second chance?

дом уилеров сегодня гудит так, будто в его стенах кто-то включил старый трансформатор. кухня переполнена планами, предложениями, возражениями, оживлённым хором юношеского максимализма. все говорят одновременно, друг друга перебивая, никто не слушает. шум разрастается, превращает сознание в желе из обрывков слов. дастин размахивает руками, кепка чуть сползает набок, как всегда, когда он взвинчен. — если мы зайдём с той стороны, будет быстрее, — хендерсон тараторит, водя пальцем по замызганной карте местности, — в том месте нет никого не должно быть… там вроде безопаснее. майк, хмурый как человек, который не высыпался несколько лет подряд, входит в конфронтацию. — «вроде» — это у нас теперь любимая присказка? ты совсем сбрендил, хендерсон? нам нужна точность, рисковать нельзя. — да нет, нет же! — вскрикивает дастин, — у нас будет преимущество. они наверняка не ждут атаки оттуда. — они вообще ничего не ждут, — недовольно фыркает макс, сидя на столешнице, болтая ногой. — эти долбаные демопсы просто жрут всё, что движется. запах жареного стоит в воздухе, будто кухня тоже участвует в словесной битве: на вторых ролях обугленный тостер, кастрюля, из которой давно убежало молоко, и вечно трещащая лампа над столом. слишком много голосов и слишком много мыслей, которые норовят сталкиваться лбами. нэнси чувствуeт медленную, ползущую усталость, мягкую пелену перед мигренью. скулу слегка сводит, мышцы пытаются спрятать собственное раздражение где-то под кожей. усердно пытается слушать, ловит на полуслове, фразы начинают плавиться, терять привычную форму. — стив справится, — бросает дастин, не глядя на ребят, — он уже был и не в таком, может он пойдет в качестве приманки? пальцы стива сами цепляются за край стола, отчаянно ищут опору, которая должна остановить дрожь внутри. тело помнит то, что оно старается забыть. тело помнит холод липких туннелей, оскаленную темноту, прожигающую насквозь. помнит, как ткань кожи расползалась под острыми зубам летучих мышей, как жгло и разрывалось всё внутри, а из свежих ран сочились алые реки. молчание проступает сквозь гул кухни. неприятное, как хроническая зубная боль, тянущее и неотступное. лукас разводит руками, брови сведены, смотрит на всех по кругу беззвучно, будто укоряя за весь этот глупый бег по кругу. робин медленно мотает головой, прикрывает лицо рукой и, кажется, действительно надеется не видеть происходящее, мечтает спрятаться на миг, хотя бы за шторкой из собственных пальцев. у нэнси начинает пульсировать в висках. тонкая, почти музыкальная боль. — да вы серьёзно? — её голос звучит особенно резко, — вам не хватило того, что случилось с эдди? слова плотно оседают в воздухе, как пыль после хлопка дверью. хватка хендерсона становится беспомощной; запал уходит. всё, что остаётся — лишь поникший вид, впитавший в себя былую мальчишескую уверенность. — действительно хотите отправить стива на верную смерть? на растерзание? идеальный план, нахрен. некого же отправить больше, да? — никуда не девается вакуум под сердцем, тошнотный привкус обесцененного молчания, хотя высказано достаточно. болтология друзей по несчастью разъедает кожу и сознание. костяшки пальцев белеют от сжимаемой деревянной поверхности кухонного стула. нэнс подобно рыбе на суше. губами хватает воздух — touché — замолкает. стив ощущает, как что-то внутри медленно немеет, как в мороз. предохранитель перещелкивает. боль имеет свойство выносить основную суть на поверхность. давняя история, старая роль, «стив справится». взрослый человек с годами учится закрываться, играть, держать лицо. но всё, что накопилось под кожей с отрочества это не закалка, а зыбкая «соль на рану», старый шрам, который так и не перестал чесаться со временем. старшая уилер ловит красноречивый взгляд стива, «почему всё так, а не иначе?». в комнате они единственные, кто открыто пятится назад, не соглашаясь с этим общим порывом бросаться на амбразуру, рисковать, действовать, как в последний раз. — ну так идите сами. в очередь, герои, — уилер вскидывает самоуверенный взгляд на ребят, не прячась: пробует на вкус собственную ярость, — задолбало. стул уходит назад рывком, и этого оказывается достаточно, чтобы разговоры в одночасье прекратились. голоса в миг стерильно отступают, на секунду колючая тишина касается каждого. макс чуть заметно улыбается самым краем губ, про себя отмечая огромный удельный вес всех разумных женских решений в планах по спасению мира. дверь закрывается