Завет

Он был творцом. Тем, кто разрушал старое и возводил на руинах новое, кто из пепла разжигал пламя, обращал смерть в жизнь через метаморфозу перехода, реинкарнацию жалкого существа во что-то стоящее, ценное, цельное. Мунджо не убивал от скуки или ради веселья, он совсем не похож на жалких обитателей Эдема, что находили удовольствие в бессмысленном кровопролитии, нет, он был творцом, следовал за собственными идеалами. Он выше, чем никчёмные существа, что боялись высказать ему в лицо своё недовольство, пресмыкались, а за спиной скалили зубы. Гнилые, грязные, мерзкие, абсолютно неэстетичные, такие, что Мунджо никогда бы не добавил их в свою коллекцию, не сделал бы из них новое произведение искусства. Они недостойны его особого внимания и отношения. Ведь Мунджо был творцом. Его шедевры — бесчисленные украшения, спрятанные на четвёртом этаже. И частью этого акта сотворения становились только те, кто смог привлечь его взгляд, зацепить. Хотя он и уверял, что не испытывал постоянного навязчивого желания убивать, это не значило, что ему не нравился процесс. Он любил мучения своих жертв, потому что видел в их агонии очередную грань искусства. Им руководила не жажда крови, а порыв творческой натуры. Смерть была прекрасна, каждое столкновение с ней вызывало у Мунджо трепет напополам с возбуждением. Пытки этих жалких созданий для Мунджо, как концерт для пианиста, прикосновения к выломанным наружу костям — скольжение пальцев по клавишам. Убийства Мунджо — это попытка придать человеческому существованию хотя бы какой-то смысл, цель, сущность. На пороге смерти жертвы уже не были самими собой, они менялись, совершали переход к новой форме существования, раскрывались, как бутоны, а потом умирали, завершая этап цветения, увядали, а Мунджо собирал их белоснежные лепестки с каплями крови, чтобы увековечить в другом виде, спровоцировать последнюю метаморфозу, и добавить к коллекции новое отполированное кольцо. Вот только искусство Мунджо не ограничивалось убийствами и ювелирным делом. Главное его увлечение куда более интригующее, но сложное в исполнении. Его мечта заключалась в создании живого шедевра, кого-то настолько же особенного, как он сам, или даже лучше. Эта идея паразитировала в нём не первый год, медленно сводила с ума, потому что добиться успеха у Мунджо не получалось катастрофически. Один неудачный проект за другим. Сначала он верил, что у очередного кандидата на роль его шедевра есть нужное зерно, та же тьма, что жила в его глазах, нужно только её освободить, сломать оковы, сорвать покровы и обнажить натуру. Но раз за разом Мунджо сталкивался с разочарованием, после чего неудачные экземпляры приходилось утилизировать. Жалко потраченного времени и сил. С каждой новой ошибкой Мунджо крепче убеждался в том, как отвратительны люди. В них нет ничего выдающегося. Лишь отчаянная мечта о создании шедевра вынуждала его продолжать. Последний его эксперимент подавал хорошие надежды, долго держался, но в конце концов стал невыносим, вышел из-под контроля. Устав от выходок непослушного творения, Мунджо был вынужден вновь взять дело под контроль. Слишком много проблем принёс с собой Кихёк, слишком нагло действовал, слишком открыто забавлялся. Это было тяжело — убивать несостоявшийся шедевр, на который он сделал внушительные ставки. Но горечь поделила место в его груди с отвращением, и сожаления быстро отступили. Не считая тех, что были связаны с потраченным временем. Госпожа Ом посмеивалась над его провалом, приговаривая, что он зря посвящал всего себя таким глупостям. Как будто Мунджо волновали слова женщины, ничего не смыслящей в красоте. Она травила людей от скуки и затаскивала их в свой подвал просто потому, что у неё выдался плохой день — Мунджо рад, что она не покушалась на четвёртый этаж, там была его территория, жаль только по ней вечно слонялись эти омерзительные идиоты, живущие в соседних комнатах. Единственное, что у госпожи Ом неплохо получалось, это заготовки их особого мяса. Другими словами, у Мунджо не было ни одной причины слушать её насмешки. А потом, всё ещё находясь в стадии разочарования от очередного провала, Мунджо повстречал его. Своё новое искусство. Чудо, иначе не назвать. Прямо ему в руки, в соседнюю комнату впорхнула раненая бабочка с частично разорванным крылом. Красивая до безумия. Яркая. Огненно-красная. Отчаянная. Чону, несчастная заблудшая душа, что попала в сети большого жестокого города. Или, что вернее, мира в целом. Мунджо сразу же уловил в нём эту прекрасную искру, этот потенциал на истинное превращение, преображение. А ещё в Чону было много подавленного гнева, он клокотал в нём, рвался наружу, искрился на кончиках пальцев. Дикое пламя в человеческой плоти. Мунджо охватило предвкушение. Он обязан сорвать эту оболочку, дать пожару охватить всё вокруг. Это его долг, как творца, он не имел права закрыть глаза на то чудо, что явилось перед ним. Его чагия. Его Чону. Да, он стал принадлежать Мунджо с той секунды, как он почувствовал в нём знакомое зерно. Поэтому теперь никто в Эдеме не должен притрагиваться к его чагии. Они попытаются, в какой-то мере Мунджо это и нужно для претворения плана в жизнь, но ему придётся тщательно следить, чтобы никто не перешёл границы. Чагию нужно освободить, раскрыть, но для этого сначала Мунджо необходимо разбить его, сломать, раскрошить в пыль и пересобрать, возродить в новом теле. Таков подход Мунджо к будущим шедеврам. Он объявил о своих намерениях госпоже Ом, попросил приступить к приготовлениям и сделал достаточно ёмкое объявление — комната 303 под особым надзором. Мунджо не собирался препятствовать выходкам местного сброда, но чётко обозначил свою позицию. Ставки сделаны, он намерен снова влиться в опасную игру по перестройке человеческой психики, пересборке установок, полировке качеств. Госпожа Ом смотрела на него со снисхождением и упрёком, не верила в успех, но Мунджо более чем воодушевлён. Чону не такой, как Кихёк, совсем, они отличались, как день и ночь, как неогранённый алмаз и грязный камень на обочине дороги. И конечно же, Чону был драгоценностью. Незавершённым произведением искусства, которым Мунджо не терпелось заняться вплотную, руки чесались от жажды, зудели, просили, но он не обделён терпением, подавлять желания ему не впервой. Чтобы сломить Чону, требовалось время, череда событий и настолько подвижная психика, насколько это возможно. Последнего добиться выйдет через постоянный эмоциональный террор, стресс, вынужденную паранойю и, немаловажное дополнение, загадочный напиток госпожи Ом, отыгрывающий на психике фальшивые ноты. Конечно, это наркотик. Сильный, расшатывающий сознание и делающий жертву достаточно внушаемой. Под воздействием напитка госпожи Ом его чагия окунётся в собственные эмоции, столкнётся с ними лицом к лицу, и это, непременно, разрушит его. Теперь Мунджо оставалось только медленно, но верно следовать плану. Он открыл охоту и начал наблюдать. Его чагия необычайно прекрасен, когда редкая улыбка прокрадывалась на его лицо. Это случилось единожды, на крыше, в первое официальное знакомство, состоявшееся между ними за обсуждением Рэймонда Чандлера и писательской деятельности Чону. У него красивые руки, длинные