Его морозный воздух

Ледяные иглы декабрьского дождя кололи щёки, но Феликс не чувствовал холода. Внутри него полыхал пожар, разожжённый годами молчаливого обожания. Он стоял перед особняком Хванов, пальцы в тонких перчатках нервно теребили ключ, любезно оставленный Даён под ковриком. «Папа в командировке до завтра! У нас весь вечер!» — гласило сообщение. Но особняк был погружён в тишину и мрак. Ни одного огонька. Что-то дрогнуло внутри Феликса — разочарование или странное облегчение. Он всё равно позвонил в домофон. Один раз. Два. И уже собрался уходить, когда с резким щелчком тяжёлая дверь отъехала. Холл поглотил его, тёплый и пахнущий дорогим деревом и чем-то ещё — резким, холодным, неуловимым. Морозным воздухом. Сердце Феликса упало, а потом забилось с бешеной силой. Он знал этот запах. Альфа был дома. — Заходи, замерзнешь. Голос прозвучал из гостиной, низкий, чуть хриплый, и от него по спине Феликса пробежали мурашки. Он сделал шаг, затем другой, и увидел Его. Хван Хёнджин стоял у массивного кожаного кресла, освещённый единственной торшерной лампой. На нём были только тёмные, почти чёрные, спортивные штаны, низко сидящие на узких бёдрах. Верхняя часть тела, залитая золотистым светом, была обнажена. Каждая мышца пресса, каждый рельеф грудной клетки, каждый изгиб мощных плеч были высечены, как из мрамора. По влажной от душа коже стекали единичные капли, исчезая в линии V-образного изгиба, ведущего в запретную зону. Его чёрные волосы, обычно уложенные с безупречной строгостью, были влажны и беспорядочно падали на лоб, придавая лицу что-то дикое, первобытное. Но главным был его запах. Мускус и морозный воздух. Он не просто витал — он владел пространством. Густой, тяжёлый, животный мускус, пронизанный ледяной, чистой, неумолимой свежестью горного утра. Запах доминантного альфы, который не просил, а требовал подчинения. Ноги Феликса подкосились. Его собственный аромат, ваниль и мята, взвился в ответ панической, сладкой волной, смешиваясь с холодной мощью, исходившей от альфы. Ваниль заклокотала, как сироп на огне, а мята зашипела от испуга, создавая пьянящий, нервный коктейль. Он сглотнул, пытаясь отвести взгляд от капли, медленно скатывающейся по грудной мышце к соску, от пульсирующей вены на шее, от того, как штаны обтягивали мощные бёдра. — Я… я думал, вас нет, — прошептал Феликс, и голос его предательски дрогнул. — Даён сказала… — Планы изменились, — отрезал Хёнджин, не двигаясь с места. Его глаза, тёмные и нечитаемые, ползали по Феликсу, по его промокшей куртке, по его вспотевшему лбу, по тонкой шее, где пульсировала жилка. — Она задерживается. Надолго. Пауза была густой, тягучей, как патока. Феликс, на автопилоте, снял обувь и куртку. Инстинкт кричал бежать, пока не поздно, но его ноги, будто прикованные, понесли его в гостиную. Он устроился на самом краю дивана, в нескольких метрах от альфы, и судорожно достал телефон. Нужно было сделать вид, что он пишет Даён, что он здесь, ждёт. Но пальцы не слушались, а на экране расплывались чьи-то старые шутки от Инхо, альфы с его танцевальной студии. Запах Инхо — дерзкий, молодой, с нотками горького шоколада и грозы — всё ещё слабо витал от одежды, впитавшись в футболку . Хёнджин, не отрываясь, смотрел на него. Он видел, как дрожат пальцы омеги, как его ямочка на щеке напряглась от скулы, как он закусил нижнюю губу, сосредоточившись. И этот запах. Этот чужой альфийский шлейф. Он резал его обоняние, как стекло. Он знал этот запах. Знакомый Даён. Молодой, наглый щенок. И этот щенок смел оставлять свой след на вещи Хёнджина? На