громким хлопком. харрингтон медленно уходит за ней, стараясь не привлекать лишнего внимания. дверь в другой части кухни тяжело скользит, оставляя позади возникшую гробовую тишину. в коридоре темно и прохладно, пахнет старым деревом и увядшей сиренью из вазы на подоконнике. свет полосами ложится на пол, рубит движение на короткие, нервные шаги. обои в коридоре, знакомые с детства, утыканные едва заметными пятнами и отпечатками чужих рук, вдруг кажутся особенно неуютными. они сталкиваются плечами — роботизированная привычка держать дистанцию сегодня где-то стёрлась, размыта сумятицей мыслей. пальцы скользят по стене, харрингтон глубоко вздыхает, учится дышать по-новому здесь, вне кухонной какофонии. нэнси поправляет ворот рубашки, не сразу решается поднять глаза. в коридоре глухо. уилер не спешит заговорить первой. прислоняется к стене плечом, опускает подбородок — старая привычка стать менее заметной, образцово-показательной девчонкой в прямиком с семейной картины над камином. — ты же понимаешь, что это полная чушь, — тихо, почти не шевеля губами. — они реально думают, что с тобой теперь вот так можно? — пальцами по воздуху метит полосу на шее. — я не хочу сейчас сердиться на них, но в твоих словах есть доля правды, — стив отвечает, еле касаясь её взглядом,— я вообще не уверен, что понимаю, на что они сейчас надеются. харрингтон смотрит на руки: большие, слегка побелевшие костяшки пальцев, чуть подрагивают. непривычно, что кто-то наконец ставит его чувства на первый план. — они просто привыкли, что ты всегда справляешься, уже как должное. «стив сто раз уже шёл первым, никуда он не пропадёт! вот увидите! и даже если застрянет, то там уже и подкрепление подоспеет, как в боевичках» и бла-бла-бла, но нет же! это просто, чёрт возьми… дерьмо собачье, — выпаливает нэнс на эмоциях. длинная пауза становится не такой неуютной. харрингтон выдыхает чуть глубже, будто, наконец, получил разрешение быть уязвимым, хотя бы на несколько мнгновений. — может, нам тоже стоит хоть раз сделать не так, как они хотят? может просто взять и свалить? — устало улыбается. нэнс поднимает на него взгляд, полный надежды. наверное, задерживаться здесь практически невозможно, как бы ни казалось, что коридор лишь временное укрытие. сквозняк пролетает по полу невесомой вуалью, по ступням медленно разливается лёгкий холодок. как будто тело ещё не уверено, что уверенный шаг в сторону входной двери — правильный. скользким жестом она накидывает джинсовку, ждёт, пока оппонент сделает то же самое. снаружи тяжёлая дверь поддаётся с едва слышным скрипом. прохладный воздух тут же царапает лицо и руки обоих. здесь промозгло, как всегда бывает летом, если бодрствовать слишком поздно, когда ночь перетекает в утро. капли грибного дождя едва заметно оседают на волосах, подсвечивают кожу рассеянным сиянием уличной лампы. сосны с обеих сторон тропы в лес образуют нескончаемый коридор. шум голосов, струящийся из форточки, потихоньку растворяется. на минуту весь огромный, сложный, ненадёжный мир сужается до одного пустого переулка. утренний воздух липнет к щекам. оба понимают, что это не прогулка, а лишь побег наугад. отзвук гнетущих разговоров всё ещё сжимает за воротник. харрингтон семенит сбоку. кроссовки напитались влагой, каждый шаг отзывается характерным хлюпаньем. нэнси пытается сдержать улыбку, потому что помнит аналогичный звук, но в других обстоятельствах горизонтальной плоскости. хрупкая лесная тишина объединяет, радует душу. стив поднимает взгляд на уилер, не отводит длительное время, пока не спотыкается о сук, лежащий вдоль дороги. — вот дрянь, — бурчит под нос, поправляет шевелюру, полуулыбка, — ветер в голове. — угу, есть момент. он задерживается на секунду, торопливо обходит ветку, скользит рукой по прохладному рукаву нэнси. пара ударов сердца, выжидающие выражения лиц. резко нэнси и стив рожают двойню в лице раскатистого нервного смеха. всё важное происходит между делом. странная, неправильная оттепель внутри. в голове всплывает мысль о том, что всё это уже где-то было. тянущая незакрытая пауза, память о его руке на голени во внеклассное время, когда казалось, что любить можно только сейчас или никогда. пара часов на акты любви, где часы неумолимо тикали, пока времени не осталось совсем. в памяти укоренился старый родительский мерседес. теплый сумрак салона, затхлость обивки. дыхания сбиваются, конденсат на стеклах расцветает новыми отпечатками. стив чуть нервничает, руки в