аккуратные пальцы, изящные кисти. В них буквально чувствовался дух творческой личности, и от этого открытия Мунджо проникался чагией всё сильнее. Как он улыбался… Открыто, но задумчиво, мечтательно, легко. Как восторженно он смотрел на Мунджо, когда тот поддержал чужую страсть к детектива, как увлечённо говорил о своём пианисте, предпочитающем душить жертв голыми руками. Ирония окрасила улыбку Мунджо в зловещий оттенок, Чону не мог не заметить, но радость от того, что хоть кто-то в этом мире захотел его выслушать, перевесила крики интуиции. Мунджо не удержался от пары практических советов в адрес серийного убийцы, с такой любовью созданного Чону, и писатель оценил их по достоинству, хотя воздержался от полного ответа, тем не менее блеск в его прекрасных глазах сказал Мунджо достаточно. Он поймал себя на мысли, что уголки его губ уже вовсе не притворно натянуты, они опустились ниже того базового уровня, что привык задавать Мунджо для выстраивания приятного образа. Потому что сейчас он улыбался естественно. По желанию. От сердца. Чагия был неподражаем. Ему точно следовало превратить его в свой шедевр. Жизнь Чону полна жестокости, несправедливости, игнорирования и пренебрежения. На работе им помыкали, мерзкий начальник, выставляющий себя снисходительным старшим, откровенно насмехался над ним, девушка не обращала внимания на жалобы Чону, его рассказы о страшных соседях, что явно задумали недоброе, мать просила деньги на содержание больного брата, когда у самого Чону не было средств, чтобы снять себе комнату в месте, где хотя бы не каждый второй желал бы ему смерти в муках. Всю эту важную информацию Мунджо собирал постепенно, по крупицам, как нечто безмерно ценное. Больше чагия не улыбался ни разу. Эйфория от приятного знакомство быстро уступила место рациональному звену, Чону отдалился от Мунджо, по крайней мере, тот искренне в это верил, что мог сбежать от него. Наркотик действовал на него очень сильно. Чону устроил незабываемое шоу в коридоре Эдема, кидаясь и крича на безумных соседей в приступе гнева, что наконец перестал удерживать в себе благодаря эффекту от напитка госпожи Ом. А после он ткнул пальцем в Мунджо, назвав его самым жутким из всех. Это было превосходно. Так честно, импульсивно, ярко, открыто, так восхитительно, что Мунджо не справился с широкой улыбкой. Он бы откусил этот тонкий палец прямо сейчас. Он бы впился зубами в плоть, чтобы ощутить уникальный запах, вкусить его, поглотить. Как он и думал, гнев Чону умел завораживать. Горячий. Порывистый. Настоящий. На утро чагия ничего не помнил. Было забавно наблюдать, как до него постепенно доходило, что он сотворил, спасибо видео с камеры наблюдения. Мунджо должен был позабавляться его замешательством побольше, но почему-то не смог. Отчего-то он не испытал удовольствия или веселья. Но что именно ему не по нраву? Прошло немного времени, прежде чем он разобрался. Состояние чагии стремительно ухудшалось. Существование бок о бок с психопатами, готовыми разорвать его в любой миг, сыграло свою роль, а действие наркотика только усугубило паранойю. Чону не спал, его мучили кошмары, часто он просто устраивался на кровати, прислонившись спиной к стене, и полночи смотрел в одну точку, по случайному стечению обстоятельств она была там, где располагался наблюдательный пункт Мунджо из соседней комнаты. Сначала он подумал, что его раскрыли, но чагия не бросился к нему в порыве гнева, не начал колотить в дверь всеми конечностями, обвиняя в извращении. Он просто не спал. Иногда отключался в сидячем состоянии, но вздрагивал, вскакивал на ноги от нового кошмара и тихо ругался себе под нос. Психика Чону трещала по швам. Везде ему мерещилась опасность, даже тогда, когда её не было. Отвёртка в чужой руке выглядела для него, как нож, а самое противное — в девяти из десяти случаев это и был нож, но именно в тот момент, когда Чону решал присмотреться, будто назло, наступал десятый. Разум, безусловно, играл с Чону, но мир вокруг него действительно разрушался, то была не иллюзия воспалённого сознания. Но Чону этого не понимал. Он путал реальность с выдумкой, галлюцинации с настоящим. Потому окружающие только сильнее отдалялись от него, когда Чону пытался хоть немного поделиться переживаниями. Больнее всего ранило равнодушие его девушки, что в упор отказывалась видеть чужие проблемы. И тогда Чону начинал думать, а существовали ли они вовсе? Ему всегда говорили, что он мнительный, эмоциональный, чувствительный. Быть может, ему всё это чудилось? Может, его старший не презирал Чону и не пытался увести его девушку? Может, извращенец из 313 комнаты не носил с собой нож и не дышал под дверью в его комнату почти каждую ночь? Может, он просто сходил с ума? В последнее время ему виделось слишком много бреда. Мунджо известны, какие мысли роились в голове Чону, словно он мог слышать их, что уже не воспринималось, как нечто дикое, ведь чем дальше они заходили, тем ближе Чону становился к Мунджо, не замечая того. Всё играло на руку создателю, эти жалкие существа сами подталкивали Чону к нему. Он уже почти у края. Скоро сорвётся, разобьётся вдребезги, позволив Мунджо собрать из него произведение искусства. Однако, вопреки удачному стечению обстоятельств, счастья Мунджо почти не чувствовал. Почему? Ему не нравилось, что творилось с рассудком Чону. Совсем недавно его чагия ввязался в драку с какими-то старшеклассниками, жестоко избив наглых детей. Наблюдать за его срывом было приятно, видеть, как отступала мораль, а на её место выходило первобытное желание. Мунджо наслаждался процессом. Но недолго. Стоило шуму стихнуть, как он вышел из укрытия и остановился перед измученным Чону. Замыленный взгляд скользнул по лицу Мунджо без капли узнавания. Не из-за адреналина и эйфории от избиения зазнавшихся юнцов, даже не потому, что его несколько раз сильно приложили головой. Нет, сознание Чону искажалось само по себе. Он хотя бы осознавал, что делал, наслаждался ли ощущением чужих ломающихся костей прежде, чем его рассудок угас окончательно? Или он сразу оказался в плену галлюцинаций? Был там до сих пор? Проклятый наркотик. Он влиял на Чону слишком сильно, хотя после первого раза Мунджо сказал госпоже Ом снизить дозировку. И что опять? Ему только хуже. Мунджо не нравилось видеть Чону в таком состоянии. Он мог отключить сознание от экстаза, удовольствия, что Чону наверняка должен был испытывать, причиняя боль, это крылось в его нутре, пряталось за пленённым гневом. Однако Чону изначально находился в прострации. Он не растворялся в деле, а пропадал в себе. Это было не то, чего Мунджо желал добиться. Чагия сходил с ума. Он бился в истерике и умолял оставить его в покое, пока вкрадчивый голос Мунджо объяснял, что он уже никогда не отпустит Чону. Безумие чагии входило в планы Мунджо, он всегда действовал по схожей схеме — разбить до основания и воздвигнуть вновь. Поэтому и уязвимость Чону к напитку госпожи Ом не была преградой, так проще будет повлиять на него, спровоцировать, вывести на эмоции. И всё же Мунджо почему-то колебался. Следил за лихорадочно мечущимся взглядом Чону и понятия не имел, что ему стоило сделать. Чагия уже почти в его власти. Осталось совсем немного, финальные штрихи. Вот