Тишина

***

      У Сатору с детства в голове - тишина. Ни фразы, ни слова, ни даже чертового звука. Ни-че-го. Удушающая, безразмерная тишина.       В мире, где каждый с первой секунды жизни слышит слова, Сатору оказывается изгоем.       Иногда, лежа в кровати и пялясь в потолок, Сатору строит догадки. Возможно, его слова настолько уникальны, настолько необычны, что вселенная попросту не смогла их записать. Ну, или он сам - своя родственная душа.       Звучит, как откровенная ложь самому себе, но Сатору ничего не может поделать - искать логику даже в самых нелогичных вещах заложено в природе любого человека. Даже такого необычного, как Сатору Годжо.       Сатору переворачивается набок, разлепляет сонные глаза, нащупывает телефон. 11:15. Воскресенье. Выходной.       Он потягивается, вздыхает - сегодня вылезать из кровати не хочется - но все-таки встает, прикладывая для этого нечеловеческие силы.       Завтра, кажется, состоится какая-то крупная сделка, вспоминает Сатору, лениво размешивая чай. Крупные сделки, ровно как и некрупные, интересуют его мало - он не сильно вникает в дела компании отца.       Все, что требуется от Сатору - это надеть красивый костюм, посветить приятной мордашкой, распечатать бумажки и подать ручку. По его же собственному скромному мнению, он справляется с этим на отлично.       Сатору на жизнь не жалуется. Дом у него большой, капитал - тоже. Работой не нагружают, дела семьи его особо не касаются. Отец управляет компанией (и, по его же словам, всей Японией), а Сатору пользуется всеми предоставленными благами без зазрения совести. Потому что может.       Но…большой дом - не значит уютный, а много денег - не значит счастье. Да и Рождество уже пару лет Сатору отмечает в одиночестве. Тишина в голове разрушает.       Все-таки, кажется, вселенная попросту не нашла родственную душу для такого идеального человека, как Сатору Годжо. К этому выводу Сатору приходит пару месяцев назад, и теперь пытается с этой мыслью ужиться.       Уживаются они неплохо, но в самые дождливые ночи и морозные вечера…Сатору предпочитает об этом молчать.       По воскресеньям Сатору сидит дома - обычно смотрит тупые шоу, заказывает доставку и, как и положено разочарованному в жизни человеку, уплетает моти вприкуску с шоколадом, уставившись в телек.       Но сегодняшнее воскресенье выталкивает его на улицу - что-то незримое словно тащит его туда. Погода, конечно, отличная, но Сатору никогда не был особым ценителем природы.       Однако он все же плетется на улицу, затем плетется по улице - разглядывает фасады магазинов и кафе, словно никогда не бывал в ближайших к собственному дому районах.       Внимание привлекает яркая вывеска - неделю назад ее здесь не было - и Сатору задумчиво чешет подбородок. Вывеска аляповатая, буквы кривые, но внимание однозначно привлекают.       Кофейня. Отлично. Очередная кофейня с очередным рафом на лавандовом. Кажется, он прошел уже три подобных. Но, стоит признать, эта ужасная, лишенная всякого вкуса вывеска, выделяется на фоне остальных, к которым была приложена, как минимум, одна рука дизайнера. А то и обе.       Но это…безобразие - оно просто портит вид безупречных фасадов!       Сатору мнется какое-то время возле двери, а затем любопытство берет свое. Ужасно ли внутри настолько, насколько отстойно это выглядит снаружи?       Внутри…интересно? Наверное, именно это говорят, когда не хотят обидеть. Но Сатору, конечно, насрать на то, что он может кого-то обидеть, поэтому да, внутри - отстойно. Высший пилотаж безвкусия.       Выкрашенные в три разных, но одинаково неудачных цвета стены, заставляют Сатору открыто поморщиться. Кто и в каком мире решил, что горчичный сочетается с аквамариновым? Сатору фыркает.       Ни один стул не похож на другой - словно их все натащили с помоек, находящихся в разных концах Японии. Столы…столы выглядели также - разного размера и цвета, словно здесь никто даже и не задумывается об удобстве гостей.       Над барной стойкой висит люстра - и это, кажется, верх безвкусия, - собранная из старых дуршлагов и ложек, что позвякивают при каждом сквозняке.       Сатору замирает на пороге - его лицо выражает спектр эмоций от брезгливости до чистой боли. Острый взгляд, привыкший к безупречности, выхватывает каждую ужасающую деталь. Он уже собирается уйти, как взгляд невольно задерживается на барной стойке - за ней, невозмутимо поливая кактус, стоит обычного вида девушка. Каре, форма бариста, румяные щеки - абсолютно точно не вписывается в атмосферу хаоса.       Его взгляд, перепрыгивая через барную стойку и невыразительную фигуру девушки, натыкается на силуэт.       В углу, за одним из этих уродских столов, сидит кто-то. Замкнутая поза, сосредоточенность на лице, умная книжка в сильных руках. Широкая спина, расслабленные плечи, опущенная голова с идеально очерченными бровями. Это не просто какой-то парень. Это парень, нарушающий законы местного безумия. Здесь царит хаос, а он - выглядит как воплощение собранности и порядка. Все здесь кричит яркими красками и безвкусием, а он единственный - молчит.       Сатору не осознает, что перестает дышать. Весь его сарказм, который он планировал вылить на это место, обрывается в голове на полуслове, оставляя там оглушающую тишину, к которой он так привык за эти годы. Но эта тишина - другая. Эта тишина - приятная. Сатору не думает, Сатору позволяет себе просто воспринимать.       И тогда его голосовые связки, не спрашивая разрешения у разума, срабатывают сами. Воздух, который он вот уже какое-то время не мог вдохнуть, выходит из него чистым, почти беззвучным возгласом удивления. Звук, рожденный где-то глубоко в той части мозга, которая отвечает за распознавание совершенного. - О.       Это звучит так тихо, что он и сам еле улавливает ускользающий звук. Это выходит так же непроизвольно, как моргнуть или зажмуриться от яркого света.       В ту же секунду совершенство поднимает взгляд на него, чуть хмурясь, словно услышав. Сатору застывает, ловя взгляд, и пропадая. Мгновение длится вечность - но вечности мало, когда дело касается этих невозможно красивых глаз.       Где-то за стойкой что-то грохает, звякает и разбивается вдребезги. Резкий, агрессивный звук врезается в тишину изумления Сатору. Сатору вздрагивает, глаза рефлекторно мечутся к источнику шума - та девушка и осколки уродливой кружки.       Сатору чуть не стонет вслух - болезненно хочется вернуться к тому зрительному контакту, но совершенство на него больше не смотрит, а сам он - боится.       Смущение, жгучее и непривычное для Сатору, накатывает горячей волной. «Что это было? Что я, Сатору Годжо, ахнул от красоты?»       Мысль - ядовитая. Ему срочно нужно восстановить контроль, заставив тремор в руках уйти, а бешеное сердце - замедлиться хоть немного.       Сатору фыркает - нарочито громко, превращая звук неподдельного восхищения в презрение. Он говорит что-то колкое про интерьер, словно самому себе, потому что бариста на него внимания не обращает - разбирается с осколками. На парня Сатору больше не смотрит, потому что если посмотрит - этот миг незащищенности может повториться. А он, Сатору Годжо, не может позволить себе быть уязвимым, даже перед чем-то столь прекрасным и гармоничным, что он видел за последние годы.       Он все-таки подходит с стойке, берет самый дорогой и самый сладкий кофе. За угловой стол не смотрит изо всех сил, и это причиняет ему буквально физическую боль. - Ваш кофе. Хорошего дня. - бариста приземляет бумажный стаканчик на стойку перед ним. - Как вас зовут? - А? - Сатору непонимающе хлопает глазами. Впервые в жизни - он теряется настолько, что упускает происходящее вокруг. - Ваше имя, - улыбается бариста, - напишу на стаканчике. - Годжо. - буркает он, выхватывает стаканчик, как только маркер отрывается от картонки, и вылетает из этого ужасного, безвкусного, просто неприлично отстойного места со скоростью света.       В висках все еще стучит - не от грохота, на удивление - не от пестрого, вырвиглазного интерьера. От эха того самого «о», оставшегося неуслышанным призраком в этом чертовом месте.