треморе. пальцы скользят по бедру, едва сминая ткань джинс, рисуют дугу между коленом и внутренней стороной бедра, оставляют за собой горячие следы напористости. — не сдерживайся. руки нэнси цепляются за шею харрингтона, за волосы. ногти прочерчивают красные полосы на спине. всё сильнее и сильнее, не стесняя ни себя, ни его. они всё вошкаются, как будто это происходит впервые, хотя тела друг друга уже выучены наизусть, подобно сонетам шекспира в качестве частой домашки. ладонь парня раздвигает её бёдра чуть шире, джинсы сброшены до колен, кожа встречается с теплом его пальцев. уилер выгибается с полустоном, скользит спиной по приборной панели, приобнимая харрингтона. — сейчас кто-нибудь нас обязательно застукает, — шёпотом, губы утыкаются в плечо. — пусть завидуют, — стив усмехается, сжимает её за талию, входит пальцами глубже, — они ведь даже не представляют, как мне с тобой повезло, — хлюпанье становится громче, азарт подстёгивает лучше любой смазки. нэнс едва переводит дыхание. воздух липнет к нёбу, на языке коктейль из удовольствия и волнения. уилер цепляется ногтями за его плечи, скулит, мандражирует. протяжный стон и тихая мольба о продолжении, «fuck, прошу, не останавливайся». ловит губами её шею, чуть прикусывает, пропускает сквозь зубы смешок. — слушай, мне так нравится этот трек, сможешь мне почаще его включать? издёвка. — черт, я иначе не могу. он добавляет темпа, движения уже на грани иступления. лязгают по коже её влажные звуки, в голове расфокус, микро-концентрация лишь на поступательных движениях внутри. стив скользит большим пальцем вокруг клитора. круги по воде, всё пульсирует, пространство сжимается до минимума. любовь к философии гедонизма научила стива тонко чувствовать, филигранно обращаться с наслаждением ближнего своего. дыхание вразнобой, на ручке коробки передач её ладонь скользит вместе с его, чтобы за что-то удержаться в пиковый момент. кончает быстро, дрожит, вцепившись в пуловер стива, впечатывает в горло тихий вскрик. стив не разжимает объятий, одну руку оставляет на пояснице, другой бережно гладит по спине. нет нужды торопиться, когда оба дышат одним важным чувством. она тяжело вздыхает у него на груди, ощущая каждый удар сердца сквозь ткань. время замедляется, почти останавливается, оставляет в единении друг с другом. стив, не отпуская, касается лбом её виска. — это было крайне неплохо, знаешь, — выдыхает, чуть улыбается, кончиками пальцев рисует успокаивающие каракули на коже между лопатками. — давай ещё пару минут так посидим, — произносит нэнс полугромко, крепче берет харрингтона в объятия. в тесноте всегда сложно быть отстранёнными. из разу в раз хочется отдаться без остатка, вкусить любовный нектар, высосать все соки. возможно, наслаждение и правда важнее всего. и еще, абсолютно счастливыми можно быть даже в самой неудобной позе, скрученными в три погибели в старой тачке. секс на пустой парковке. смешно, неловко, странно? пожалуй нет, даже не было смысла это обсуждать. как будто ничего не могло выйти неестественным, если они были вместе. время стало другим, эфемерной субстанцией между прошлым и будущем. вечера, в которые они возвращались вповалку, перепачканные сажей, с чужой кровью под ногтями; вечно не доеденные блины у уилеров; липкая жижа прямиком из «той стороны» на ботинках. демогоргоны; горечь утраты; новые лица на школьных досках объявлений; улицы разбитых фонарей и деспотичный свет из окон домов, куда с каждым разом было тяжелее возвращаться, ведь жизнь превратилась в пороховую бочку. обратного билета в счастливую жизнь могло и не быть. с каждым днём эти дома всё больше впитывали в себя усталость и новые привычки их жителей, что сформировались от вечной тревоги. «доверяй, но проверяй»; сложные решения после бесконечных раздумий; торопливое «прости», чтобы вернуть общение на круги своя. и даже когда казалось, что всё идет под откос, всё равно оставался кто-то, кто не позволял окончательно замкнуться в себе. ноги сами выбирают более ровный маршрут, который даст возможность преодолеть лес быстрее. беспокойство о ближайших планах на вылазку отступает не сразу, а только после третьего-четвёртого шага в никуда. — как ты там… с джонатаном? — стив смотрит исподлобья. — наверное, я уже не знаю того джонатана, которого полюбила когда-то. травка из леноры убила все его амбиции, увы, — нэнс закуривает воображаемую сигарету и сводит глаза в кучу, вызывая у харрингтона истерический смех. уилер перешагивает через огромную