только вместо того, чтобы продолжить подталкивать Чону к краю, Мунджо стоял на крыше Эдема и вглядывался в сгорбленный силуэт там, внизу, спрятавшийся за углом, силуэт, что обнимал себя руками, что-то бормоча сухими губами, жмурился до пятен перед глазами. Тогда Мунджо впервые подумал… А сможет ли он создать шедевр хотя бы вполовину настолько же прекрасный, как его чагия, если разобьёт его сейчас? Чону уже совершенен. Внутри, там, куда ещё предстояло добраться. Он отличался от ничтожного Кихёка, от всех, кто был до него. Чону его идеал, спрятанный за невзрачной обёрткой навязанной этики. Из чего выходил закономерный вопрос: будет ли финальный результат, созданный Мунджо, лучше того, что они имели уже сейчас? Будет ли его шедевр превосходить оригинал? В своих способностях, как творца, Мунджо не сомневался. Проблема в другом. Он создавал из пепла, но нужно ли сжигать дотла то, чем являлся Чону? Нет, чагию требовалось только избавить от покрова, рамок. Разбивать его вдребезги довольно расточительно. Но если он не сможет создать из его останков своё величайшее творение, то разве это не делало его самого никчёмным, не состоявшимся в роли творца? Чону сводил с ума и его тоже заодно. Всё ещё не зная, как правильно поступить, чтобы не нарушить ход эксперимента, Мунджо оторвался от подсматривания за фигурой, охваченной очередным приступом панической атаки, и направился на поиски госпожи Ом. Чону больше не должен получать наркотики. Это то, с чем он уже однозначно определился. Реакцией госпожи Ом выступила знакомая раздражающая усмешка. Больше неё Мунджо ненавидел только хохот близнецов, благо одного из них он уже устранил за непослушание. Да, какая же праведная ярость охватила его в тот миг, когда забывшая своё место тварь бросилась вслед за Чону по коридору четвёртого этажа. Пришлось действовать молниеносно. Сердце Мунджо колотилось так быстро, что эхо ударов раздавалось прямо в глотке. Опасно. Упусти он момент, его чагия бы пострадал из-за неугомонного любопытства, впрочем, данная черта очень подходила Чону, только красила его, хотя часто ставила в неудобное положение, подвергала риску. В любом случае виновато тут исключительно существо, раскрывшее пасть на то, что ему не принадлежало, на живое воплощение красоты, которое не могло оценить, потому Мунджо поспешил устранить помеху, заодно использовав ту в качестве предупреждения остальным. Госпожа Ом обиделась на его мстительность, а стоило поднять тему наркотика, как она сразу смерила его таким говорящим взглядом, что Мунджо потребовалось немало усилий, чтобы справиться с желанием выколоть её глаза. Напрасно госпожа Ом думала, что много чем отличалась от прочих обитателей Эдема. В его глазах она была на ступень выше среднестатистических паразитов только потому, что приложила руку к воспитанию Мунджо, но не смогла повлиять на его характер настолько, чтобы он превратился в её жалкое подобие. Когда придёт время, он избавится и от госпожи Ом. Без сожалений. Никто, кроме драгоценного чагии, не заслуживал его внимания и милосердия. — Джиын, пожалуйста, послушай. — голос срывался, пока он прижимал к уху телефон двумя руками, ведь боялся выронить его из-за непрекращающегося тремора. Чону сидел на грязном полу крыши Эдема, не доверяя собственным ногам, и из последних сил цеплялся за человека, которому было на него плевать. — Не кричи, прошу тебя. — но она не слышала и не слушала. Расстояние не позволяло Мунджо, стоявшему вне поля зрения Чону, вникнуть в смысл слов, но он прекрасно разбирал интонацию, обрывки возмущений. Чону трясло, как от холода, крупная дрожь прокатывалась по его телу, отбивая кости, гравируя на них клеймо отчаяния. Мунджо соврал бы, если бы сказал, что ему не нравилось лицезреть падение Чону, ведь всякий шаг навстречу бездне делал его всё более совершенным. — Джиын… — последний обречённый зов, выдох на грани слёз, что Мунджо не видел, но чувствовал. Телефон исчез в кармане, голова понуро опустилась. Он готов поклясться, что услышал задушенный всхлип, который сразу прервался ударом кулаком об пол. Столь сильным, что можно было сломать хрупкие кости. — Опять поссорился со своей девушкой, чагия? — Мунджо решил дать себя обнаружить, он не старался побороть желание улыбнуться, впитывал эмоции Чону, что резко обернулся на звук, вскочил на ноги, вперился пылающим взглядом в Мунджо, застыл в ожидании. Сколько эмоций пронеслось в широко раскрытых глазах. Злоба, ненависть, страх, потерянность, раздражение, усталость. Прекрасная смесь горечи, приятно оседающая послевкусием скорой победы. — Кажется, она совсем тебя не ценит.        Чону не отвечал, смотрел пристально и молчал, что показалось Мунджо менее очаровательным. Он ждал крика, мгновенной вспышки, потока ругани и, если бы ему выпала удача, нападения. Чону не сделал ничего из этого. Он просто стоял перед ним, дрожащий как лист на ветру, бледный, истощённый, холодный на вид, но наверняка с горящими углями под кожей. Руки Чону тёплые, нет, вся его плоть пропитана огнём. Так чего же он замерзал? Слабая смертная оболочка не могла вместить разрушительное пламя его дивной души. В горле Мунджо пересохло. Рядом с Чону его охватывали чересчур сильные эмоции, потому что его нежное творение было действительно несравненным. Однако Чону продолжал молчать, всматривался в Мунджо, прожигал насквозь. Догадка пришла на ум, запустила волну холода, вмиг остудившего возбуждение Мунджо, заставила окунуться в довольно неприятные мысли. Он сделал шаг, Чону дрогнул, но не сдвинулся с места, потом второй, третий, на четвёртый последовала реакция, Чону отступил, но далеко не убежал, ведь в следующую секунду Мунджо ласково обхватил его кадык двумя пальцами, приказывая замереть. Паника Чону улетучилась, несмотря на всю опасность ситуации, почему-то хаотичный поток размышлений вечно затихал, стоило Мунджо дотронуться до его горла, чуть сжать и взглянуть точно в глаза. Страх не ушёл, но Чону прекратил трястись.        — Чагия. — любовно позвал Мунджо, поглаживая пальцами выступающий хрящ, что так и манил о прикосновениях, о его зубах, вгрызающихся в плоть. Чону будил в нём голод, подобных которому раньше не было. Глаза Чону скользнули в сторону перил, что находились на расстоянии вытянутой руки, как будто он рассматривал вариант спрыгнуть с крыши ради побега. Забавно, однако Мунджо не понравилось, что чагия отвлекался на посторонние вещи, пока он стоял прямо перед ним. — Моё присутствие достаточно реалистичное, да?        — Что? — охрипшим от волнения голосом переспросил Чону, мгновенно переключаясь обратно на Мунджо. Прохладные пальцы в последний раз погладили кадык, прежде чем соскользнуть и исчезнуть.        — Это не галлюцинация. — мягко прояснил Мунджо.        Он догадался, почему Чону не проявил должной реакции ни на его появление, ни на его слова. Чагия не был уверен, что происходящее реально. С одной стороны, Мунджо нравилась его растерянность, она выступала идеальной почвой для финального сокрушительного удара по психике, с другой стороны, неспособность отличить настоящее от выдумки извращала его нежный шедевр. И Мунджо начинал всерьёз опасаться, что грубые действия погубят потенциал Чону. Он заслуживал лучшего обращения. Потому что был другим. Потому что гораздо интереснее было наблюдать его праведный гнев, чем затуманенность сознания, сопровождаемую агрессией.        — Мне плевать. Оставь меня в покое. — выплюнул Чону, отшатываясь от Мунджо, бедром он врезался в перила, тут же сжал холодную перекладину рукой, чтобы не упасть. Ночной воздух пробирался под тонкую рубашку, впервые за долгое время Чону не задыхался от жары, а умирал от холода. — Иллюзия это или нет — мне всё равно. Просто уйди.        — Тебе не может быть всё равно, чагия. — терпеливо продолжил настаивать Мунджо, тоже приблизился к ограждению крыши, привалился к нему боком. Далёкие огни неспящего города, проникающие даже во мрачный район под тенью Эдема, мягко выхватывали утончённые черты лица. Взгляд Чону на миг задержался на Мунджо дольше положенного, но тут же опустился в пол, заскрипели стиснутые зубы, от этого звука Мунджо нахмурился. Такими темпами Чагия повредит себе эмаль. — Ты ведь хочешь понять, что происходит вокруг. Что является реальным, а что рождается в твоей голове.        — Я просто сошёл с ума. — пересохшие губы пробормотали страшное признание, раздался истерический смешок, Чону отпустил перила, но только для того, чтобы схватиться за голову, зажать уши ладонями, влиться ногтями в кожу, рвануть волосы. — Вижу того, чего нет. Не может быть, чтобы все вокруг ошибались. Это невозможно. Значит, я просто… Безумен. — сбивчивая речь, лихорадочная, в ней нет конкретики, но Мунджо понимал всё до последнего слова.        Чону кричал, что его соседи убийцы и психопаты, но его близкие уверяли, что он надумывал лишнего. Чону пытался объяснить своей девушке, что его начальник надменный, безнравственный человек, не гнушающийся ухаживаниями за ней, но его любимая уверяла, что это бред. Он кричал, что извращенец из 313 комнаты врывался к нему в комнату, стоял под дверью ночами, вечно держал при себе нож и грозился убить, но записи с камер обрывались на самых важных моментах, а другие жильцы посмеивались над ним, припоминая агрессивное поведение. Что уж там, новый обитатель Эдема, глупый, наивный мальчишка, увязавшийся за Чону, не верил на самом деле в рассказы старшего о странностях общежития, хотя напрямую не спорил с ним, но Чону наверняка улавливал его снисходительный настрой, чагия гораздо лучше понимал людей и их натуру, чем думал. Осталось добавить ко всему перечисленному кошмары и галлюцинации, навязчивые идеи и слишком красочные образы, а также недавнюю драку со школьниками, и нет ничего удивительного, что Чону убедился в собственном сумасшествии. По сути, этого Мунджо добивался, такова его цель. Теперь ему нужно было только подтолкнуть Чону, и он совершил бы поступок гораздо более захватывающий, чем избиение хулиганов, что напали первыми. А после этого, когда Чону полностью разрушился бы, Мунджо осталось бы лишь пересобрать его. Выверенная схема.        Она показалась ему…        Скучной.        Чагия заслуживал чего-то лучшего, верно? Почему Мунджо вообще решил, что имел право поступать с ним так же, как с прошлыми неудачным образцами? Чону не похож на других. Он выше них. Прекраснее. Какое же расточительство — ломать его, подобно прочим. Чону не один из многих.        Он единственный.        — Уйди. Пожалуйста, умоляю, хотя бы сейчас оставь меня в покое. — хотел кричать, злиться, но не мог, сгибался пополам, вновь вцепившись ближней рукой в перила, не смотрел на Мунджо, возможно, до сих пор думая, что говорил с иллюзией. — Дай мне смириться с этим в одиночестве. — однако Мунджо слышал в этом другое:        «Брось меня наедине с безумием, как остальные.»        Почти оскорбление. Не надо сравнивать Мунджо со сбродом вокруг Чону. Разве мог он оставить своё творение? Мог ли отвернуться от него, отказаться? Нелепость. Уже ведь говорил Чону, что не отпустит. Кончики пальцев дотронулись до мягкой щеки с бледнеющим синяком, по другую сторону проходился узор из швов, оставленный Мунджо, как знак принадлежности. В уголках глаз скопились слёзы. Красиво. Безудержно и невероятно. Мунджо сбивчиво выдохнул, выпуская воздух из лёгких с шумом, что себе обычно не позволял. Указательный палец скользнул под подбородок, приподнял голову, взгляды пересеклись, Мунджо разрешил себе полюбоваться своим шедевром ещё немного, прежде чем сделать окончальный выбор.        — Ты не сумасшедший, Чону. — он использовал имя, что придать словам дополнительный вес, разбить отчуждённость Чону, заставить его сосредоточиться на себе. — Это мир вокруг безумен.        Секунда. Две. Три. Затем глаза Чону широко раскрылись, неспешно, неверяще. Для Мунджо этот процесс напоминал взрыв сверхновой, снятый в замедленной съёмке. Ослепительное сияние, выжигающее глазницы. Если у него и были сомнения до сего момента, то отныне они исчезли.        — О чём ты? — на грани слышимости, как будто Чону боялся ответа, одновременно с тем жаждал того больше воздуха, нуждался в нём. Рука Мунджо увереннее обхватила подбородок, большой палец дотронулся до краешка мягких губ.        — О том, что ты прав. Тебе не кажется, что происходит нечто страшное. Оно в самом деле здесь, чагия, рядом с тобой. — какое ему удовольствия от страданий Чону, если он не будет понимать, что с ним творилось? Нет, чагия имел право знать, чувствовать, анализировать. Мунджо определился со своей дальнейшей тактикой. Он не собирался превращать Чону в параноика, не способного ощутить грань между играми разума и действительностью, он хотел, чтобы Чону осознавал, что с ним происходило, принимал свои желания, не подавлял. — Тебе не кажется, что ты слышишь дыхание за дверью. Блеск ножа за спиной тоже не уловка галлюцинаций. — дрожь вновь прошлась по телу Чону, теперь она вызвана не страхом, а я чем-то совершенно иным. Зрачки в его глазах опасно сузились. — Ты не надумываешь, что вкус мяса, приготовленного госпожой Ом, довольно специфичен. Шум с четвёртого этажа не плод твоего воображения. Ты не ошибаешься, когда думаешь, что каждый обитатель Эдема смотрит на тебя, как на добычу. — дыхание Чону сбилось, он несколько раз моргнул, но не прервал зрительный контакт, что пришлось Мунджо по нраву. Правильно, чагии следовало смотреть только на него, неотрывно. — Ты не беспочвенно ревнуешь свою девушку. Ты не заблуждаешься, когда думаешь, что твой начальник специально унижает тебя и заглядывается на неё. У тебя правда есть поводы их подозревать, чагия. — наверняка это жутко, то, как свободно Мунджо рассуждал о вещах, о коих знать ему не положено, Чону никогда не делился с ним переживаниями, соответственно, он собирал информацию окольными путями. — Ты прав, что напиток госпожи Ом заставляет тебя терять контроль над собой. Именно он подталкивает твоё сознание к разрушению. — методично, шаг за шагом Мунджо подтверждал опасения Чону, теории и предложения, что выстраивались в его голове, но не могли найти доказательств, потому что никто, кроме него, не желал становиться свидетелем, третьей стороной, что убедила бы Чону в его адекватности. — Пристальный взгляд, что ты ощущаешь ночью в собственной комнате, имеет вполне реальный источник. — он только что прямо признался, что следил за Чону. Просто взял и сказал. Трясущиеся руки, что недавно безвольно болтались вдоль тела, сжались в кулаки. — И я действительно самый страшный человек здесь, как ты и сказал мне тогда. — уголки губ Мунджо приподнялись, сделав его выражение лица мягким, нежным, настолько любящим, что в этих чувствах можно было задохнуться. — Они хотят убить тебя, чагия. Каждую секунду. Хотят разрушить и подавить. — речь шла не только о скалящихся стервятниках Эдема, Мунджо имел в виду вообще всех людей, что окружали Чону, ведь ни в ком из них не было ничего достойного. — Поэтому твой страх, как и ненависть, полностью оправданы.        — Вы ненормальные. — прошипел Чону сквозь зубы, стальная хватка обернулась оковами вокруг запястья Мунджо, отрывая руку от лица, что та по-хозяйски ласкала. Апатия и шок переросли в ярость. Дыхание Мунджо сбилось. Вот она, красота его шедевра, не обременённая сдержанностью. От пальцев на запястье оставались ожоги. До чего приятная боль. — Вы травили меня неизвестно сколько времени, сводили с ума, заставляли потерять связь с реальностью, а теперь ты просто берёшь и признаёшься в этом?! — Чону отшвырнул чужую руку так, словно брезговал к ней прикасаться, голос сорвался на крик, что почудился преступно громким в тишине опустившейся ночи. — В том, что ты и эти ублюдки хотите меня убить?!        — Нет же, чагия. — на контрасте с гневом Чону, льющимся наружу раскалённым металлом, Мунджо оставался холоден, спокоен, сливался с ночным воздухом, с чернотой пространства, и только свет огней неспящего Сеула делал его облик хоть немного осязаемым. — Не равняй меня с ними, это оскорбительно. Я творец, а не животное. Никогда моей целью не было твоё убийство. Я ведь уже говорил тебе? Мы похожи. И я хочу лишь дать тебе раскрыться, сделать тебя особенным, превратить в произведение искусства, живой шедевр. Мне не нужна твоя смерть.        — Кем ты себя мнишь, Мунджо? — оторопело пробормотал Чону, наверное, впервые обратившись к нему по имени. — Творцом? Может, ещё и Богом? — с отвращением бросил он, качая головой, что не смутило Мунджо, неготовность Чону к данному разговору очевидна, он пока не видел прелести в следовании за своими желаниями, не находил красоты в убийстве, обращал внимание только на аморальность процесса, жестокость. Единственный по-настоящему яркий срыв Чону связан с той несчастной дракой, после которой Мунджо пришлось сначала зашивать его щёку, а потом вытаскивать из полицейского участка, его чагия ещё не вкусил прелесть свободы, не познал восхитительность собственного гнева, только последствия. — Тогда я не похож на тебя. — усмехнулся Чону с долей мстительности, с желанием причинить боль, разуверить ложного Бога в его непогрешимой истинности. — Я человек. Такой же, как те, кого вы здесь убивайте, развращайте. — такой же, как те, кого Мунджо презирал, вот что пытался донести Чону через бунт. Однако напрасно он тратил силы, хорошее настроение Мунджо не отступило, его голова чуть любопытно склонилась к плечу, словно искала с какого бы нового ракурса рассмотреть Чону.        — Это полуправда, чагия. — терпеливо поправил Мунджо. Лежащая на перилах рука проскользила к ладони Чону, впивающейся в металл до побеления костяшек, указательный палец ненавязчиво тронул выступающую косточку запястья, Чону тут же отпрянул, разорвал непрошенный физический контакт, но ноготь Мунджо успел оставить бледный след на коже от чужого резкого движения. Чагия сам себе вредил. — Ты человек, и данный факт не мешает нам быть отражениями друг друга. Разве Бог не создал людей по своему образу и подобию? — тёмные волосы Мунджо трепал ветер, делая его монолитную, угрожающую фигуру чуть приземлённее, ближе, живее. Внимание Чону невольно переключилось на шаловливую прядь, чуть упавшую на лицо, и инстинктивно желание поправить её повергло Чону в ужас, благо, его руки не действовали быстрее мозга. Пока что. — Ты ошибаешься лишь в том, что считаешь себя таким же, как другие. Ставишь их на один уровень с собой. Но это неправильно, чагия. Ты далеко впереди. Выше. Лучше. Если ты и человек, то в том виде, в каком люди задумывались. — Мунджо рискнул продолжить играть на нервах Чону, проверяя его выдержку, сделал шаг к нему, нависая огромной тенью вынуждая запрокинуть голову до неприятной боли в шее, потом склонился ниже, недостаточно близко, чтобы совсем нарушить правила приличия, но уже ступив за границы личного пространства. — Внутри тебя таится первозданная красота природы, чагия. Необузданная, хаотичная, порывистая, мрачная, поглощающая. Ты уже наверняка слышал её тихий зов, отклик в отражении, однако пока не успел проникнуться, оценить по заслугам.        — Сколько религиозных учений ты сейчас извратил? — презрение Чону не думало стихать, но его яростный тон переменился, уже не казалось, что он готов в любой момент кинуться на Мунджо с кулаками. Сначала он почти расстроился, очень уж быстро будоражащий гнев отступил, не дал полноценно вкусить момент. Вскоре Мунджо пришёл к выводу, что не было причин для сожалений. Вслепую ощупывая темноту чужой души, что будто в искажённом зеркале отражала его собственную — меняя до неузнаваемости, но сохраняя основу — Мунджо случайно обнаружил нечто скрытое, ещё более сакральное, чем злоба и отвращение, испытываемые Чону по отношению к людям вокруг. Теперь осталось присмотреться к находке и дать ей название. — Считаешь себя Богом, а меня своим творением, идеалом человека… — если первую часть Чону произносил с иронией и насмешкой, то вторую облачал в настолько нейтральный тон, что по нему невозможно отгадать реакцию на заявление Мунджо. Благо, ему не требовались подсказки, он знал и без дополнительных пояснений. Чону не верил словам Мунджо, отказывался принять свою исключительность, считал это бредом. До чего глупо. Назойливые букашки убедили Чону в том, что он ничего не значил, поэтому ныне он не воспринимал всерьёз пламенные речи Мунджо. А тот говорил от сердца. — Но вот незадача. — рука Чону неожиданно взметнулась вверх, схватила Мунджо за волосы, ногти впились в кожу головы, пряди запутались в аккуратных пальцах. Как бы хотелось увидеть со стороны контраст между густыми чёрными волосами и тонкими суставами, обтянутыми светлым покровом. Позвонки протестующе заныли, когда захват вынудил Мунджо отклониться, обнажая уязвимый участок шеи. Тихий болезненный стон сорвался с губ вместе с выдохом, тёмные глаза приобрели опасный блеск, смешанный с плохо подавляемым удовольствием. — Ты никакой не Бог. Ты смертен. — улыбка Мунджо приобрела маниакальные черты. Попытка чагии оскорбить его, опровергнуть смелое заявление потерпела неудачу, потому что на подобный случай у Мунджо существовала иная интерпретация.        — Раз уж я человек, то ты тогда создан из моего ребра? — рука выпустила мягкие пряди, безвольно соскользнула, а челюсть Чону буквально отвисла от наглости Мунджо, от той непринуждённости, что сквозила в его словах, от того, как ловко он переворачивал ситуацию. Мунджо же ничего не смущало. Искренне не считая людей себе равными, он не мог представить такое развитие событий, при которым они оказались бы на одной ступени развития. Потому, если Чону нарекал его человеком, то Мунджо согласен с данным утверждением только при получении особой роли. — Что скажешь, чагия? — Мунджо вновь навис над ним, загораживая даже рассеянный свет фонарей. Вечно преследующая тень. Присутствие, от которого не избавиться. — Станешь моей Евой?        