***

      Сугуру родился с одним единственным звуком, отпечатавшимся в сознании - «о».       Хотя, скорее, не звуком - формой. Звуков Сугуру не знал.       Иногда он ненавидел его. Какая насмешка - иметь в голове то, что другие называли звуком, которого ты никогда не сможешь услышать.       Он строил теории. Может, его соулмейт, увидев его, онемеет от разочарования? Или «о» - это одиночество? Сугуру давно перестал активно искать. Система соулмейтов казалась ему очередной формой бесполезного шума, от которой он сам был отрезан. Он смирился с мыслью о том, что его собственная тишина обрекает его на одиночество, и старался не думать об этом, погружаясь в новые проекты и в редкие, но ценные встречи с Шоко.       Причина тишины была резкая и неоспоримая - осложнения при родах. Гипоксия, повредившая чувствительные клетки внутреннего уха и слуховой нерв, по случайности превратила жизнь Сугуру в немое кино. Язык жестов стал родным - быстрый, колкий, выразительный, наполненный разными оттенками, которые не все могли разглядеть.       С матерью, которая выучила язык жестов раньше, чем сам Сугуру, общение было почти телепатическим - полным тепла и безмолвного понимания. По какой-то причине она решила не учить его речи - даже совсем базовой - но Сугуру не был в обиде. Жестовый язык заменил ему речь сполна, да и голос бы его стопроцентно звучал глупо - а ведь он даже не смог бы этого услышать!После смерти матери он остался один в тихой, светлой квартире, и эта тишина из вынужденной превратилась в осознанный выбор.       Шоко стала его мостиком в мир слышащих. Они подружились в школе, где она, кажется, единственная не видела в его глухоте и немоте ни трагедии, ни повода для снисхождения. Она просто научилась языку жестов - так просто, так стремительно, словно и не понадобилось для этого ни единого усилия.       С Шоко он мог говорить бегло, иронизировать, иногда - спорить. Она была его переводчиком в необходимых ситуациях, но никогда - голосом. Шоко лишь озвучивала его жесты, никогда не подменяя своими собственными словами - и их дружба стала для Сугуру тихим заговором против шумного мира.       Школьные годы остались мелкими шрамами на предплечьях - не более. Насмешки, неловкость учителей, шумные мероприятия, где все контактировали через смех и громкие возгласы, научили Сугуру отгораживаться ледяным спокойствием, полнейшим отстранением.       Принятие пришло с возрастом: он понял, что его тишина - не проклятие, а особая способность. Он замечал больше - ложь в уголках рта, блеск во влюбленных глазах, грусть в морщинке между бровями.       Но иногда - чаще всего по вечерам - когда работа была закончена, а привычная тишина становилась давящей, Сугуру накрывало ощущением невидимой стены, отделявшей его от настоящего мира. Он мог передать мысль, но не мог передать интонацию крика, смеха, шепота. Он мог увидеть эмоции, но не мог услышать их.       И в эти моменты он думал о букве в своей голове. О звуке, который услышать никогда не сможет. «О».       И мысли текли по тому же порочному кругу. «О» - разочарование. «О» - шок. «О» - одиночество.       Поэтому он часто выбирался в кофейню, где работала Шоко. Кричащий, яркий интерьер казался настолько громким, что его собственная тишина становилась не такой важной. Невидимой.       Шоко всегда была рядом, но занималась своим делом, Сугуру сидел в углу, растворяясь в визуальном шуме, позволяя себе просто быть. Быть не глухим парнем, не художником - быть просто человеком за чашкой кофе и любимой книгой. Человеком, чьи мысли текли так громко, но в то же время беззвучно, ожидая, быть может, того, кто сможет прочитать их без единого слова. Сугуру пытается снова погрузиться в книгу, но буквы пляшут перед глазами. Он поднимает взгляд и украдкой смотрит на качающийся над входной дверью колокольчик. Дверь еще лениво раскачивается из стороны в сторону после того, как сумасшедший незнакомец с платиновыми волосами вылетел из кафе со скоростью звука.       Сугуру ловит себя на странной мысли - эта мысль, она словно бы и не его собственная - но почему-то она у него в голове. Иллюзия того, что что-то случилось до того, как Шоко привычно грациозно разбила кружку, не оставляет Сугуру в покое. Словно…это было что-то важное?       Это было глупо. Сугуру не мог слышать. Но ощущение, что в тот миг, когда его глаза встретили ошарашенные глаза незнакомца, пространство между ними вибрирует, как бывает, когда играет громкая музыка, не оставляет его.       Вибрации Сугуру распознавал безошибочно. За годы своей изоляции в тишине вибрации были единственным, что спасало его от полнейшего сумасшествия.       Через несколько минут к его столику подходит Шоко, чтобы убрать пустую кружку. Сугуру привлекает ее внимание легким движением руки. «Тот парень. Когда он вошел, перед тем как ты что-то уронила…он что-то сказал?» - быстрые, точные жесты.       Шоко задумывается на секунду, взгляд становится сосредоточенным. Затем она неуверенно пожимает плечами. «Ничего не слышала. Вошел, сморщился, потом я разбила кружку. Возможно, он просто громко вздохнул от отвращения. Это место на многих так действует», - со смешком показывает она, но Сугуру на улыбку не отвечает. Он кивает, отпуская ее.       Рациональное объяснение Шоко было бы идеальным, но оно не стирало странное ощущение в груди - легкое, но навязчивое.       Сугуру так и остается сидеть в кофейне до самого вечера, словно в ожидании чего-то. Шоко хлопает его по плечу, заставляя вздрогнуть, и он кивает, понимая, что кафе закрывается.       Сугуру поднимается, прячет книгу в сумку - за последние несколько часов он, кажется, читал одну и ту же страницу десять раз подряд. Он думает о том, как редко чей-то взгляд заставлял его чувствовать себя увиденным, а не разглядываемым.       Сладкое безумие обжигает Сатору горло, но не прогоняет странный холодок внутри. Сердце до сих пор колотится где-то в районе горла - словно он не в кофейню заходил, а марафон пробежал.       Он сжимает пальцы вокруг шершавого картонного стаканчика, пытаясь сосредоточиться на тактильном ощущении, а не на хаосе внутри.       Что, что это было? Он видел красивых людей - много красивых людей - и это никогда не имело значения! Никогда его тупое сердце не выделывало кульбиты, грозясь разорвать ребра.       Там, в углу этого безобразия…это было не просто красиво. Это был электрический разряд, удар молнии, извержение вулкана.       Оглушительный гром, который на секунду выключил весь его внутренний монолог, оставив нагишом посреди кофейни. Этот звук, сорвавшийся с его губ…Он даже не контролировал его. Это было унизительно.       И самое странное - то, что было после. Не просто грусть, не просто разочарование - пустота, потеря. Нелепая, глупая потеря, будто только что он прозевал что-то нестерпимо важное, просто повернув голову на грохот.       «Соулмэйт» - даже не всплыло в сознании, стертое годами убежденности в обратном. У Сатору в голове была пустота, тишина. Значит, никого не было. Вот и все. Точка. Неопровержимый факт, дешевая драма, его личная трагедия, в которой он был единственным актером.       Это определенно было что-то другое. Шок от безвкусицы? Нервный срыв из-за цветовой гаммы? Или, может, этот парень был проклят и обладал способностью сводить людей с ума?       Сатору так и стоит возле кофейни, сжимая дурацкий стаканчик в руке и не чувствуя его обжигающего жара. Оглянувшись, он ловит собственное отражение в витрине - и то, что он выглядит встревоженным, злит еще больше.       Наваждение спадает, когда мимо проезжает грохочущий грузовик, и Сатору смаргивает остатки завороженности. Внутри, в самой середине груди, все бьется этот нелепый тревожный ритм, а перед глазами - чужие глаза. А в ушах - это тупое собственное «о».       Сатору выкидывает стаканчик в ближайшую мусорку, засовывает руки в карманы и быстрым шагом уходит прочь в надежде убежать от самого себя, от это абсурдной, совершенно нерациональной паники, которую вызвал один молчаливый взгляд незнакомого парня в уродливой кофейне.       Сатору решает забыть это. Перечеркнуть. Выкинуть. Но сердце, глупый непослушный орган, продолжает отстукивать одному ему известным шифром.