его омеге? Терпение, которое он копил, лелеял и сковывал стальными оковами воли годами, испарилось в одно мгновение. Это была не просто ревность. Это было ощущение глубочайшего предательства, хотя Феликс и не был его официально. Но в его голове, в его инстинктах — был. Должен был быть. Он двинулся. Не быстро, но с абсолютной, неотвратимой целеустремлённостью. Беззвучно, как тень, он оказался за диваном. Его огромные ладони с силой, от которой затрещала деревянная спинка, опустились по бокам от головы Феликса, загораживая ему всё. Его тело нависло, отбрасывая тень, полностью поглотившую хрупкую фигуру омеги. Аромат мускуса и морозного воздуха сгустился, стал почти осязаемым, ледяным гнётом. Феликс вздрогнул всем телом, как от удара. Телефон выпал из онемевших пальцев на ковёр с глухим стуком. — Кому ты пишешь? — голос Хёнджина был тихим, но в нём вибрировала сталь, готовая лопнуть. Он был так близко, что его горячее дыхание обжигало кожу на шее Феликса. — Д-другу… — выдавил Феликс. Он замер, боясь пошевелиться, боясь вдохнуть полной грудью этот дурманящий, запретный воздух. — А что…? — Он альфа, омега, бета? — каждый вопрос был как удар хлыста. Хёнджин наклонился ещё ниже, его нос почти уткнулся в кожу за ухом Феликса, место, где аромат омеги был особенно чист и концентрирован. Он глубоко, с шумом втянул воздух, и по его спине пробежала судорога. — Чей это вонючий, дешёвый альфийский дух на твоём телефоне? На твоей коже? Кто он? Сколько ему? — А-альфа… — прошептал Феликс, чувствуя, как мурашки бегут по всему телу, а между ног предательски тепло и влажно. Тело реагировало на близость своего альфы, вопреки страху. — Ему д-двадцать… Это… это просто друг… Зачем вам?! «Альфа. Двадцать». Эти слова взорвались в голове Хёнджина белым светом ярости. Молодой. Наглый. Доступный. Он представил ухмыляющееся лицо, дерзкие пальцы, которые могли касаться его омеги, его Феликса. В ушах зазвенело. — Ты его любишь? — голос сорвался в низкое, хриплое рычание. Голос зверя, защищающего свою территорию. В нём не было места человеческим условностям. Феликс медленно, преодолевая оцепенение, повернул голову. Его глаза, огромные, влажные, полные лет немой тоски и обожания, встретились с горящим, почти безумным взглядом Хёнджина. В этих глазах не было лжи, только правда, которую он носил в себе так долго. — Нет, — сказал он тихо, но так чётко, что каждое слово отпечаталось в тишине. — Я его не люблю. Но… — он сглотнул, собираясь с духом, — у меня есть тот, кого я люблю. Очень. Очень давно. Это была искра в пороховой погреб. «Тот, кого люблю». Не он. Кто-то другой. Кто-то, кто занял место в сердце его омеги. Все его запреты, мораль, страх, разум — всё это обратилось в пепел под натиском слепой, всепоглощающей ревности и желания, которое он больше не в силах был сдерживать. Он не думал. Он действовал. Его руки, сильные, как тиски, обхватили Феликса под рёбра и легко подняли, выдернув с дивана. Феликс коротко вскрикнул от неожиданности, но его руки — тонкие, но цепкие — мгновенно обвились вокруг шеи альфы, пальцы впились в мускулы его плеч. Он не вырывался. Он повис на нём, доверчиво и покорно, как и всегда мечтал в своих самых смелых фантазиях. Хёнджин понёс его. Не к гостевой, не на кухню — прямо в своё логово, в святая святых. Дверь в его спальню он открыл ударом ноги, и та захлопнулась за ними с финальным, оглушительным стуком. Комната была огромной, минималистичной и холодной, как и её хозяин. Всё в оттенках серого, чёрного и тёмного дерева. В центре — гигантская кровать с бельём цвета мокрого