Мелом на асфальте...

День не просто солнечный, а прозрачный, будто город вымыли к важному событию. Воздух звенящий и свежий, дышится легко, как будто в легких больше места для кислорода и эмоций. Солнечный свет ласково обволакивает, а не печет, как раньше — сейчас все же конец августа, а не разгар лета... В маленьком итальянском городке во всю горела жизнь. На улице под тёплым солнцем бегали мальчишки, играя в догонялки. По тротуару неторопливо прогуливались красивые женщины, каждая из которых держала за руку своего мужчину. Их гармоничные пары привлекали взгляды прохожих. Некоторые дамы также радовали глаз, нежно прижимая к себе малышей. Маленькие дети, чувствуя себя в безопасности, весело смеялись и тянули ручки к ярким витринам магазинов. Атмосфера была наполнена уютом и теплом, а легкий ветерок приносил ароматы цветов и свежей выпечки. На уютных лавочках, окружённых зеленью и мягким светом, тихо беседовали старики и старушки. Они с теплотой и лёгкой грустью наблюдали за беззаботным весельем детей, которые резвились неподалёку. Воспоминания о собственных юных годах всплывали в их памяти, окрашивая лица улыбками и придавая взгляду мечтательное выражение. В этот момент время словно замедляло свой бег, позволяя им ненадолго вернуться в прошлое, где всё было проще и светлее. Люди гуляли, веселились, дышали свежим воздухом, любили... В городе всё было так светло, так спокойно. Но так было не всегда, а только сейчас — все горожане с нетерпением ждали представления, которое обещал театр Карабаса-Барабаса. Радость и предвкушение витали в воздухе, создавая атмосферу праздника и волшебства. Были рады все, кроме самих артистов... Точнее ещё хуже пришлось одному из них. Он давно утратил интерес к своему делу, его душа выгорела дотла, и работа стала для него лишь тягостной обязанностью, лишенной радости и смысла. Дрессировщик Артемон стал известен благодаря своим талантливым пуделям, Симону и Мартину. Он обучил их множеству удивительных трюков, которые неизменно вызывали восторг и восхищение у зрителей. Эти умные и обаятельные собаки радовали публику своими выступлениями, и их номера быстро стали любимыми среди зрителей всех возрастов. Брюнет был на пике своей популярности, его собачек очень полюбили зрители... Правда, Со временем молодой человек осознал, что его привлекательность для окружающих была не в нём самом, а в его верных пуделей. Артемон, в связи с тем, что занимался дрессировкой больше года, конечно же, выгорел. Никто не застрахован от того, чтобы разочароваться в том, что раньше любил! Но брюнет сегодня не выдержал. Убежал, как только узнал, что весь спектакль будет посвящён ему. Весь окружающий его мир внезапно предстал перед ним как ограниченное пространство, словно клетка для птицы, стремящейся к свободе и возможности полета... А ведь люди, которые покупали билеты в театр, даже не заметили промелькнувший вдали силуэт молодого человека, облачённого в тёмную куртку. «Пока не найдёшь этого чёртового щенка — в театр не возвращайся!» — Эти обидные слова эхом отзывались в голове бедного, измотанного Дуремара, словно удары молота. Голова раскалывалась от усталости, и боль, словно раскалённый обруч, сжимала виски, не давая покоя. Как же Карабас его достал! Биолог всё делает ради директора театра, лишь бы не лишиться крыши над головой и надежды, что сможет стать артистом... Может, это из-за его картавости? Дуремар с отвращением поморщился от такой догадки, которую неоднократно гнал прочь. Он не мог смириться с мыслью, что его единственный барьер на пути к мечте о карьере актёра — это его дефект речи. Барабас ловко управлял Дуремаром, словно кукловод марионеткой. Директор