Казалось, что Чону в шаге от того, чтобы разразиться криком, затеять драку и выпустить наружу алую ярость его тёмной, мрачной души, но он хранил молчание, оторопело пялясь на того, кого считал настоящим безумцем. И вот опять. Любопытство Мунджо закручивало внутренние органы в тугой узел. Снова он поймал Чону на другой эмоции, той, что находилась под завесой гнева, понемногу пробиралась наружу сквозь трещины в удобной маске и завесу огня подавляемых чувств. Будто бы он стал свидетелем цветения, раскрытия бутона, разворачивающегося прямо на его глазах в реальном времени. Трудно справиться с жаждой самостоятельно отодрать нежные лепестки, чтобы те как можно быстрее явили миру красоту цветка. Зрачки Чону расширились. Мунджо понравилась мысль, что это случилось не из-за темноты, а потому, что чагия смотрел на него, как на нечто привлекательное. В образовавшейся пустоте тонули переживания. Две чёрные дыры, поглощающие свет. Мунджо всматривался в них и млел от вида собственного отражения. Они такие похожие, но разные до невозможности, сходились в сути, но расходились в деталях, в плоти, в восприятии. Действительно кривое зеркало. Однако это намного интереснее, чем пустое копирование, верно? Мунджо не нужен собственный двойник.        Ему нужен шедевр.        Ждал. Долго. Хотя бы какой-то реакции. А Чону просто смотрел, иногда открывал рот, собираясь прервать тишину, но замолкал быстро, испуганно, словно пойманный на месте преступления. Терпение Мунджо пришлось как нельзя кстати. Не торопил, не трогал, лишь стоял рядом, не разрушая тонкой связи, что выстроилась сейчас между ними. Драки не будет, кровь не прольётся, Чону не попытается сломать ему шею под влиянием всепоглощающей ярости. Потому что Мунджо наткнулся на ещё более глубинную эмоцию. Ту, откуда и происходила агрессия Чону. Или, что тоже не исключено, они просто шли бок о бок, как фундамент его характера.        Тоска.        Меланхоличная тоска, родственница разочарования — вот что лежало в основе его природы. Тупая боль, проявляющаяся от осознания несовершенства мира, низости людей, омерзительности лицемерных натур. Жизнь Чону переполнена тоской, потому что окружающие не хотели его слушать, не пытались понять, предпочитали игнорировать, унижать, насмехаться, диктовать собственные правила, ожидая послушания. Потому разочарование стало источником его мировоззрения, а тоска сформировала меланхолию, что Чону прятал ещё удачнее, чем гнев. Чагия смог обмануть даже Мунджо, ведь тот наивно думал, что именно горящая злость была истинной сутью Чону, соответственно, все его несчастья вытекали из невозможности проявить эти эмоции, прожить их, провести через себя и выразить в мир, отвергающий его существование вовсе. Теперь Мунджо знал, что злость, хотя оставалась главной движущей силой Чону, делила почётное место с меланхолией, усталостью, болью.        — Ты боишься, чагия? — шёпот настолько тихий, что его можно было спутать с ветром, однако Чону вздрогнул так, будто услышал крик. В груди Мунджо что-то всколыхнулось. — Боишься, что они убьют тебя?        — А как я должен реагировать на психов по соседству? — пожалуй, он надеялся, что вложил достаточно иронии в вопрос. Чону ошибался, он прозвучал жалко, вот только Мунджо совсем не против. — Как я должен спать ночами, зная, что могу не проснуться с утра? — почти плач, отчаянный зов, пусть глаза оставались сухими. Чону ломался, и это было умопомрачительное зрелище. Главное не дать ему разбиться вдребезги, Мунджо ведь уже решил изменить подход.        — Ты можешь просто убить их. — предложил он, как нечто само собой разумеющееся. Рваный вдох был ему ответом, как и нервный, истерический смешок.        — Не могу. — Чону не собирался объяснять причины, очевидно, что для Мунджо нормы морали не играли роли. А имели ли они значения для Чону? Он наверняка желал смерти всем тем, кто заставил его страдать, по крайней мере, обитателям Эдема точно. Но что-то останавливало его от рокового шага. Закон? Совесть?        Или что-то внутри?        А, конечно.        Незавершённость.        — Ты ещё просто не готов. — мягко пролепетал Мунджо, наклонившись ещё ближе, его дыхание почти скользнуло по побледневшему лицу Чону. — Не примирился, не осознал себя. При обычном раскладе я бы подтолкнул тебя к принятию, но в этот раз мне не хочется вмешиваться в твою метаморфозу, чагия. В своей естественности этот процесс смотрится намного чудеснее.        — Что ты опять несёшь? — не зло, а крайне вымученно, устало. Поток мыслей Мунджо сводил Чону с ума. Прежде всего тем, что он прекрасно его понимал, хоть и с запозданием. Чону пугало, что он способен улавливать смысл чужих реплик, причём как озвученных, так и зависших между строк. — Я не собираюсь никого убивать. Катитесь к дьяволу. Мне нужно лишь сдать вас всех полиции, пусть они с вами разбираются. — тыльная сторона ладони Мунджо дотронулась до щеки Чону. Горячая, особенно на контрасте с его ледяными пальцами.        Угрозы не напугали, спорить с ними тоже не возникло желания. Мунждо мог бы дальше сыграть на смятении Чону, напомнить, как работала полиция, сказать, что ему бы не поверили, точнее, не сразу, а к тому моменту, как предприняли бы что-то, Чону уже был бы устранён. Да, Мунджо способен найти тысячу и один способ указать Чону на несостоятельность его идеи, используя как реальные факты, так и приукрашенные, это не составило бы труда и точно нанесло бы сильный удар, коли брать в расчёт текущее состояние Чону, манипулировать им сейчас особенно легко. Однако Мунджо ничего не предпринял. Не только чагия научился слышать слова, что не были произнесены вслух, Мунджо тоже читал его спутанные, скомканные мысли. Речь о полиции зашла не от жажды справедливости, о ней уже давно не шло речи, ведь буквально недавно Чону умолял Мунджо оставить его в покое при условии, что он не будет иметь с ними дел, не станет лезть, проявлять любопытство. Угроза Чону была попыткой защититься, она продиктована животным страхом.        — Тебе нужно успокоиться, чагия, и осознать только одну вещь. — невесомые поглаживания острых костяшек пальцев по щеке заставляли Чону трепетать, пусть он упрямо отрицал очевидное. Мунджо повернул руку так, чтобы ладонь легла на горячую кожу, Чону хотел отпрянуть, но тело не послушалось, застыло на месте. — Они никогда не смогут убить тебя. Не только потому, что им с тобой не справиться. — ладонь спустилась ниже, обхватила подбородок, большой палец провокационно надавил на пухлую нижнюю губу, оттянул, впрочем, проникать внутрь не стал, Мунджо не смел обманывать себя и ослаблять бдительность, эти восхитительные зубы наверняка сомкнулись бы на его плоти. — Но и потому, что я им не позволю. — внезапно Мунджо подался вперёд, выдохнул горячий воздух куда-то в шею Чону и зашептал, едва ли не задевая губами ухо. — Ты принадлежишь мне. — немногим ранее подобная фраза показалась бы Мунджо весьма опрометчивой, не нужно ещё Чону осознавать власть, что была в его руках, и защиту, которую он на самом деле имел. Данный ход, вероятно, снял бы некоторое напряжение с Чону, сделал его смелее и нарушил план Мунджо по слому его психики и доведению до срыва, убийства на эмоциях. Но конкретно сейчас Мунджо уже не считал этот выбор неправильным, потому что отныне он сменил направление. Разрушение Чону уже не было в приоритете, наоборот, гораздо более выигрышным вариантом представлялось устранение лишнего страха, ибо он толкал Чону на действия, мешающие идеям Мунджо. В конце концов, именно паника заставляла Чону заявлять об обращении в полицию, невыносимое желание сбежать подальше от пугающих людей. — Тебе нужно всего лишь довериться мне.        — Ни за что. — Чону отодвинулся от искушающего шёпота над ухом, вжался боком в перила. Он был растерян признанием Мунджо, по-настоящему сбит с толку, но предпочитал не задумываться над смыслом, вложенным в его слова, чтобы окончательно не утонуть в безумии, сосредоточился на выживании. — Ты слышишь себя? Довериться? Тебе? Ты стоишь во главе этого парада идиотизма! — свободной рукой, той, что не цеплялся за ограждение, Чону зарылся в волосы, будто собирался выдрать их с корнем, грудная клетка быстро вздымалась, лёгкие судорожно сокращались в попытках ухватить столь необходимый воздух, но всё тщетно, приступ паники изрешетил их. — Хватит играть со мной. Я немедленно притащу полицию сюда, чего бы мне это…        — Чагия, ты вынуждаешь меня перейти к крайним мерам. — спокойно сказал Мунджо, немного надув губы, будто от обиды. Возмущения застряли в горле Чону, а дурное предчувствие зазвенело колоколами под черепом. — Ты должен понять, что можешь мне доверять. — Мунджо осторожно тронул его плечо, смахнул невидимые пылинки. Ком встал посреди горла Чону, очевидно, настрой Мунджо не сулил ничего хорошего. — Ты должен увидеть, что я не представляю опасности для тебя. — и вопреки своим словам Мунджо сделал то, к чему у Чону не было и шанса подготовиться. Он подавился воздухом, когда невесомый физический контакт превратился в грубый, удушающий захват на вороте и…        Мунджо толкнул его назад.        С крыши.        Громкий крик разбил купол зловещей тишины этой странной ночи откровений. Спина Чону врезалась в перила, но давление суровой руки было сильнее, вес переместился назад, ноги выскользнули из-под него, как будто он был тряпочкой куклой, чудом Чону ещё мог стоять, однако совершенно неуверенно, почти лёжа на перилах, в то время как большая часть его корпуса оказалась за пределами крыши. Лишь хватка Мунджо на его рубашке удерживала Чону от неминуемого падения. Глаза опалили непрошенные слёзы, страх и рефлексы спровоцировали Чону вцепиться в последнюю опору в виде руки Мунджо, впиваясь ногтями в бледную кожу. До крови. Да хоть до костей. Широко распахнутые глаза вперились в бесстрастное лицо.        — Что ты творишь?! — ему не было стыдно за визг, вырвавшийся буквально из самой души, он находился на грани жизни и смерти, а отделял его от перехода настоящий дьявол в человеческом обличье. — Псих! Прекрати это! — Чону царапал ледяную руку, пытался подтянуться, забраться обратно, но тщетно, чем больше он брыкался, тем ниже оказывался.        — Тише. Успокойся. Я ведь держу тебя. — отрывистые, короткие предложения, призванны привлечь внимание Чону, заставить его сосредоточиться. Но действовало плохо, Чону буквально сражался за жизнь сейчас. — Чагия, в этом суть. Доверься мне. Разожми руки, и увидишь, что ничего страшного не случится. Я не отпущу тебя. — будто змей искуситель, он упрашивал Чону совершить безумнейший поступок. Тихо и методично нашёптывал, ввергая Чону в первородный ужас, но уж точно не в соблазн.        — Я не настолько идиот! — он брыкался, сопротивлялся, раздирал кожу. Но всё напрасно. Мунджо не шолохнулся, а сам Чону так и не смог восстановить равновесия. Его стопы опасно отрывались от пола, он чувствовал, что ещё немного, и полностью окажется в воздухе. Страшно. Сердце билось прямо в горле. Чону уверен, что со стороны можно было разглядеть его пульсацию прямо в дыхательных путях. — Хватит! Остановись!        — Я остановлюсь, когда ты разожмёшь руки, Чону. — мягко пояснил Мунджо, склонил голову набок, отчего тёмная прядь упала на глаза. — Не паникуй. Отпусти. Тогда ты убедишься, что я не желаю тебе смерти. Доверься мне, мой шедевр.        — Может, смерти ты мне не желаешь, но покалечить явно не против! — истерика подкатывала к горлу. Чону не хотел плакать, несмотря на ужас, через который проходил, он не желал доставлять Мунджо подобное удовольствие, но нервы сдавали, лёгкие отказывали, а горячие слёзы просились наружу. — Я могу выжить после падения. Вдруг это твоя цель? Хочешь сделать меня беспомощным?! — он не выдержит это. Ни секунды больше. Он не сможет. Пожалуйста, хватит.        — Даже если бы я этого добивался, поверь, мне не нужно было бы бросать тебя с крыши. — Мунджо усмехнулся, но безрадостно. Расстраивало, что чагия никак не мог услышать, что Мунджо старался донести, всю глубину его чувств к Чону. — Слишком высок риск потерять тебя навсегда. — проникновенно добавил он, едва различимо, от шума крови в ушах Чону чуть не пропустил финальную фразу, но после сразу разразился новым потоком криков.        — Здесь не такая большая высота! Кто знает, вдруг ты понимаешь, как швырнуть меня таким образом, чтобы я не умер на месте! Ты же врач! — послышался весёлый, правда, немного усталый смешок со стороны Мунджо.        — Я стоматолог, чагия. — любезно напомнил он, не теряя улыбки. Выводы Чону знатно его позабавили. И на грани истерики чагия умудрялся поражать Мунджо.        — Да иди ты к чёрту!        Мунджо снова засмеялся. Открыто, непринуждённо, словно они вели обычную беседу, а не один пытался сбросить с крыши второго, ломая поясницу о перила, пока рука покрывалась глубокими ранами, царапинами. Чону замер от этого звука. И что-то внутри него тоже замерло. Он впился ногтями особенно глубоко, как если бы собирался пустить корни под мертвенно-бледной плотью, и застыл в напряжении, изучая обстановку, ища выходы. Шумное дыхание звучало неприлично громко в воцарившемся молчании. С трудом Чону протолкнул комок, вставший в горле, попробовал оценить безнадёжное положение. Его внимание привлекла шея Мунджо, потом — напряжённая линия челюсти. Тогда он посмотрел на руку, исполосованную красными узорами, исписанную кровоподтёками, синяками и лопнувшими сосудами, что ярко проступали на тонкой, почти прозрачной коже. Помимо доказательств борьбы, Чону заметил вену, выступившую от напряжения. И он снова скользнул взглядом выше, на этот раз ко второй руке, что держалась за перила, нет, сдавливала их до треска, дабы они оба не полетели на свидание со смертью.        А ведь Мунджо держал его одной рукой, используя другую в качестве дополнительной опоры. Одной. Вес взрослого мужчины. Уже несколько бесконечно долгих минут. Он держал его почти непринуждённо, не выдавая лицом дискомфорт, только сбившееся дыхание и напряжение доказывали, что Мунджо не всесилен. Тем не менее он всё равно держал Чону. Откуда в нём такая мощь? Взор поднялся к немного взмокшему лицу, проследил за движением капельки пота, скатившейся по лбу, и сердце Чону пропустило удар. Зловещий. Как те колокола, что он слышал за секунду до того, как Мунджо столкнул его в пропасть. Хаотичные мысли против воли принялись замедляться, затихать, шум в ушах исчез, и Чону снова очутился в объятиях тишины, ветра и очень далёких признаков жизни ночного города. Волосы Мунджо немного развивались, отвлекая Чону, ведь он не способен был оторваться от гипнотизирующего зрелища.        