он стоит, готовит бульон или смеется с Антоном в Икее, а тут раз — и смерть в его же, Антоновской, кровати, в 21 год от простуды. А всё потому, что кто-то в мебельном магазине чихнул слишком близко к лицу Олежи. Интересно, что будут готовить на его поминках... Из рассуждений Олежу вытянул Антон, который повторил свой вопрос чуть громче: — А?.. Воды... ну 4 сантиметра, 5, может. — Окей, спасибо! Антон пошел дальше воевать с курицей на кухню, а Олежа продолжил воевать сам с собой, лежа в кровати. Вернее, он начал это делать, но его глубокие размышления, которые так или иначе приводили к его скоропостижной смерти, прервались голосом с кухни: — Олежа! А где у нас специи?? — В верхнем шкафу! — Олежа услышал скрип и понял, что Антон открыл правый шкаф, а специи лежали в левом. — В другом верхнем шкафу! — Вижу, спасибо!! — раздалось облегченное «ура» с кухни. — Тут пенка, её снимать надо?! Опять крик с кухни, более громкий и тревожный, чем в первый раз. — Да! — Чем?! — Ложкой! — Какой? — Олежа понял, что дела обстоят плохо, по слишком отчаявшемуся голосу Антона, и встал с кровати. Заворачиваясь в плед, крикнул: — Любой, Антон!! Голос эхом разошелся по коридору, чуть сорвавшись на хрип в конце. Олежа медленно спустил ноги с кровати. Пол показался ледяным, будто квартира внезапно решила поддержать температуру его тела контрастом. Он завернулся в плед плотнее, как в походный кокон, и, придерживая его у подбородка, поплелся к кухне. Голова раскалывалась не так сильно, как утром, видно, таблетка подействовала, и теперь Олежа мог хотя бы стоять не шатаясь. Почти не шатаясь. На удивление, в кухне уже стоял легкий запах курицы, приятно заполняя собой пространство. Пар поднимался над кастрюлей тонкими прозрачными нитями, скручивался и растворялся под потолком. Олежа прошел за спиной Антона — который выглядел очень усердно, снимая пенку с курицы, и даже не замечал Олежу с его призрачной походкой.  Душнов уселся на диван, закинув на него ноги и завернувшись в плед. С дивана было видно только спину Антона. Широкую и напряженную. Он бывал таким часто, особенно когда сосредоточен на чем-то, что считает очень важным. Звездочкин стоял, чуть расставив ноги, как будто готовил не суп для больного человека, а целое блюдо в ресторане со звездой Мишлен. Иногда он замирал, явно размышляя, потом осторожно пробовал бульон на вкус и хмурился, будто решал сложную математическую задачу. — Олежа, а лавровый лист — это вот это сухое, да? — начал уже кричать Антон, но обернулся и увидел Олежу, смотрящего прямо на него. — Ты почему не лежишь? — Фактически я лежу! Олежа медленно моргнул, будто формулировка ответа требовала серьезной умственной работы. Он чуть глубже утонул в диване, демонстративно опуская плечо и заваливаясь набок, насколько позволяли подушки. Голос всё еще хриплый, но в нем появилась слабая победная интонация. Он даже попытался развести руками из-под одеяла, но ткань лишь неловко зашуршала, запутавшись. — Иди в кровать, а... — Ты меня уже три раза позвал, я хочу хотя бы увидеть тот момент, когда ты окончательно суп испортишь. — Я взрослый человек, — говорит Антон и держит солонку над супом, желая посолить его. — Вот что, что, а бульон я смогу приг... Merde... Все произошло в долю секунды. Крышка от солонки, предательски щелкнув, отлетела и с тихим, но оглушительным в этой тишине «плюх» упала прямо в суп. За ней — щедрым водопадом — посыпалась соль. Белая лавина исчезла в прозрачном бульоне. Олежа не удержался. Смех прорвался через легкую хрипотцу и слабую боль в груди. Сначала тихий, потом громче, срываясь на громкое, почти дикое ржание. Он схватился за живот, чуть выгнувшись, а плечи вздрагивали с каждым вздохом. Смех быстро перешел в кашель. — Не... — выдох сквозь кашель, — не ресторан со звездой... это уже Мертвое море... Антон застыл над кастрюлей, уже пустая солонка в одной руке, крышка — где-то в бульоне, и выражение лица такое, будто он только что уронил не соль, а их все совместное будущее, которое так кропотливо строил на протяжении нескольких лет. — Я... — он заглянул внутрь. — Я сейчас это исправлю. Он правда постарался всё исправить, и уже через 10 минут, сидя на диване вместе с Олежей, подносил к его рту ложку с бульоном. Лишняя соль была с горем пополам разбавлена, была добавлена еще вода, пара картофелин (слишком крупно нарезанных, но мы сейчас не об этом), морковь, лаврушка. Антон самостоятельно попробовал три раза и в конечном итоге даже не морщился от вкуса. Олежа очень медленно посмотрел на него и с улыбкой сказал: — Это как будто бы концентрат океана. — Всё так плохо? — Если я переживу температуру, то в конце меня добьет натрий. — Я всё испортил, да... — Антон... — Мм? — Если я вылечусь, то обязательно научу готовить тебя идеальный бульон. — Если? — вопросительно поднял бровь Антон. — А если не вылечишься? Олежа слабо улыбнулся. Улыбка вышла усталой, но не замученной. — Тогда на моих похоронах вместо кутьи все мои родственники будут есть твой пересоленный бульон и вспоминать