***

      Сделка проходит на отлично - пузатый мужчина в дорогом костюме, не скрывающим потные пятна подмышками, подписывает кипу бумаг, которые Сатору даже не читал.       Сатору только подает ручку, распечатывает бумаги в двух экземплярах и обезоруживающе улыбается. Он знает, десять минут - и он снова хозяин своей жизни.       А пока - ненастоящая улыбка, неудобный костюм и запах пота от лысеющих мужиков.       Сразу после - он вылетает из офиса самым первым. Пожимает, конечно, руки новоявленным партнерам, игнорирует протянутую руку отца и его гневный взгляд, и, наконец, оказывается на свободе.       Осень на удивление теплая. Желтизна уже укутала улицы тяжелым уютным одеялом, но температура не опускалась ниже плюс двадцати.       Сатору решает прогуляться - хоть прямо возле офиса его и ждет личный водитель - Такана-сан сигналит пару раз, а потом сдается, смирившись с полным игнорированием своего существования.       Ноги, словно обладая собственным, более настырным, чем у самого Сатору сознанием, безошибочно приводят его к - вот это неожиданность! - уродливой кофейне.       И вот Сатору снова стоит под аляповатой вывеской - кошмаром любого дизайнера - с чувством легкой тошноты от предстоящего визуального насилия.       Внутри, конечно, ничего не меняется. Все те же уродливые стены, тот же диссонанс, те же кривые полки и кактусы в железных банках.       Но на этот раз глаза Сатору игнорируют эту вакханалию, тут же скользя к барной стойке. И - ну конечно - тот парень сидит прямо там, спиной к Сатору, и даже не оборачивается, когда хлопает дверь, увлеченный чем-то.       Сатору замечает, как быстро, уверенно двигаются его руки, и тут же признает язык жестов. Бариста - та с темным каре и, кажется, кривыми руками - отвечает ему также уверенно.       На лице парня мелькает целая гамма - легкая усталость, ирония, смешки, что-то еще. Сатору замирает в паре шагов от него, наблюдая, а затем наконец заставляет ноги двигаться и подходит к стойке.       Девушка бариста кивает ему, а парень, заметивший движении в периферии, тут же успокаивает беспокойные руки. Разговор замолкает. Он не смотрит на Сатору, его профиль в секунду становится отстраненным и закрытым. - Латте со льдом. И…ээ, добавьте самый сладкий сироп. - не глядя в меню, бросает Сатору. Голос звучит непривычно громко в повисшей между ними тишине. Пока бариста возится с машиной, Сатору поворачивается к соседу.       Ловя момент, когда тот краем глаза все-таки глядит на него, Сатору поднимает руку. Его пальцы, обученные в детстве бесчисленным навыкам «на всякий случай», складываются в четкие, хоть и немного утрированные, жесты. «Здесь всегда такая дурацкая музыка?» - спрашивают пальцы. Он указывает на потолок, где из колонок льется странное шипение вперемешку с птичьим пением.       Парень вздрагивает, словно от неожиданного прикосновения. Он медленно поворачивается, утыкается взглядом в лицо Сатору, затем - как будто с большим усилием - переводит глаза на его руки. На лице - шок, недоверие, настороженность, какая-то дикая, неосознанная надежда, которую он тут же пытается погасить.       Он отвечает жестом - резким и коротким. «Ты знаешь язык жестов.» - не спрашивает, констатирует факт.       Сатору усмехается, пожимая плечами. Его жесты - медленные, но неизменно грамотные и точные. «Меня много чему учили. Это просто один из навыков.»       Он не смотрит на ответ парня. Точнее, смотрит, конечно, но не видит в полной мере, потому что мысли - далеко. Его мозг отчаянно старается обработать эту близость.       Парень так близко, что Сатору видит тонкие морщинки в уголках глаз, видит, как двигается кадык под кожей, когда он сглатывает, видит идеальную линию челюсти. Черт возьми, как же он красив.       Эта мысль ударяет в голову с новой силой, заставляя отвести взгляд на разбитую плитку под стулом, чтобы просто перевести дух.       Его привычная бравада в этот раз была ширмой, за которой клокотала та же паника, что и в первый раз.       Парень смотрит на него, изучая, и Сатору чувствует внимательный взгляд, от чего паникует еще сильнее. «Не слышу музыку. Так что не могу сказать.» - отвечает парень наконец. Его жесты становятся более расслабленным, но все еще - осторожны.       Сатору кивает так, будто это - самое обычное заявление в мире. Внутри же что-то екает. Глухой. Конечно. Это же очевидно. Сатору сдерживается от того, чтобы не шлепнуть себя по лбу.       Это, кажется, объясняет абсолютную, кристальную тишину, исходящую от него самого. Это…интересно. Не жалко. Не грустно. А безумно, невероятно интересно.       В это время бариста ставит перед ним стакан с кофе - сладким до зубной боли. Сатору берет его, чувствуя, как жар просачивается сквозь кожу куда-то внутрь, прямо в грудь. Взгляд снова скользит по лицу парня. «Как тебя зовут?» - спрашивают пальцы почти неосознанно.       Сугуру замирает. Затем медленно, по буквам, с помощью дактильной азбуки, показывает: С-У-Г-У-Р-У. «Сугуру». - также жестами повторяет Сатору, пробуя имя на вкус, которого не было. Ему ужасно хочется сказать его вслух - перекатить во рту из стороны в сторону, почувствовать приятный привкус, сделать нежный акцент на «р», но он сдерживается. «Я Сатору». - представляется он, тут же удивляясь. Собственное имя слетает с пальцев раньше, чем Сатору успевает подумать. Представляться не именем клана, а своим собственным, никогда не входило в привычку.       