театра настойчиво требовал, чтобы биолог занимался продажей билетов. Однако сам он не проявлял ни малейшего интереса к желаниям и потребностям этого несчастного человека... По крайней мере, его «настойчиво требовал» заметить было сложно. Карабас лил Дуремару мёд в уши, рассказывал, насколько биолог талантлив, что тот скоро станет артистом... А биолог верил. Биолог верил с самого начала, с момента основания театра. Эта вера была его путеводной звездой, его опорой в этом новом и чуждом мире. Но со временем, как дерево, которое начинает гнить с корней, его надежда стала увядать. Каждый день, каждый спектакль который Дуремар наблюдал стоя за кулисами приносили ему всё больше сомнений и разочарований. Надежда, которая когда-то была такой сильной и непоколебимой, теперь казалась хрупкой, как стекло, готовое разлететься на миллионы осколков. «Там что, Артемон? — внезапно пронеслось в голове биолога. Вдали, в самом тёмном переулке города тот увидел знакомый силуэт.» Дуремар, насторожившись, стал медленно и тихо подкрадываться к неизвестному парню — и вправду, это был сбежавший дрессировщик! Биолог мог бы, не раздумывая, схватить брюнета за шкирку, как нерадивого пса, и силой вернуть его в театр, пока тот будет отчаянно сопротивляться и брыкаться. Но Дуремар не такой... Он не может не потому, что добрый, а потому, что любит. Артемон не замечал биолога за своей спиной, так как тот умел быть тихим. Незаметным... Он был таким всегда. На фоне Карабаса-Барабаса Дуремар выглядел как бесплотная тень, едва заметная и лишённая смысла. Без поддержки своего строгого союзника, биолог оказался никому не нужным и забытым. Его присутствие не вызывало ни интереса, ни уважения, и даже сам он начал сомневаться в своей значимости. Но он не подозревал, что для своего объекта обожания был единственным светлым лучом в кромешной тьме, пробивающимся сквозь густой мрак. Артемон всегда избегал общения с Дуремаром. Он не просто не проявлял к нему интереса, но и активно отгонял его от себя. С презрением и насмешкой он отвергал каждую попытку биолога наладить разговор. «Снова заладил ты со своими пиявочками, — рычал дрессировщик, его слова ранили больнее ножа. — Отойди от меня!» И так каждый раз. А ведь Дуремар просто хотел рассказать Артемону интересные факты о пиявках и о болотной живности... Но как только дрессировщик отворачивался от биолога и уходил, он тут же начинал бить себя кулаками по голове, проклиная свою глупость. Ему становилось невыносимо стыдно за то, что он так грубо и неуважительно относился к объекту своего обожания. Он корил себя за то, что не ценил и не береёг эту важную часть своей жизни, а вместо этого вёл себя с ним как с ничтожеством. Но по другому Артемон не мог — дрессировщик был чрезвычайно раздражительным, особенно когда усталость накатывала волнами. В такие моменты его терпению приходил конец, и он мог резко огрызнуться даже на хрупкую Мальвину. Или же, не сдержавшись, выплеснуть свое недовольство на властного Карабаса, чьи приказы и указания становились особенно невыносимыми. Дуремар заглянул через плечо Артемону, который сидел на корточках и... Рисовал мелом? В руках дрессировщик держал мелок который, видимо, обронил какой-то ребёнок. Биолог сразу заметил, что у брюнета очень хорошо получаеться рисовать. Неровный асфальт превратился в настоящий холст для творчества. Брюнет с увлечением рисовал на нём всё, что приходило ему на ум. Солнце, поднимающееся над городком, облака, плывущие по голубому небу, булочная с ароматными булочками, расположенная у театра, чашка горячего кофе с пенкой, деревья, шелестящие листвой на ветру — всё это находило отражение в его рисунках. Но