меня. — Олежа, не шути так. Олежа сначала хотел привычно отмахнуться, сказать что-то язвительное в ответ, но, встретившись с его взглядом, чуть притих. В этом взгляде не было страха в привычном, громком смысле; это было что-то глубже — упрямое нежелание даже мысленно допускать такую возможность. Антон смотрел так, словно одна неосторожная фраза могла сдвинуть что-то хрупкое внутри, и он всеми силами удерживал это на месте. Олежа понял его без слов и прислонился ближе, извиняясь за свою глупую шутку без слов, обнял того и осторожно уткнулся лбом в плечо. — Прости, что я иногда такие глупости говорю, — всё-таки сказал Душнов, поджал губы и посмотрел Антону в глаза. Антон ничего не ответил. Только выдохнул — с хрипотцой, будто всё это время сам забывал дышать, и притянул Олежу ближе, зарываясь носом в макушку. Пахло больным Олежей, потом и чем-то родным, домашним, от чего внутри разливалось тягучее, вязкое тепло. — Не глупости, — буркнул Антон куда-то в волосы, но прозвучало это до смешного ласково. — Просто ты вот так вот со стрессом справляешься, и всё. — А?.. — Ну, ты боишься, прокручиваешь в голове мысли всякие нехорошие, чтобы в любых непредвиденных ситуациях не потерять контроль. Олежа хотел возразить. Сказать, что он ничего не боится, что это просто привычка, просто дурацкие мысли, которые лезут в голову, когда мозг плавится от температуры. Но язык не повернулся. Потому что Антон был прав. Олежа лишь тихо слушал и вспоминал себя на протяжении всей своей жизни. Он всегда делал так, с самого детства просчитывал каждый свой шаг, не дай бог где недоглядеть. Когда родители ссорились — он прикидывал, с кем останется, если разведутся. Когда в школе намечалась контрольная — он прокручивал в голове сценарий провала, чтобы не разочароваться, если что-то пойдет не так. Когда Дима в начале года попал в больницу с инсультом — Олежа уже через час после звонка мысленно организовал его похороны и придумал, что скажет на поминках. Дима тогда, когда узнал, долго ржал. А потом сказал: «Ты больной, Душнов. У тебя защитный механизм какой-то неправильный». Антон сказал это иначе. Ласковее. И от этого хотелось не ржать, а зарыться лицом ему в плечо и не вылезать оттуда ближайшие лет сто. Так он и сделал. — Ты плачешь, что ли? — Антон чуть отодвинулся, чтобы заглянуть в лицо, но Олежа спрятался, уткнувшись носом ему в шею. — Нет. Температура. Глаза текут. — Ага, конечно. У тебя всегда от температуры слезы градом. Но Антон не стал спорить. Просто прижал крепче и начал покачивать — чуть-чуть, едва заметно, будто укачивал ребенка, еще начал шептать такое успокаивающее «Тш-ш-ш», а Олежа чувствовал себя нелепо. Взрослый мужик, двадцать один год, лежит и ревет в плечо парню, потому что тот слишком хорошо его понимает. Если бы его увидел отец, то, наверное, разочаровался бы... Но почему-то было всё равно. И это чувство было настолько приятным, что Олежа решил растянуть его подольше и остаться у Звездочкина на целую неделю. И это была самая спокойная неделя за последние пару лет его жизни. Он спал. Не те жалкие пять часов урывками между дедлайнами, а по-настоящему — проваливаясь в сон и выныривая только тогда, когда организм сам решал, что отдохнул. Антон таскал ему чай, грел еду, иногда читал вслух то, что написал для дипломатора, а иногда просто лежал рядом и листал что-то в телефоне, периодически засовывая холодные пальцы Олеже под футболку и радуясь, когда тот подскакивал. — Ты издеваешься, — хрипел Олежа беззлобно. — Я проверяю, не поднялась ли температура, — невозмутимо отвечал Антон и совал руки обратно. Но, похоже, такой она была только у него, ведь по ее прошествии Олежа получил такие сообщения от Димы: «Олежа вернись умоляю» «я за эту неделю универ без тебя три раза проспал» «пожалуйста, приезжай» «общага скучает, Олежа» «ВЕРНИСЬ НА РОДИНУ» Олежа представил, как Дима сидит в их общей комнате, смотрит на пустую Олежину кровать и медленно сходит с ума от тишины. Представил и почему-то улыбнулся. Дима без него — это всегда было зрелище. «о, я нашел твои записки по матану, пасиб» «НО ЭТО НЕ ЗНАЧИТ ЧТО ТЫ МОЖЕШЬ ОСТАВАТЬСЯ ТАМ ЖИТЬ» «общага без тебя пустая» «я без тебя пустой» «ладно последнее я переборщил» «но приезжай реально» Олежа усмехнулся. Дима всегда так. Сначала вывалит всё, что накипело, а потом пятится назад, заметает следы, делает вид, что ничего не было. Как будто если быстро сказать «я пошутил», то все эти слова перестанут быть правдой. В ответ на душевные Димины тирады Олежа написал только одно сообщение: «Как же мне понравилось болеть» Олежа засмеялся и отложил телефон в сторону. В комнату зашел Антон с чашкой чая. Увидел его улыбку, подозрительно прищурился. — Дмитрий? — Да, Дима. — Опять истерит? — Скучает. — Пусть скучает, — Антон сел рядом, протянул чай. — Ты еще неделю тут проживешь. Я так решил. — А я? — А ты будешь лежать и не спорить. Олежа хмыкнул, но все равно спорить не стал. Потому что спорить, когда тебя вот так вот любят и когда ты дома — было глупо. А он совершенно точно был дома.