Он поднимает стакан в легком прощальном жесте и уходит, не дожидаясь ответа. Ему нужно уйти. Прямо сейчас. Потому что это место, эта тишина, этот человек - все начинает казаться не безвкусным фоном, а какой-то новой, пугающей реальностью.       Реальностью, где в его голове по-прежнему не звучит каких то особенных слов, но все внутри кричит что-то невнятное и очень громкое при одном только взгляде на парня по имени Сугуру.       А Сугуру смотрит ему вслед, неосознанно сжимая кулаки под барной стойкой. Он чувствует, как внутри что-то переворачивается, и под вопросительным взглядом Шоко только неловко улыбается - потому что сказать ему нечего. Дверь захлопывается, в кофейне воцаряется тишина, нарушаемая только шипением машины. Удивительно, как этот Сатору мог быть шумным, даже разговаривая на языке жестов. Сугуру не двигается, ладони - сжаты в кулаки, ногти впиваются в кожу. «Ну?»       Его заставляет очнуться легкий, но настойчивый тык в плечо от Шоко. Она стоит напротив, усердно протирая чашку, и внимательно - даже, скорее, любопытно - смотрит на него. «Что он сказал? Ты как будто призрака увидел.»       Сугуру медленно разжимает пальцы. Он чувствует странную дрожь в кончиках - не от страха, от чего-то иного. «Ничего особенного. Спросил про музыку. На жестовом.» «На жестовом?» - движения Шоко становятся шире, резче, выражая крайнюю степень удивления. - «Случайный наглый посетитель, который знает язык жестов? Ты уверен, что он не из твоего центра?» Сугуру отмахивается. «Не похож. Я там всех помню. Он просто спросил. Про музыку. Потом представился. Сатору.» - отрывисто и немного нервно отвечает он.       Сугуру выкладывает имя буквами, словно рисуя в воздухе: С-А-Т-О-Р-У. Ни одной «О». Точнее, «О» была там, в середине, спрятанная, не имеющая никакого значения.       Шоко щурится. Она знает Сугуру слишком хорошо - видит его напряженные плечи, сведенные к переносице брови, опущенные уголки губ. «Сугуру. Ты странно себя ведешь. Словно ждал от него чего-то.» Сугуру качает головой. «Нет. Не ждал. Просто неожиданно. И…», - он замолкает, не зная, как сформулировать давящее чувство в груди. Ощущение, будто мимо него пронеслось что-то важное, едва задев, а он даже не успел разглядеть.       Шоко вопросительно поднимает бровь в ожидании продолжения, ставя чистую чашку на стойку. «И ничего. Он просто парень, который знает язык жестов. И любит отвратительные кофейни. Вот и все.»       Шоко склоняет голову вбок. Во взгляде появляется та сама проницательность, которая всегда заставляла Сугуру чувствовать себя немного раздетым. «Знаешь, о чем я подумала, когда впервые увидела, как он пялится на тебя?»       Сугуру хмурится, чувствуя, к чему она клонит. Он предупредительно поднимает руку, пытаясь ее остановить. «Шоко, нет. И он на меня не пялился. Возможно, если бы ты лучше следила за своими кружками, а не за тем, кто на меня смотрит, тебе бы не пришлось заказывать новую поставку каждый месяц». - со всей возможной для языка жестов колкостью отвечает Сугуру и надувается подобно обиженному ребенку.       Но она, игнорируя замечание, уже делает жест - медленный, значимый - два сведенных вместе пальца, символ связи, неразрывности. Соулмэйты. «У тебя в голове слово. Буква.», - напоминает она ему беззвучно, «…а у него…вдруг у него в голове - тишина?» «Нет!» - резко, почти отчаянно. Он откидывается на спинку стула, будто отталкивая от себя даже возможность такой ситуации. «Ты сама сказала, что в прошлый раз ничего не слышала. Он не говорил «о». Он вообще ничего не говорил. Только спрашивал о музыке. И его имя - Сатору. Видишь? Са-то-ру. Никакого «о» в начале. Никакого «о» вообще как слова. Просто буква в середине имени, которая не имеет ко мне никакого отношения.» - он жестикулирует быстро, резко, яростно, пытаясь убедить скорее себя, чем ее. Логика была его оружием. В ней Сугуру был непобедим. «А то, что он знает жестовый? Что пришел снова? И смотрит на тебя, будто…»       Сугуру вздыхает. И когда только Шоко успевает все подмечать? «Будто что?» - бросает Сугуру раздраженно. - Будто я инвалид, на которого забавно посмотреть? Или будто ему просто скучно? Я не знаю. И мне все равно. Система соулмейтов для меня не работает, Шоко. Ты знаешь это. Мое слово, звук - просто насмешка. Его - пусть у него и тишина в башке, чего мы не знаем - это его проблема. Это все не складывается в картинку. Это два разных, поломанных механизма, а не два кусочка одного пазла.       Он глубоко вздыхает, чувствуя, как знакомая, горькая тяжесть опускается на плечи - тот самый груз, который он несет с рождения. Мир звуков, слов - для него закрыт. Мир предопределены связей - тем более.       Шоко наблюдает за ним с минуту, потом просто кивает. Она не спорит, лишь перегибается и через стойку и нежно тыкает пальцем в лоб, как делает всегда, когда Сугуру уходит в себя. «Ладно, забудь. Просто…странное совпадение. Красивый парень, который знает язык жестов. И любит безвкусные кофейни.»       Сугуру расслабляет плечи, волна жара спадает. Да. Совпадение. Только и всего. «Красивый?» - он делает вид, что не расслышал. Шоко ухмыляется. «Ослепительно. И он знает об этом. Определенно. Странный только. Впрочем, как и все здесь.» - она машет рукой на интерьер. «Кофе?»       Сугуру кивает, опуская взгляд на руки. Тремор прошел. Все вернулось на круги своя. Рациональность победила. Никакого «о». Никакой связи. Просто красивое лицо, вызвавшее минутную слабость.       Но почему-то, пока Шоко готовит кофе, Сугуру снова и снова выводит в голове: САТОРУ. И где-то очень глубоко - там, куда не достает логика, тихим эхом отдается ощущение того самого первого взгляда.