асфальта. Он не стал бросать Феликса. Он поставил его на ноги перед кроватью, но не отпустил, продолжая держать, чувствуя, как то маленькое тело дрожит в его руках. — Кто он? — прошипел Хёнджин, его лицо было искажено гримасой боли и ярости. Он потряс Феликса, заставив того встрепенуться. — Назови имя! Я убью его. Я разорву его на части. Кто смеет быть тем, кого ты любишь? — Почему это должно вас волновать? — выдохнул Феликс, и в его голосе, сквозь страх, пробилась знакомая Хёнджину упрямая нота. Та самая, что сводила его с ума на заднем сиденье машины, когда омега спорил о музыке. — Вы не имеете права… — ПОТОМУ ЧТО ЭТО ДОЛЖЕН БЫТЬ Я! — рёв оглушил комнату. Хёнджин встряхнул его так, что зубы стукнулись. В его глазах стояли слёзы бессильной ярости. — Ты должен быть моим! Моим омегой! Моим! Понимаешь?! Всё это время… Эти глаза… Этот запах… Ты сводил меня с ума! И тут в глазах Феликса что-то переменилось. Шок сменился потрясением, а потрясение — чем-то невероятно нежным и печальным. Он перестал дрожать. Медленно, будто во сне, он поднял руку и ладонью коснулся щеки Хёнджина, смахнув непрошеную влагу с его ресниц. — Глупый, — прошептал он, и его голос звучал так, будто ломался. — Очень глупый альфа. Так оно и есть. Это всегда был ты. Только ты. Никто другой. Это признание, такое простое и прямое, сразило Хёнджина больше, чем любое сопротивление. Вся ярость вышла из него одним долгим, сдавленным выдохом. Осталось только пустота, а в ней — жгучее, неконтролируемое желание. Желание не просто обладать, а поглотить, стереть границы, раствориться. Он отпустил его, отступив на шаг. Его взгляд, всё ещё горячий, но теперь лишённый безумия, скользнул вниз, по телу Феликса, и замер. Команда была безмолвной, но абсолютно понятной. Феликс понял. Страх сменился лихорадочной, почти истеричной решимостью. Он сделал шаг назад, к кровати, не отрывая от альфы взгляда. Его пальцы потянулись к подолу собственного свитера, дрожали, но не останавливались. Он снял его, затем футболку под ней. Бледная, почти фарфоровая кожа, тонкие ключицы, плоский живот с тёмной родинкой чуть ниже пупка — всё было выставлено на обозрение. Он расстегнул джинсы, стянул их вместе с нижним бельём и, не дожидаясь дальнейших приказов, развернулся. Он встал на колени на холодной шёлковой простыне. Потом медленно, стыдливо и в то же время вызовом, наклонился, опустив грудь на матрас, и приподнял таз, подставляя себя. Его поза была кричаще откровенной, покорной, но в изгибе его спины была и гордость. Он сделал этот выбор. Добровольно. Хёнджин наблюдал, заворожённый. Его дыхание стало тяжёлым. Он медленно, с намеренной театральностью, расстегнул ширинку своих штанов. Звук молнии был самым громким звуком в комнате. Он освободил своё возбуждение — оно было массивным, тяжелым, с толстой, пульсирующей веной, явно готовым к захвату. Он не стал раздеваться полностью, сохранив штаны на бёдрах, подчёркивая грубость и спонтанность происходящего. Из тумбочки он достал флакон. Щелчок крышки. Холодная, скользкая жидкость хлынула на его пальцы, а затем — прямо на сфинктер Феликса, который сжался от неожиданности и холода. Феликс вздрогнул и подавил стон. Пальцы Хёнджина не стали церемониться. Один, толстый и грубый, грубо проник внутрь, растягивая тугое колечко мышц. Больно. Феликс впился лицом в подушку, пахнущую мускусом и морозным воздухом, и этот запах успокаивал и возбуждал одновременно. Второй палец присоединился почти сразу, растягивая, готовя. Было тесно, жгуче, непривычно. Феликс закусил губу до крови, но не просил остановиться. Он