лужу, озирается по сторонам, будто ища в склонившихся деревьях молчаливое согласие. — у меня такое чувство, что мы с джонатаном уже давно не вместе, хотя формально всё ещё остаемся в отношениях. бред какой-то. — знаешь, ты не обязана всю жизнь спасать чужие недостатки, — строго обрывает стив. — как бы не хотелось это признавать, возможно, ты прав. в голосе нэнси слышится усталость. не хочется ни спорить, ни доказывать кому-то (себе?) обратное. она фыркает, злится на всю эту глупую драму последних лет. на развилке оба переходят на другую тропинку. ленивые утренние лучи пробиваются сквозь густые ветви, над головой постепенно светает. впереди розовеет рассветная полоса. — ты всегда умел быть рядом, даже если я вела себя отвратительно. спасибо тебе за это. с каждой фраза все сильнее хочется возвратиться в прошлое. хочется окунуться в то лето, когда всё было не таким сложным. вечеринки у бассейна, смачные сплетни о том о сём, телевизор нон-стопом в гостиной, свидания в крохотных кафешках и жухлые листья-предвестники надвигающейся на город осени. хокинс тех лет остался в памяти законсервированной субстанцией. и всё же, капсула времени рано или поздно должна была открыться, пустить корни в нынешние жизненные реалии, отозваться с новой силой. — да уж, пожалуйста, — в голосе у стива нет ни капли иронии. для него, всё, что связано с нэнси, уже давно вышло за рамки обычной привязанности. мы ценим по-настоящему именно тех, кто видел нас не на афише, а в гримёрке, на задворках. только когда они разошлись, стив впервые оказался на другой стороне сцены — без грима, с мерцающими на свету шрамами, с ошибками, которые было более невозможно утаить. в нэнси родилось что-то новое. терпение, эмпатия, забота, которой она раньше пренебрегала. она вдруг начала видеть харрингтона настоящим. когда нэнс тогда, ни на секунду не задумываясь, прыгнула в озеро изнанки за ним, стало ясно, что всё неспроста. в самые смутные времена харрингтон умел стать маяком для уилер. конечно, сейчас у него за плечами нет эффектной лапши на уши про их будущее или магических рецептов счастья, (кроме дома с белым заборчиком и шестью наггетсами). но правда в том, что со стивом есть уверенность, что все сложности можно преодолеть, если быть рядом, держаться друг за друга. в них обоих всегда теплилась та глубина и чувственность, что не требовала слов и обещаний. и иногда этого тайного золотовалютного резерва хватает на самые сильные чувства. — мы просто вечно ходим вокруг да около, — стив на секунду замолкает, пиная камушек по дороге, — как бы нас жизнь не разводила, мы почему-то снова и снова возвращаемся к общему маршруту. нэнс мнётся с ноги на ногу. — а ты веришь вообще, что у людей может быть второй шанс? харрингтон пытается односекудно поправить и волосы, и джинсовку, руки девать становится некуда. нервничает. — мне кажется, у нас был и второй, и третий. сама понимаешь, ситуация не из простых… — не так уж это и плохо, — перебивает уилер, — может, дело как раз в том, чтоб продолжать пробовать, пока между людьми есть, — тушуется, — ну знаешь, химия, какая-никакая. — мне, кстати, в химии больше всего нравится сплав меди и никеля, CuNi, — на лице ироническая гримаса, ослепительная улыбка во все тридцать два. — и сказать нечего, — сдерживает смешок, прикрывает рукой рот, — дурилла. ещё пара шагов по мокрой траве, некогда неосязаемая ментальная связь превращается в плотно натянутую нить ощутимой привязанности. траектория косит, дистанция между ними сужается до полуметра. — знаешь, если все-таки захочешь снова попробовать стать «нами» — я, в целом, за. — глупо отказываться от очевидного. их плечи, специально случайно сблизившись, кротко соприкасаются, как когда-то в коридоре. слова избыточны. маленький диалог ознаменовал возвращение «домой» к истокам. моменты проплыли перед глазами серией фотокарточек. они вспомнили, как прятались от дождя на чердаке у уилеров, спорили до хрипоты, кто кого по‑настоящему спас; сохраняли внутри всю ту накопленную нежность и неловкое счастье быть неразделимыми хоть в чём-то. не было никаких гарантий и клятв, которые бы скрепили их на веки вечные. но всё же, подобную сердечность ни за что не спутаешь с чем-то временным, утекающим песком сквозь пальцы. они шли вместе и дальше, так и ни разу не обернувшись. впрочем, зачем оглядываться назад? когда первые петухи объявят, что всё плохое прожито, а всё хорошее впереди, в жизни обязательно появится место для нового «мы».