***

      Сатору возвращается домой. Тишина. Не та тишина, окутывающая парня из кофейни, другая тишина - давящая, пустая, настойчивая.       Он бросает ключи на комод, и звук кажется слишком громким, впиваясь в усталую голову. Стоя посреди гостиной, Сатору впервые ощущает физическую тяжесть одиночества на плечах - словно какое-то уродливое, неприятное существо комфортно расположилось у него на плечах и теперь с удовольствием высасывает из него жизнь.       Обычно одиночества он не замечал - оно красной нитью тянулось через всю его жизнь, являясь условием его свободы. Сейчас же оно давило на виски.       Руки сами тянутся к телефону - он разблокировал экран, и яркий свет осветил растерянное лицо. Большой палец привычным движение вызывает список контактов. И замирает. Кому?       Деловые партнеры? Смешно. С ними - только сделки, костюмы, бумаги и подача ручек.       Семья? Еще более забавно. С ними - формальные разговоры раз в пару месяцев и раздраженные переглядки с отцом во время заключения контрактов. Старые школьные друзья? Таких не было.       Ни одного человека в мире Сатору Годжо, перед которым он бы мог опустить щит.       «Привет. Знаешь, на днях по случайности заглянул в одну уродливую кофейню и увидел там самого красивого человека в своей жизни. Настолько красивого, что у меня отключился мозг. А еще он глухонемой, и я, сам того не желая, заговорил с ним на жестовом. И теперь мое сердце барабанит, как сумасшедшее, но в голове - все также тишина. Кстати, у меня не может быть соулмейта, так что это точно не оно. Что со мной не так?»       Сатору представляет это, отправленное кому либо из списка. Воображаемые ответы - от вежливого недоумения до обычного игнорирования - заставляют челюсть сжаться. Нет. С этим абсурдом он один на один.       Он швыряет телефон на диван, тот утопает в мягкости подушек. Сатору проходится по комнате широкими шагами - пытается анализировать, как делает с непонятными явлениями всегда. Нужно разложить на составляющие - тогда он точно придет к какому-то логичному выводу. Факт 1. Визуальная привлекательность объекта (Сугуру) превышает все ранее встреченные средние значения. Это объясняет первоначальный шок. Факт 2. Объект (Сугуру) обладает уникальной особенностью - глухонемота. Это вызывает интерес как к феномену. Но интерес к феномену не должен вызывать физических реакций, т.е. сжатия в груди, сухости во рту, спутанности сознания. Факт 3. Объект номер два (Сатору) демонстрирует несвойственное для себя поведение - возвращается в неприятное для себя место, заговаривает с незнакомцем. Нарушение собственных паттернов беспокоит больше всего. Сатору Годжо, контролировавший каждое свое движение, каждый вздох, вдруг действует на неведомом доселе автопилоте.       «Соулмейт» - это слово отметается в очередной раз. Оно было стерто, вычеркнуто из собственного словаря Сатору. Тишина в его голове - железный аргумент. Нет слова - нет связи. Таковы правила. Но тогда что?       Гипертрофированная эстетическая впечатлительность? Недостаток общения, вылившийся в странную фиксацию? Или…или этот парень как-то связан с оглушающей пустотой? Он не заполняет ее - он ее отражает, словно зеркало. Бред.       Сатору подходит к большому панорамному окну - там пылает огнями безразличный город. Собственное отражение в темном стекле кажется чужим - нет привычной самоуверенной ухмылки, только усталость и тихое смущение.       Он ловит себя на том, что пальцы неосознанно выводят в воздухе: СУГУРУ, и тут же одергивает себя, словно обжигаясь. Что дальше?       Сатору не находит ответа. Логика в этот раз бессильна. Обычно он знает все наперед, а если не знает - то в конце концов всегда приходит к решению. Сейчас же решения нет, сейчас его будущее упирается в один образ: темные глаза, смотрящие на него с бездонной, непроницаемой глубиной, и руки, говорящие на языке, который звучит ярче любой речи.       Сатору не может никому позвонить. Ни с кем не может это обсудить. Ему остается носить это внутри - этот клубок противоречий, где тягучее сладкое любопытство сплетается с колким, морозным страхом потерять контроль. И тишина.       Постоянная тишина в голове, которая теперь на фоне внутреннего смятения перестала быть фактом, став острым вопросом.       Вопросом, на который у него не было ответа, но лицо Сугуру возникало перед глазами каждый раз, когда этот вопрос Сатору себе задавал.

***

      На третий день Сатору больше не может сопротивляться. Ноги несут его в это безобразие сами собой.       Внутри - удивительно - все тот же сюрреализм, но Сатору тут же замирает на пороге, когда понимает - Сугуру нет. Для того, чтобы данный факт осознать, ему понадобилось меньше секунды и один мимолетный взгляд на кривую полку.       Сатору чувствует что-то вроде дурацкого, детского разочарования, и ему даже хочется топнуть ногой. Ну и ладно, ну и хорошо, думает он. Значит, он может просто купить кофе (зачем?) и уйти, доказав себе, что это всего лишь место, а не какой-то чертов магнит. Он уже разворачивается к выходу, не сделав и шага к стойке. - Эй. - спокойный, без эмоциональный голос настигает его, как только рука оказывается на ручке двери.       Сатору оборачивается. За стойкой - все та же бариста (у нее вообще есть выходные?). Она прожигает его взглядом, вытирая руки полотенцем. - Твой латте с сиропом для истязания поджелудочной уже готовится. Садись.       Звучит как приказ, и Сатору повинуется, слишком ошарашенный, чтобы протестовать. В кофейне, кроме них, никого.       Бариста молча ставит перед ним стакан. Берет кружку для себя с чем-то дымящимся, облокачивается на стойку. - Шоко. - представляется она и отпивает кипяток. Сатору морщится. - А ты…ищешь Сугуру. - просто говорит она. - Я…да, - Сатору давится слюной, не успев даже поднести стакан ко рту. - Он…интересный человек. - словно бы в оправдание добавляет он. - М-м-м, - мычит Шоко, снова делая глоток. - Интересный, значит? У него сегодня встреча. Не придет.       Повисает неловкая пауза. Хотя, Сатору кажется, что неловко здесь только ему - Шоко же безразлично потягивает свою обжигающую жижу и бесстыдно его изучает. - У него в голове слово, - вдруг говорит она, глядя куда-то за его плечо. Так просто, словно сообщает о погоде. Сатору поднимает глаза, нахмурившись. - Что? - Слова. Соулмейты. В курсе? - она машет рукой перед его лицом, и Сатору закатывает глаза. - У Сугуру с рождения в голове есть слово - как и у всех. Хотя…не слово. Звук. «О».       У Сатору холодеют кончики пальцев. В висках стучит. «О». Одинокий, брошенный звук. Не звук даже, скорее - выдох. Его собственный, украденный грохотом посуды в тот самый миг. - Зачем ты мне это рассказываешь? - его голос звучит неестественно сдавленно.       Шоко переводит взгляд на него - спокойный, уверенный, словно прожигающий насквозь. - Потому что он думает, что его слово - насмешка. Что его слово - это звук, которого он никогда не услышит. И не произнесет. - говорит она спокойно, но от Сатору не ускользает, как дергается уголок губ. - Он ищет в нем сложные смыслы. А оно, возможно, простое. Как восклицание. Просто «О!».       В голове Сатору щелкает. Картинка складывает с такой ослепительной ясностью, что у него спирает дыхание. Он видит себя в дверях. Видит Сугуру в углу. Слышит (нет, чувствует) свой собственный, сорвавшийся с губ, звук. - Я… - он пытается говорить, но язык не слушается. - В тот первый раз. Я сказал. «О». Он произносит это вслух, и это звучит как приговор. Шоко медленно кивает, словно только этого и ждала. - Он не слышал. Он глухой. Он увидел только, как ты морщишься от интерьера. Сатору выпускает истеричный смешок. - Но это…это бред. У меня в голове ничего. Тихо. Пусто. Значит, у меня нет соулмэйта. Система не работает. - он говорит это с привычной уверенностью, отточенный за все эти годы. Это был его фундамент - его оправдание отстраненности, одиночеству.       Шоко смотрит на него, как мать смотрит на своего не совсем умного ребенка, в очередной раз плюхнувшегося в лужу. - В голове у тебя и правда пусто, - выдыхает она беззлобно. - Подумай головой. Если твой соулмэйт физически не может говорить…какие слова она может отправить тебе в голову? Какое послание? Ноль. Пустоту. Тишину. Она делает паузу, давая Сатору пару секунд на осознание. - У тебя нет слов не потому, что тебя обделили. А потому, что их некому было произнести. Твоя пустота - это не отсутствие. Это отражение его немоты. Прямое и буквальное.       Мир вокруг Сатору плывет. Звуки - шипение кофемашины, тиканье странных часов, бряканье уродливой люстры над барной стойкой - отступают, растворяются, словно давая ему возможность услышать собственные мысли.       Перед глазами стоит лицо Сугуру - спокойные, глубокие глаза, руки, говорящие вместо губ. Его тишина, которую Сатору носил в себе всю жизнь, даже не понимая, что это не его тишина. Это тишина его - Сугуру.       Все сходилось. Логика имела место быть. - Он не знает, - шепчет Сатору больше для себя, - он думает, что его слово - ошибка. Как я думал, что моя тишина - это отсутствие. - Он думает, что система для него сломана, - кивком подтверждает Шоко, - как и ты. Вы оба идиоты. - припечатывает она окончательно.       Сатору поднимает на нее взгляд, а в ее глазах - ни капли жалости, ни капли торжества, только молчаливое удовлетворение. - Почему ты мне это сказала? - осипшим голосом спрашивает он. - Потому что он мой друг. И он заслуживает знать, что его слово - не проклятие. И потому что ты, кажется, не просто случайно придурок. Ты вернулся. Трижды. - она допивает свой кипяток. - А теперь вали. Мне надо мыть эти дурацкие кружки. И почистить кофе машину. Подумай, что ты будешь делать с этой информацией. Надеюсь, у тебя хватит ума не сбежать.       Сатору поднимается на ватных ногах. Он ничего не отвечает - только резко, быстро кивает - и выходит на улицу. Солнце слепит глаза, но он не замечает.       В голове по-прежнему царит тишина. Но теперь - не та пустая неопределенность. Теперь его тишина - наполнена. Его тишина обретает форму, имя и лицо.       Сатору медленно поднимает руку, прикладывает к горлу - туда, где находятся голосовые связки, которые могут говорить. А потом так же медленно, словно боясь чего-то, опускает ее, представляя ее на немом горле другого.       Теперь он знает. И это знание разрушает его устоявшуюся картину мира.