слышал за спиной тяжёлое дыхание альфы, чувствовал, как тот торопится, как его терпение на исходе. — Хватит, — хрипло сказал Хёнджин, вынимая пальцы. Он нанёс обильную смазку на свой член, и прикосновение собственной руки заставило его выдохнуть. — Готовься. Он приставил широкую головку к растянутому, влажному входу и, не дав Феликсу опомниться, мощно двинул бёдрами вперёд. Проникновение было резким, болезненным, разрывающим. Феликс завизжал — высоко, по-звериному, от боли и шока. Он чувствовал, как его тело насильственно раздвигается, как жжёт и рвётся внутри. Хёнджин вошёл не до конца, может быть, наполовину, и замер, давая ему привыкнуть, но его руки, впившиеся в бёдра омеги, дрожали от напряжения. — Б-больно… — выдохнул Феликс, и слёзы хлынули из его глаз, оставляя мокрые пятна на подушке. — Знаю, — скрипя зубами, прошептал Хёнджин. — Прими. Прими меня. Всего. И он двинулся снова. Медленно, но с неумолимым давлением, он протолкнулся глубже, пока его бёдра не прижались к дрожащим ягодицам Феликса. Он был внутри. Полностью. Окончательно. Феликс чувствовал, как его заполняет что-то огромное, горячее, пульсирующее, как каждый мускул внутри него вынужден подчиниться, приспособиться к этому вторжению. Боль отступала, сменяясь странным, давящим чувством полноты, которое граничило с блаженством. И тогда Хёнджин начал двигаться. Первый полноценный толчок вырвал у Феликса стон — глубокий, грудной, полный не боли, а шока от ощущений. Хёнджин не спешил. Он выбрал жёсткий, размеренный ритм. Каждое движение таза было полным, глубоким, выбивающим дух. Он выходил почти полностью, заставляя холодный воздух касаться разгорячённых внутренних стенок, а затем с силой, от которой сдвигалась мебель, вгонял себя обратно. Каждый раз, когда толстая головка его члена проходила по чувствительной железе простаты Феликса, по телу омеги пробегала судорога, а из его горла вырывался сдавленный, разбитый крик. Удар — стон. Ещё удар — всхлип. Третий — бессвязный лепет. — Чей? — рычал Хёнджин, его голос был глух от натуги. Он наклонился вперёд, прижимая грудь к потной спине Феликса, и его зубы впились в место соединения шеи и плеча, оставляя красный, болезненный след. Зуб альфы. Первичная метка. — Ммм… т-твой… — стонал Феликс, его разум плыл в море боли, наслаждения и абсолютной покорности. — Не слышу! — Хёнджин выпрямился и с силой шлёпнул ладонью по ягодице Феликса. Звук был громким, шлепок отозвался жгучей болью, и Феликс взвыл. — ТВОЙ! — выкрикнул он сквозь слёзы и слюни. — Твой, твой, твой! Папочка! Это обращение, это детское, запретное «папочка», вырванное в экстазе, подожгло фитиль в Хёнджине. Он сорвался. Его движения потеряли всякую размеренность. Он начал трахать Феликса по-настоящему жёстко, по-зверски. Быстро, глубоко, с такой силой, что кровать скрипела и билась о стену, а тело Феликса съезжало вперёд с каждым толчком, и альфа грубо тащил его назад за бёдра. Звук шлепков кожи, хлюпанья смазки и смешанных слюной стонов наполнил комнату. Хёнджин говорил, его слова были отрывисты, грязны, полны одержимости: — Вот так… Моя… Моя маленькая, сладкая шлюха… Всю себя вылью в тебя… Наполню до краёв… Чтобы все знали… Все чувствовали мой запах в тебе… Феликс уже не стонал. Он кричал. Высоко, истерично, без остановки. Его простата подвергалась безжалостной, непрерывной атаке. Каждый удар посылал в его мозг взрыв белого света, заставляя его глаза закатываться. Он чувствовал, как внутри него всё сжимается, готовое взорваться, но оргазм не наступал, его держали на самой грани, мучительно и сладко. Его