самое удивительное было то, как эти незамысловатые картинки оживали в глазах впечатлительного Дуремара. В его воображении они становились яркими, насыщенными и наполненными жизнью. — Так-так... Рисуем тут, значит? — тихо заговорил Дуремар. Он бы мог продолжать стоять за спиной Артемона, очарованный его увлеченностью и погруженный в его работу. Но биолог жаждал общения с брюнетом, мечтал услышать его голос, который так любил. Даже если этот голос звучал как чуть хрипловатое рычание, оно все равно притягивало его, как магнит. — Ну и чего ты опять хочешь от меня?! — резко отозвался Артемон. Его голос звучал грубо, но Дуремар уже давно привык к этому. По крайней мере, дрессировщик хоть иногда обращал на него внимание, в отличие от остальных. Люди, окружавшие биолога, никогда не замечали его присутствия, а если и замечали, то молча отворачивались, словно он был нелепой тенью. — Мне Карабас велел вернуть тебя обратно в театр... Ты очень красиво рисуешь. — скромно произнёс Дуремар, с неподдельным интересом разглядывая рисунки брюнета. Повисло напряжённое молчание. Внезапно биолог заметил, что Артемон стал рисовать щенка... Правда, очень маленького и грустного, даже забитого, в дали от всех ярких картинок, нарисованных дрессировщиком ранее. — Щеночек? Он очень милый! — сказал Дуремар, с хитрой и довольной улыбкой, склонив голову набок. Тут биолог добавил: — Кстати, ни на одного из твоих пуделей не похож... — Это я. — твёрдо, не рыча как обычно ответил дрессировщик. Дуремар застыл в недоумении. Он никак не мог поверить, что этот робкий, забитый и, казалось, беззащитный щенок, на самом деле объект его обожания. Его сердце забилось быстрее, а в голове вихрем проносились мысли: «Как Артемон может говорить о себе такое? Почему?». Брюнет, обернувшись, уловил растерянное и слегка озадаченное выражение лица биолога. Дрессировщик раздражённо нахмурился и поджал губы, снова вернувшись к рисованию. — Карабас вечно называет меня псом и щенком, в наказание заставляет меня ходить в наморднике и ошейнике... — спокойно стал рассказывать Артемон. Внезапно, весь сжавшись и вздрогнув от прилива ярости, тот чуть громче и отчаяннее добавил: — Мне приходиться унижаться перед ним! Ненавижу себя! Я... Голос Артемона вдруг дрогнул. — Я правда стал верить в то, что я пёс, а не их дрессировщик. Я щенок. — сдавленно договорил брюнет. Рука дрессировщика дрогнула, и мел, выскользнув из ослабевших пальцев, с тихим стуком упал на асфальт. Артемон, погружённый в свои мысли, не сразу заметил это. Он смотрел на свой автопортрет с тяжёлым сердцем и горьким разочарованием. На асфальте перед ним был нарисован безобразный, измождённый щенок, с облезлой шерстью и следами многочисленных побоев. Это было его отражение, его истинная сущность, которой он являлся для Карабаса... И не только для него. — Боже, Артемон, как ты можешь такое говорить о себе?! — воскликнул Дуремар, ахнув от возмущения и шока. Он стиснул зубы и сел на колени рядом с дрессировщиком. — Ты... Ты самый лучший дрессировщик в театре! Я смотрю на тебя и восхищаюсь! Иногда... Иногда даже завидую... Посмотри на себя! Ты просто мечта любой дамы! Мёд в уши биолог умел лить отлично, особенно когда ему что-то надо... Но по его глазам сразу стало ясно, что та самая «дама», для которой Артемон является мечтой — сам Дуремар. Биолог мягко положил ладонь на плечо дрессировщика с лёгким прикосновением, словно хотел выразить поддержку или утешение. Однако брюнет резко отдёрнул руку, будто прикосновение Дуремара было для него неприятным или даже болезненным. — Я лучший дрессировщик... Но я больше не хочу им быть... — горько выдохнул Артемон, с отвращением