***

      Откровение Шоко повисло тяжелой завесой над его домой.       Ходя из стороны в сторону, словно в какой-то дикой, животной панике, Сатору пытается считать до десяти, щипать себя, называть предметы вокруг - все, что когда-то помогало при панических приступах. Но здесь - оно, кажется, было бессильно.       Все, что он считал неоспоримой правдой о себе, - уникальным изъяном, особой меткой - рухнуло за один разговор у кофейной стойки. Это было разрушением.       Разрушением тщательно выстроенной идентичности Сатору Годжо - человека без второй половины, соответственно, человека без слабостей. Эта пустота была в равной степени как его демоном, так и его щитом. Он мог смотреть на влюбленные пары, думая о том, что он - единственный, кто свободен от предопределенности. Теперь оказалось - он не свободен. Он привязан. К конкретному человеку. Немому, глухому, невероятно красивому человеку, который об этом даже не знал. Но за разрушением пришло благословление.       Ошеломляющее, ослепляющее, как резко ворвавшийся луч света в темную комнату. Он не был обманут, не был обделен. Вселенная просто сыграла с ним в свою странную игру. В его голове была не пустота, в его голове - было отражение тишины Сугуру.       Осознание обрушивалось волнами. То он смеялся, стоя посреди гостиной, подобно сумасшедшему, то его охватывал леденящий ужас: а что дальше?       Сатору был гением во многих областях, но межличностные отношения всегда оставались за гранью понимания. Он мог манипулировать, производить впечатление, доминировать…но быть искренним? Уязвимым?       Он не выходил из дома три дня - отключил телефон, отменил все встречи, несмотря на громкое недовольство отца в трубке.       Глубокой ночью, когда отчаяние уже плескалось через край, Сатору находит себя на каком-то унылом, пестрящим смайликами форуме - место, кишащее подростками с грустными историями и взрослыми, по какой-то причине живущими только темой соулмейтов.       Под ником Six_Eyes (анонимность в таких делах превыше всего) Сатору стыдливо пишет: «Вопрос гипотетический. Если человек А всегда был уверен, что у него нет слов (тишина в голове), а потом узнает, что человек Б (с врожденной глухотой и немотой) имеет слово. И это слово — то самое, что А непроизвольно сказал при первой встрече. Шансы, что это совпадение, стремятся к нулю. Вопрос: что делать А? Раскрывать информацию Б, потенциально переворачивая его мир с ног на голову, и рискуя вызвать шок, отрицание или гнев? Или молчать, обрекая себя на знание, которое он не может разделить? Приоритет — минимизация вреда для Б. А, условно, социальный инвалид в вопросах чувств».       Ответы предсказуемы - от восторженных «Это же судьба! Беги к нему!» до циничных «Система глючная, не парься».       Но один ответ, от пользователя «SilentObserver», цепляет: «Вы говорите о приоритете вреда для Б. Уже хорошо. Но спросите себя: что для Б хуже — шок от правды или продолжение жизни в уверенности, что его слово-призрак является насмешкой или ошибкой? Знание, даже болезненное, может быть освобождением. Но дать его нужно не как факт, а как… возможность. Как ключ, а не как приговор. И будьте готовы, что дверь могут не открыть».       И главный вопрос теперь был не «А что я чувствую?» (потому что там в любом случае был хаос), а «А нужно ли это Сугуру?»       Сатору видел его принятие, сосредоточенность, его мир, построенный в тишине. Что, если его хаотичное вторжение разрушит выстраеваемое годами спокойствие Сугуру? Что, если Сугуру ненавидит систему соулмейтов, как делал это и сам Сатору до недавнего времени? Что, если он скажет ему уйти?       Страх быть отвергнутым своим соулмейтом парализовал. Это был страх какого-то нового, особого уровня.       Сатору метался, не находил места нигде, а в голове бился один единственный вопрос: что ему делать с этим чертовым знанием?       Ответа не было. Ответ не озарил его посреди ночи, не пришел гениальной идеей по утру за завтраком, не нашелся на форумах.       Сатору понял только одну вещь - он не исчезнет. Он даст Сугуру выбор. Он даст ему возможность понять самому, а затем - решить.       Но только как это сделать, когда собственные руки дрожат от липкого страха, гнетущей неуверенности, а язык, на котором ты можешь говорить - выучен не по велению сердца, а по велению грозного отца, стоящего над душой все детство?       Сатору снова остался со своей тишиной один на один. Но теперь - она не пустая. Теперь - она наполнена надеждой, смыслом и у нее есть имя. Единственное место, где он может пересечься с Сугуру - эта чертова кофейня. И Сатору наконец заставляет себя сделать это.       Он выползает из кровати, завтракает, даже надевает лучший костюм - потому что впечатление важно! - и медленным шагом плетется до места, как ему кажется, собственной казни.       Суббота превратила это адское место в еще более адское место - где-то плакал ребенок, группа подростков смеялась у барной стойки, запахи разных сортов кофе перебивали друг друга.       Сатору замечает Сугуру сразу, как оказывается внутри. Тот приветствует его кивком и жестом указывает на единственный свободный столик у окна. Видимо, невозможно громкие звуки возле стойки сводят с ума даже глухого Сугуру.       Теперь они сидят друг напротив друга. Близко. Слишком близко. Уродливый стол ситуацию не упрощает - Сатору со всей гордостью может заявить о своем росте под два метра, но столику, который, кажется, притащили с соседней помойки, плевать - и теперь он сидит, согнувшись в половину своего роста, и нервно теребит ткань брюк.       