собственный член, зажатый между животом и простынёй, был твёрд как камень и болезненно пульсировал, но он не мог кончить без приказа. Без разрешения своего альфы. — Кончай, — прошипел Хёнджин, чувствуя, как его собственные яйца сжимаются, готовые к извержению. Он наклонился, его губы были у самого уха Феликса. — Кончай на моём члене. Покажи, как тебе нравится, когда папочка тебя трахает. Этого было достаточно. Тело Феликса взорвалось. Спазм такой силы, что у него потемнело в глазах, сжал его изнутри. Он закричал, беззвучно, потому что воздух кончился, и почувствовал, как между его животом и простынёй хлынула тёплая, липкая волна. Его внутренности судорожно и ритмично сжимались вокруг пульсирующего члена Хёнджина, выжимая из него последние капли контроля. Этот горячий, тугой массаж стал концом для альфы. С низким, горловым, победным рёвом он вогнал себя в Феликса до самого корня и замер. Волна за волной его семя, горячее и густое, хлестнуло глубоко внутрь омеги, заполняя его, пометя изнутри с первобытной, биологической окончательностью. Он кончал долго, обильно, с каждым пульсирующим выбросом глубже утверждая своё право. Он кончил в него так много, что Феликс почувствовал, как его живот отяжелел, как что-то тёплое и жидкое вытекает обратно, когда Хёнджин, наконец, на излёте оргазма, медленно вытащил из него свой мягкий член. На простыне, под Феликсом, расплылось мокрое пятно от его собственного семени. А между его дрожащими бёдрами, по внутренней стороне бедер, стекала густая, белая жидкость — смесь смазки и семени Хёнджина, помечавшая его снаружи. Запахи ванили, мяты, мускуса, морозного воздуха, секса и металлического оттенка крови сплелись в один неразделимый, животный, пьянящий коктейль. Хёнджин тяжело рухнул рядом, на спину, и потянул к себе совершенно разбитого, плачущего Феликса, прижимая его спиной к своей потной груди. Он не отпускал. Именно в этот момент они услышали ключ. Весёлые, прыгающие шаги в прихожей. Голос Даён, такой знакомый и такой неуместный сейчас: — Алло, я дома! Феликс? Ты тут? Пап, ты вернулся? Шаги приблизились к двери. Остановились. Наступила тишина — Даён, омега, не могла не почуять через дверь ураган феромонов, вонь секса, доминирования и помечания. Потом её голос, тихий, смущённый, но без тени злости или осуждения: — Пап? Ты… там в порядке? У меня с Феликсом были планы… Хёнджин, не открывая глаз, не двигаясь, кроме как чтобы прижать Феликса крепче, ответил. Его голос был хриплым от напряжения, усталым, но абсолютно спокойным и властным: — Даён. Я занят. Феликс тоже. Пауза. Более долгая. Потом — тихий, понимающий вздох. И голос, в котором была лёгкая улыбка и облегчение: — Ох… Поняла. Я… я тогда закажу пиццу себе. И вам, наверное… потом. Всё будет холодное в холодильнике. И шаги, быстро удаляющиеся. Феликс, под тяжестью руки альфы, лежащего на его животе, чувствовал, как сквозь туман истощения и стыда пробивается странное, тёплое чувство. Она не злилась. Она приняла. И в её словах была забота — и о нём, и об отце. Он повернул голову, уткнувшись лицом в подмышку Хёнджина, в самый эпицентр его запаха. — Она… не против, — прошептал он. — Ей виднее, — хрипло ответил Хёнджин, его пальцы запутались в мокрых волосах омеги. — А теперь спи. Ты никуда не пойдёшь. Ни сегодня. Никогда. И Феликс закрыл глаза. Его тело ныло, горело, пахло им. И он никогда не чувствовал себя таким защищённым, таким принадлежащим. Границы были стёрты. Запреты — нарушены. Началось что-то новое. Что-то тёмное, страстное и окончательное. И он уже не мог и не хотел иного пути.