отодвинувшись от биолога. — Устал от рутины. Я выгорел к своему делу, понимаешь? — Понимаю. — твёрдо ответил Дуремар, вдруг помрачнев. — Я понимаю тебя как никто другой. Каждый божий день раздаю билеты в театр, думаешь, я не устал от этого? С самого основания этого театра я рядом с Карабасом и надеюсь на то, что стану артистом... Но, как видишь, жизнь распорядилась иначе. Лицо Артемона немного смягчилось, словно он боролся с чем-то внутри себя. Хмурые складки на лбу разгладились, а взгляд стал более задумчивым. Однако, несмотря на это, брюнет не позволил себе расслабиться. Он тихо зарычал, его голос прозвучал низко и угрожающе, а руки сжались в кулаки, выдавая его внутреннюю напряженность: — Но ты всё равно меня потащишь обратно в театр, ты ведь не можешь ослушаться своего Карабаса! — скрипя зубами гаркнул Артемон. — Я прикрою тебя перед ним. — уверенно ответил биолог, хотя в его грудной клетке очень учащённо стучало сердце. Он чувствовал любовь вперемешку со страхом. — Не надо, я сам пойду. — выплюнул Артемон твёрдо, но тон голоса его стал чуть спокойнее. Дрессировщик встал, оставив мел на асфальте, и грустно поплёлся обратно в театр, еле-еле перебирая ногами. Он очень устал. Очень. Но Артемон не хотел принимать помощь от того, кого всё время гнобил. Брюнет этого недостоин... Недостоин любви того, кого до безумия любит сам. Хотя, если бы Артемон и вправду любил, то Дуремара бы не отвергал. Но дрессировщик любил по своему, в своей душе. Рядом с биологом в груди брюнета разливалось приятное тепло, а щёки начинали гореть. Но эти новые чувства порой пугали Артемона, и он пытался заглушить их, рыча на того, кто дарил ему приятное тепло в грудной клетке. Дуремар остался один, наедине со своими тревогами и, как ему казалось, безответной любовью. Как человек, который постоянно его ругает и отвергает, может испытывать к нему нежные чувства? Этот вопрос не давал биологу покоя, но он твердо знал одно: главное, что он сам любит. Остальное неважно. Конечно, Дуремар страдал от своих чувств, но они так приятно разливались в его груди и животе... Даже когда Артемон холодно огрызался на него, грубо игнорировал и обижал, биолог всё равно испытывал глубокую радость. Ему было достаточно просто находиться рядом с тем, кого он так сильно любил. Каждое мгновение, проведённое в обществе Артемона, наполняло его сердце счастьем и светом, несмотря на все трудности и разочарования.

***

Весь спектакль, в котором Артемон исполнял одну из ключевых ролей, Дуремар находился за кулисами. Он с трепетом наблюдал за каждым элегантным движением талантливого юноши, восхищаясь и тихо ахая от удивления. В этот момент Его глаза светились одобрением и гордостью, а в груди сердце отбивало бешенный ритм. Дрессировщик, бросая украдкой взгляды на биолога, стоявшего за кулисами, испытывал глубокое чувство горечи и разочарования. Его сердце сжималось от боли, и он едва сдерживал плач. Глаза Артемона постепенно наполнялись слезами, отчего его взгляд становился всё более блестящим. Чтобы сдержать эти горькие эмоции, он часто моргал, стараясь не дать им вырваться наружу. Горло брюнета словно сдавливала колючая проволока, затрудняя дыхание и вызывая неприятное ощущение удушья. Артемону было искренне жаль, что он так резко отверг Дуремара. Его сердце сжималось от боли, ведь он понимал, что поступил грубо и несправедливо... Но Дрессировщик не умел по другому. Юноша привык вечно вести себя отстранённо, а любовь — это слово было для него чужим и непонятным, как незнакомая мелодия, которую невозможно услышать в своём мире. На сцене Артемон изо всех сил старался держать себя в руках, не позволяя эмоциям взять верх. Но как