Сугуру, кстати, выглядит за этим столиком также неуместно, что, несмотря на ситуацию, вызывает у Сатору какую-то перекошенную улыбку.       Сатору чувствует, как ладони потеют - он перекладывает их с коленей на стол и обратно. Его взгляд, против воли, прилипает к Сугуру - к мягкому свету от уродливой лампы, падавшему на четко очерченные скулы, к тому, как он слегка наклоняет голову, ожидая заказ. Он выглядит не просто красиво - он выглядит как ответ на вопрос, который Сатору уже перестал себе задавать. Это просто невыносимо. «Ты сегодня нервный», - замечает Сугуру. Его жесты медленные, четкие - он словно дает Сатору время на перевод. - «Или ты окончательно сошел с ума от этой цветовой гаммы?»       Сатору фыркает, но это звучит фальшиво даже для него самого. «Цветовая гамма в этом месте - преступление против человечества.» - отвечает он, стараясь, чтобы его жесты выглядели так же небрежно-насмешливо, как обычно звучит его голос. Но пальцы немного дрожат. - «Просто…непривычная обстановка.» «Субботний наплыв любителей эстетических страданий смущает?.» - интересуется Сугуру со смешком в уголках губ.       Шутка вкупе с почти-улыбкой Сугуру практически Сатору убивает.       Разговор течет как по маслу, но…упирается в стену. Как начать? «Кстати, о словах…» или «О, кстати, а мы с тобой…». Нет. Ужасно.       Внезапно Сатору осеняет. Аккуратно. Практически не задевая их самих. «Знаешь,» - начинает он, делая вид что разглядывает трещину на своем стуле, - «Я всегда думал, что система соулмейтов - полная ерунда. Ну, типа, вообще для всех.» Сугуру слегка поднимает бровь, но жестом показывает: «Продолжай». «Особенно для таких, как я», - руки Сатору на мгновение замирают воздухе. Он заставляет их двигаться всеми возможными усилиями. - «У меня, понимаешь, с рождения в голове - ничего. Тишина. Полный вакуум. Так что я просто решил, что вселенная меня пропустила. Типа…как брак производства. Ну…конечно, был вариант, что я сам - своя вторая половина.» - он фальшиво улыбается, изображает смешок. Глаза Сатору находят глаза Сугуру, и теперь он просто ждет.       Сугуру не отвечает сразу - он отпивает из кружки, его лицо становится непроницаемой маской спокойствия, которую Сатору уже начинает ненавидеть. Внутри у него все сжимается - он провалился. Он сказал все это слишком глупо, слишком просто, слишком шутливо.       Сугуру подумает, что он просто идиот, ноющий о своей уникальности.       Но потом Сугуру ставит кружку на стол, пальцы складываются в слова. «Тишина. В голове.» - повторяет он, взгляд становится пристальным, изучающим. «Не слово? Не звук? А именно…отсутствие всего?» Сатору кивает, уже не в силах изображать веселого идиота. «Да. Просто…ничто. Всегда. Поэтому я никогда не искал. Считал, что у меня попросту никого нет.»       Он видит, как в глазах Сугуру что-то меняется. Не озарение и не осознание, скорее - вопросительная внимательность. Тишина Сатору его не пугает и не смешит, она его интересует.       Сугуру склоняет голову вбок, становясь похожим на любопытного кота, а затем его пальцы начинают двигаться в осторожных жестах. «У меня в голове…есть слово. Одно.» - признается он. В жестах читается какая-то привычная горесть. - «Буква «о». Просто «о». И ничего больше. Я долго думал, что это ошибка. Или насмешка.»       Сатору застывает. Его сердце колотится так быстро, что он уверен - Сугуру должен видеть это сквозь рубашку. Вот оно. Они выложили свои самые секретные карты на стол. «Насмешка?» - переспрашивает Сатору, внутреннее умоляя Сугуру продолжать. «Ну да. Какое слово у глухого, а? Звук, который он никогда не услышит. И не произнесет тоже.» - Сугуру легко пожимает плечами, но в этом жесте - вся его многолетняя усталость от этой темы. «Но теперь ты говоришь о своей тишине. Это…странное совпадение. Два сломанных механизма.» - Или…один целый. - вырывается у Сатору прежде, чем он успевает подумать. Он говорит это вслух, почти беззвучным шепотом, но Сугуру, внимательно следящий за его губами, замечает.       Его глаза расширяются. Сугуру понимает каждое чертово слово, и Сатору понимает, что он понимает.       Они смотрят друг на друга через стол. Шум кофейни отступает, превращаясь в далекий гул. Между ними натягивается невидимая нить - хрупкая, едва ощутимая.       Сугуру отводит взгляд первым. Он берет свою кружку, но не пьет, просто смотрит в черноту остывшего кофе. «Это слишком серьезная мысль для субботнего дня в таком месте.» - наконец отвечает он, и в его жестах - легкая, защитная отстраненность.       И Сатору - на удивление самому себе - понимает, чувствует, что на сегодня хватит. Сатору, являясь полным профаном в межличностных отношениях, осознает чувства другого и уступает. «Согласен», - отвечает он, чувствуя одновременно и разочарование, и дикое облегчение.       Он не облажался полностью. Он сделал первый шаг - самый страшный. «Может, в следующий раз, когда я приду мучить тебя своими познаниями в оформлении интерьера. А еще - поговорим о теории цвета, которая обошла владельца этого места стороной.» - Сатору тихо хихикает.       Сугуру вновь смотрит на него, и в глазах мелькает усталая признательность. «Договорились.» - его жест кажется почти невесомым.       Сатору встает, оставляя на столе недопитый кофе, еще раз оглядывается на Сугуру и машет рукой. Ему нужно на воздух - осмыслить этот диалог.       Он выходит на улицу, и субботнее солнце ударяет в лицо.       Сатору улыбается.