только он оказался в своей крошечной комнатке, где никто не мог его увидеть, его плечи затряслись от горьких рыданий. Он плакал, как маленький ребёнок, которого обидели... А ведь дрессировщик и был маленьким ребёнком, заточённым в тело взрослого актёра. Хоть с виду Артемон и казался гордым пуделем, внутри него жил испуганный щенок, который боялся доверять людям, опасаясь, что его могут снова ранить. Он пугался даже мысли, что если подпустит кого-то близко, то снова почувствует боль и разочарование. Это была единственная причина, почему брюнет вечно холодный. — Артемон! — внезапно раздался голос Дуремара, который стоял за дверью в спальню и тихо стучал в неё. — Можно войти? Биолог был единственным человеком, который стучится в комнату дрессировщика... Мальвина и Пьеро могли войти без стука, объясняя это тем, что в их театре нет ничего личного, а всё принадлежит коллективу. Арлекин же, шутя и дурачась, просто сносил дверь ногой. Однажды он так пнул её, что теперь она почти не закрывалась. Артемон сжал зубы, пытаясь унять внутреннюю дрожь. Он глубоко вдохнул прохладный воздух, задержал дыхание на несколько мгновений, а затем медленно выдохнул, пытаясь успокоиться. Его сердце бешено колотилось, но он не позволял эмоциям взять верх. Собрав всю свою волю в кулак, он торопливо вытер слёзы с щёк тыльной стороной ладони. Артемон не мог позволить себе выглядеть перед Дуремаром слабым и беспомощным. Он не хотел выглядеть побитым щенком, хотя уже давно таковым являлся. — Чего тебе надо? — холодно спросил Артемон, резко открыв дверь... Дрессировщик был совершенно не готов к тому, что его встретит довольно всеёлый Дуремар, держащий в руках набор разноцветных мелков. Однако, к его удивлению, на биологе не было пальто — он его продал. За счастье Артемона продал! Брюнет замер в дверном проёме, широко распахнув глаза от удивления. Он не хотел верить в то, что Дуремар готов ради него на такое... — У меня для тебя подарок! Понимаешь, талант же нужно развивать... — скромно произнёс биолог, криво, но искренне улыбаясь. — А как же твоё пальто?... — ахнул дрессировщик. — Ну продал я его, и что? Переживу, как нибудь... — весело отвечал биолог, протягивая мелки брюнету. — Мне главное, чтобы ты был счастлив. Артемон был в таком шоке, что дрессировщик от удивления приоткрыл рот, а его руки буквально опустились. Но, быстро взяв себя в руки, брюнет мягко выхватил из рук Дуремара набор мелков и аккуратно положил их на тумбочку. Он закрыл за ним дверь, затем оттянул биолога за запястье и подвел его к стене, в слепую зону: дверь до конца не закрывалась, поэтому через небольшую щель обоих парней можно было увидеть. А брюнету это было совсем не нужно... В этот момент в комнате повисла напряженная тишина, нарушаемая лишь дыханием двух мужчин. — Артемон, ты чего? — прошептал вопрос Дуремар, чувствуя, как его сердцебиение участилось. — Спасибо... Спасибо тебе за всё. — прохрипел дрессировщик. Глаза Артемона наполнились слезами, губы задрожали. Дрессировщик бросился на шею Дуремару, обнимая его крепко и позволяя себе дать волю эмоциям, выплакаться в грудь биолога. В этот момент все накопившееся напряжение и тревога покинули его тело, и он почувствовал себя немного легче. Дуремар, в свою очередь, стоял растерянный и взволнованный. Но тот всё же взял себя в руки, осознав, что сейчас брюнету нужна поддержка. Биолог с особой осторожностью и заботой положил свои руки на дрожащую спину Артемона, который, всхлипывая, прижимался к Дуремару с трогательной настойчивостью. Мужчина начал медленно и нежно гладить дрессировщика по спине, стараясь передать ему всю свою теплоту и поддержку, словно стремясь успокоить и утешить свой объект обожания. В каждом его движении ощущалась искренняя забота и любовь, которые он испытывал к этому бедному парню. Дуремар не обладал даром слова, но его забота и поддержка проявлялись в действиях. Биолог дал проплакаться бедному Артемону в свою грудь, от чего дрессировщику стало правда легче. — Ты ко мне со всей душой, а я... — скулил Артемон, продолжая всхлипывать и вздрагивать в объятиях Дуремара. — А я вечно обижал тебя, ругал, прогонял... От слов дрессировщика биологу самому становилось немного больно. Но мужчина оставался спокойным. — Я не мог обижаться на тебя за это, и не могу до сих пор... — твёрдо, уверенно говорил Дуремар. Биолог собрал всю свою волю в кулак и добавил. — ... Потому что люблю. Артемон тут же замер, словно окаменел. Его плечи больше не вздрагивали от рыданий, а всхлипы утихли, сменившись тишиной. Дрессировщик застыл, не в силах поверить своим ушам. Сердце бешено колотилось в груди, а в голове пронеслась мысль, полная счастья и удивления: «Неужели моя любовь взаимна?». Дрессировщик схватил Дуремара за плечи и оттолкнул биолога, чтобы взглянуть ему в глаза. В воздухе повисла напряжённая тишина, которую нарушало только их учащённое сердцебиение. — Извини, я пойму, если это не взаимно. — нервно, заикаясь, протараторил биолог. Он почувствовал, как его сердце забилось быстрее, а по спине пробежал холодок. Что, если Артемон сейчас вообще ударит его? Дуремар этого не переживёт... От одной мысли об этом у мужчины подкосились ноги, и он невольно отступил назад, уперевшись спиной в стену. — А я разве говорил, что это не взаимно? — наклонил голову в бок Артемон. Дрессировщик немного перенервничал... Парень совсем не умел признаваться в любви! Слова «я тебя люблю» застревали в горле, словно колючие ветки, не давая вырваться наружу. Но зачем говорить, когда можно показать? Но как только Артемон прикрыл глаза и набрал воздуха в легкие, готовясь к столь смелому шагу, Дуремар первым поддался вперед и поцеловал дрессировщика в губы. Этот момент был наполнен глубоким значением и искренностью. Дрессировщик, ощутив теплоту губ своего объекта обожания, почувствовал, как его сердце забилось сильнее. Они стояли, обнявшись, и мгновение казалось вечностью. В этот момент мир вокруг словно замер, и все проблемы и тревоги исчезли. Вокруг не было ничего, кроме них... Но такой мягкий и приятный для обоих мужчин момент прервал грубый бас Карабаса из кабинета. — Дуремар! Сюда подойди! Артемон вздрогнул и резко отпрянул от биолога, который стоял, прижавшись спиной к стене. Его щёки залились ярким румянцем, брови слегка приподнялись, а в глазах застыло выражение удивления и смущения. Дрессировщик не мог поверить в то, что только что произошло между ними. Это был момент, который перевернул их обычные отношения с ног на голову, заставив обоих осознать всю глубину своих чувств и эмоций. Но долго так стоять Дуремар не мог — его звал Барабас. Биолог нервно взглотнул и, выпрямившись, побрёл к двери, проскользнув мимо Артемона. — Встретимся завтра днём. — произнес Дуремар, бросив взгляд, полный нежности, на Артемона — Порисуем вместе. Дрессировщик активно закивал, словно потерял дар речи. Биолог смущенно улыбнулся и быстро покинул спальню, закрыв за собой дверь. Артемон остался стоять с широко открытым от удивления ртом... Но через мгновение брюнет опустил голову и покраснел, стыдливо глядя в пол. В груди дрессировщика разливалось странное, но приятное тепло после поцелуя. Несмотря на противоречивые чувства, юноша был счастлив. Он наконец-то поцеловал того, на кого давно засматривался. Этот день стал самым счастливым в жизни Артемона... Ну и, конечно же, Дуремара.