***

      При выключенном свете - только тусклая люстра над барной стойкой - кофейня не выглядит такой уж уродливой.       Шоко меланхолично протирает посуду, Сугуру привычно сидит за барной стойкой, теребя в руках салфетку и разрывая ее на мелкие кусочки.       После сегодняшнего ажиотажа Шоко закрывается много позже, и Сугуру безмолвно предлагает свою компанию, на что она также безмолвно соглашается. - Как я устала. - громко стонет Шоко, и Сугуру поднимает голову, ощущая вибрацию. Он поднимает бровь в немом вопросе. - Устала. - повторяет она так, чтобы Сугуру мог видеть губы. «Выручка!» - напоминает он, и Шоко согласно кивает. «Он говорил о тишине», - отвечает Сугуру на вопросительный взгляд Шоко. Она наблюдала за их столиком возле окна - и Сугуру это заметил. - «О том, что у него в голове всегда была тишина.»       Шоко кивает, продолжая протирать кружку, и с разочарованием замечает скол. «Он говорил это в шутку. Но это не была шутка.» - продолжает Сугуру. - «И я сказал ему про «о»».       Шоко отставляет кружку, облокачивается на стойку. Лицо ее спокойное, но внимательное.       Сугуру отводит взгляд, глядя в темное окно, где отражаются их с Шоко искаженные фигуры. «Он хотел сказать что-то…важное. Но я остановил его. Я струсил.»       Он наконец смотрит на Шоко, и в его глазах, обычно таких серьезных, плещется детская растерянность. «Я испугался. Конечно, я понял, к чему он клонит. Его пустота и мое «О»…». Шоко вытирает руки, кидает полотенце на стойку и спрашивает: «И? Что в этом страшного? Ты же сам говорил, что это насмешка. А теперь…теперь у тебя есть объяснение.» - она мягко проводит рукой по плечу Сугуру, успокаивая. «Это страшно, потому что реально. Когда это просто шутка, насмешка, ничто - оно просто существует как фон. А когда…когда так. Оно настоящее. Все меняется. Я не могу просто сидеть и наблюдать. Это…это перестает быть абстракцией. У этого есть лицо. И имя. И…», - он замирает, руки застывают в воздухе. «…и он смотрит на меня так, будто я целый мир. А не глухонемой парень.» - добавляет он почти стыдливо.       Сугуру проводит ладонью по лицу, словно пытаясь стереть остатки неуверенности, и продолжает: «Он ни разу не спросил «как ты живешь?», не пожалел, не кинул ни единого жалобного взгляда, словно я беспомощный идиот. Он говорил об уродливых стенах. Спрашивал про музыку, которую я не слышу, как будто это нормально. Ругался, когда кофе был слишком горячий. Смотрел на меня так, будто…ему просто нравится то, что он видит.»       Шоко наблюдает за Сугуру, и в ее глазах тает привычная бесстрастность, сменяясь теплом. «Это и есть нормально, Сугуру. Ты ведь не «глухонемой парень». Ты - Сугуру, художник со странным вкусом в кофейнях и слишком серьезным лицом». - она тыкает его в лоб в привычной манере. - «Это то, что он увидел в первую очередь». «Я хожу сюда только потому что ты тут работаешь». - Сугуру показывает язык, и тут же снова становится серьезным, - «А что, если…он обманется? Я не умею…вот это вот все. Язык жестов - это просто язык. Мы можем общаться, но…я боюсь, что не справлюсь. Боюсь, что он в конце концов увидит ограничения». «Сугуру», - Шоко хмурится, - «Он уже все видит. И он все еще здесь. Он не испугался твоей тишины. Он все это время боялся своей. Вы боитесь одного и того же - что вы недостаточно правильные для этой системы. Но система, кажется, создала вас идеально подогнанными друг под друга. Бежать от этого - глупость». Она смахивает обрывки салфетки в руку и кидает в мусорку под стойкой. «Хочешь мой совет? Вот мой совет: перестань думать о солумейтах, немоте, глухоте и прочей чуши. Подумай о Сатору. Хочешь ли ты увидеть его снова? Хочешь ли ты узнать, как он смеется, когда не может сдерживаться? Хочешь ли показать ему свои картины? Если ответ «да», то все остальное - просто обстоятельства. А с обстоятельствами ты всегда справлялся отлично».»       Сугуру вздыхает, обхватывая голову руками. Страх не ушел - он так и сжимал его, холодный и знакомый. Но под ним - совсем незаметно - пробивались новые чувства. Любопытство. Жажда. Очарованность.       Сугуру поднимает голову - в окне снова видит свое уставшее лицо, напуганное грядущими переменами, но теперь в нем не только стылый страх.Теперь в нем уверенность и ожидание следующей встречи.

***

      Сатору выдержал три дня. Три дня он убеждал себя в том, что дает Сугуру пространство. Три дня ходил в отцовскую компанию, заключал сделки, говорил по телефону, и все это время на фоне, словно назойливая мелодия, маячило только одно лицо, звучало одно имя.       Мысль «надо было взять номер» грызла его с идиотским опозданием. А как? «Что ж, я пришел к выводу, что ты моя родственная душа. Давай цифры». Нет уж. На четвертый день Сатору сдается.       И вот он снова в аду дизайнера. И - о чудо - Сугуру сидит за барной стойкой, что-то чиркая в блокноте и иногда короткими жестами отвечая Шоко.       Сатору выдыхает весь воздух из легких, который он даже и не понял, когда задержал, и подходит к стойке.       Сугуру тут же поднимает глаза - в них мелькает что-то сложное: облегчение, быстро спрятанное маской привычной сдержанности, и та самая вопросительная внимательность, которую Сатору уже видел в их последнем разговоре. Сугуру кивает на соседний стул.       Неловкость висит в воздухе, нарушаемая только бряканьем посудой Шоко в подсобке. Сатору понимает, что отступать некуда. Он уже сделал первый шаг, теперь нужно было пройти второй. Самый нелепый и самый честный. «Я тут думал», - начинает он медленно, аккуратно подбирая жесты, - «о нашем разговоре». Сугуру следит за каждым движением пальцев, не моргая. «И…тот самый первый день. Помнишь? Когда я вошел и увидел тебя…», - жесты становятся уверенне, потому что Сатору говорит о том, что помнит в мельчайших деталях - о своих чувствах. - «Ты сидел за тем столиком в углу. Читал книгу. И я…». Он замолкает, собираясь с духом. Сугуру его не перебивает. «Я обомлел. Секунду я просто не мог понять, что вижу. Ты был…нереальным. Совершенным. И я, совершенно не контролируя себя, выдохнул это. Просто звук «о»…». - он складывает пальцы в букву «о» и смотрит в сосредоточенные глаза напротив.       Сугуру замирает. Сначала ничего не меняется, а потом - медленно, неотвратимо, по его щекам расползается яркий, чистый румянец. Он не отводит взгляд, глаза расширяются, наполняясь таким смущением, и неловкой радостью, что Сатору перехватывает дыхание. И тогда Сугуру смеется.       Абсолютно беззвучно. Он откидывает голову назад, длинные волосы стекают по плечам, а глаза сужаются от широкой улыбки. Это - не сдержанный, скромный смешок, а смех - самый настоящий, искренний смех, преображавший его строгое, прекрасное лицо. Сугуру поднимает руку, чтобы прикрыть рот, но уже поздно. Сатору увидел все. А Сатору теряет дар речи. Сердце совершает сальто.       Он видел Сугуру серьезным, сосредоточенным, задумчивым. Но никогда - беззащитным, сияющим от смущенного смеха.       Таким он видит его впервые. И это ощущается так же, как их первая встреча. Даже лучше. «Ты…смеешься?», - глупо жестикулирует Сатору, не в силах оторвать от него взгляда. Сугуру кивает, все еще улыбаясь, и его жесты становятся более мягкими, смущенными. «Извини. Это…самый нелепый и лучший комплимент. Ты обомлел и сказал «о». И это - мое слово.».       Из подсобки выходит Шоко, громыхая коробкой с посудой. Она устраивается у раковины, усердно делая вид, что увлечена мытьем блендера, но уголок ее губ подозрительно поднимается вверх.       Сатору не обращает на нее внимания. Весь мир сужается до румяных щек Сугуру, до тишины, которая теперь наполнена отголосками его беззвучного смеха. Сатору находит в себе силы ухмыльнуться. «Что ж, теперь мы знаем, что мое первое слово как соулмейта, было абсолютно примитивным и на уровне рефлекса. Надеюсь, ты не разочарован».       Сугуру качает головой, румянец понемного отступает, но легкая улыбка остается в уголках губ. «Нет…Оно идеальное. Потому что настоящее».       И в этот момент - среди уродливых стен и кривых стульев - между ними возникает что-то новое. Легкость. Доверие. Понимание того, что их странные, сломанные механизмы наконец начинают складываться в одно целое.