Он преступно красив.        Нельзя было думать о таком. Ни сейчас, ни в любой другой момент. Но Чону не сумел остановить этот процесс и сразу проиграл. Глаза Мунджо не отрывались от него ни на миг, глубокие, чёрные, как бездна ночи над их головами, в которой совсем не разглядеть звёзд. В них Чону ловил собственное отражение и задыхался от волнения. Из мести он ещё глубже впустил ногти в изуродованную конечность, надеясь сломать идеализированный образ Мунджо. А тот лишь улыбнулся. Тепло и ласково, с долей снисхождения. Или милости. Чону беззвучно ахнул от мысли, что пришла в его больную голову:        Мунджо всё-таки был Богом.        Наверное, именно так Чону смотрел бы на Бога, если бы когда-то повстречался с ним. С благоговением, трепетом, страхом. Наверное, так бы и выглядел Бог, разве нет? Возвышающийся, необъятный, непостижимый. Он может быть понимающим, а может покарать. Бог даёт, и он же отбирает. Жизнь Чону находилась в Его руках.        Но на пальцах оседала вполне обычная, алая кровь, и жуткие следы на руке Мунджо не исчезали по желанию. Не уходили и старые шрамы, обнажённые из-за задравшегося рукава. Был ли он Адамом? Первым творением Бога, смертным отражением абсолютного начала? Тогда был ли Чону действительно его Евой, его ребром, плотью и кровью, его частью, его погибелью, протянувшей запретный плод? Почему-то от подобных рассуждений сердце Чону принималось колотиться с удвоенной силой. Он бы хотел разбить Мунджо. Высечь клеймо греха на его спине среди отметин тяжёлой судьбы. Он бы хотел отпечататься на его костях.        Правда в том, что никто из них не Бог, не Адам и не Ева, даже не дьявол. Они просто люди. В одном только Мунджо прав — они отличались от остальных.        А хорошо это или плохо… Уже не играло роли.        Дрожащие пальцы разжались, ногти выскользнули из плоти, руки повисли плетьми. Чону запрокинул голову, на миг скользнув глазами по пустому, бессмысленному небу, зажмурился, сжался, задержал дыхание и приготовился к падению, ветер засвистел в его ушах, он ощутил, как хватка на рубашке ослабла.        — Открой глаза, чагия. — попросил далёкий голос. И Чону подчинился.        Огни. Сеул сиял в ночи, не подозревал о том, что творилось в уединённых жутких районах, вроде того, где догнивал фальшивый рай, по иронии именуемый Эдемом. Чону по прежнему висел над пропастью, удерживаемый Мунджо, его руки безвольно болтались, как и голова, откинутая назад. Перевёрнутое изображение сияющего пейзажа привело Чону в восторг. Как дико, неправильно, но безумно прекрасно. Будто он уже наблюдал из ада за миром вокруг, отражённым в луже из крови. Чону любовался картиной, извращённой его же разумом, и медленно примирялся с тем, что Мунджо ему не соврал. Он не отпустил. Держал крепко, надёжно. Не собирался бросать. Не думал уходить. Это фантастическое мгновение растянулось до невозможности, как будто пульс замер, а мозг доживал последние секунды, в течение которых Чону имел право насладиться завораживающим видом да светом в конце тоннеля.        Вдруг огни расплылись, вытянулись, смазались, когда Чону резким движением потянули наверх. Ноги подвели, подкосились, Мунджо поддержал его, развернул к себе спиной, дабы Чону схватился за перила, а потом обнял, припал к нему, поймал в ловушку, одной рукой поддерживая поперёк груди, а второй накрыв дрожащую ладонь. Только тогда у Чону получилось нормально вдохнуть, голова тут же закружилась с непривычки, воздух пьянил, давил на грудь, кровь резко отхлынула от мозга, что вызвало приступ тошноты, Чону сильнее наклонился вперёд, врезаясь рёбрами в холодный металл, Мунджо двинулся вслед за ним, как продолжение его тела, последний оплот стабильности, баланса. Только он не давал Чону упасть. Только он был рядом. Если задуматься, так было изначально. С первой встречи. Или ещё до неё. Одиночество Чону, разочарование в мире — всё это было создано для Мунджо, сотворено, чтобы потом быть торжественно переданным ему.        Объятия тёплые. Шокирующее открытие. Несмотря на холод пальцев, тело Мунджо горело, буквально пылало тем огнём, что он разглядел в Чону сразу. Взгляд очертил кровавую роспись на предплечье, рисунок, оставленный Чону в борьбе с неотвратимым. Мунджо смертен. Из его ран шла кровь, а кожа источала земное тепло, что попросту не достигало пальцев, но оседало в груди. Промёрзший до костей Чону не мог сопротивляться соблазну прижаться ближе в поисках укрытия от ветра, ночного воздуха, тремора, вызванного выбросом адреналина и вытекающими последствиями. От Мунджо не пахло кровью или металлом, как Чону ожидал. Не было и стойкого запаха чего-то медицинского, вроде антисептика, например. Нос щекотал слабый аромат одеколона. Достаточно острый, но почти выветрившийся. Следовало оттолкнуть его, прервать контакт, ударить и сбежать после того, через что Чону прошёл. А он не двигался. Ловил отголоски дыхания над ухом и продолжал стоять, окутанный странным спокойствием.        Мунджо вовсе не столь спокоен, как думалось Чону. Нет, его охватывала не меньшая волна эмоций. Чагия поверил ему. Отпустил руки и смирился. Конечно, мысленно готовился к худшему, явно ожидал падения, но всё равно выполнил просьбу Мунджо. И как проникновенно он смотрел, не передать словами, под сверкающим тьмой взором снизу вверх Мунджо сам начинал трепетать, и лишь необходимость оставаться сосредоточенным, чтобы не уронить его шедевр, вынуждала творца бороться с порывами. Затем Чону сдался, откинулся назад, обнажая шею, опустил руки. Словно ожившее распятие. Незабываемое величие. Ночь, свет огней, мириады кровавых полос поверх старых шрамов, расслабленное тело, зависшее над пастью смерти. Превосходно. Ослепительно. Рывком Мунджо втянул Чону обратно на крышу, прильнул к нему со спины, обхватил, поглотил. Слияние плоти и души. Огня, что лежал в основе их природы.        Мунджо хотел этого тепла. Человеческого. Того, что принадлежало Чону. Того, что отличалось от прочих. Неконтролируемая жадность просыпалась в Мунджо. Он хотел сломать это провокационно выступающее ребро под его ладонью, острое, обманчиво хрупкое, жаждал забраться под него, влезть в чужую грудную клетку и стать единым целым с хаотичным сердцебиением. Чагия не просто манил его, он пробуждал необузданный голод, что не получалось смирить, сдержать. Вот бы поглотить его, разорвать на части, медленно, без спешки, без суеты, вот бы вкусить тёплую плоть, пахнущую солнцем и пеплом, вот бы съесть его без остатка, живьём, стать с ним единым, вот бы пробраться внутрь, раздвинуть паутину рёбер, дотронуться до грохочущего сердца, сжать в кулаке и прильнуть губами. Не совладав с тёмными мыслями, Мунджо провёл носом по чувствительному месту за ушком, вырвав у Чону поражённый выдох, спустился по шее, остановился у притягательно открытого изгиба плеча, что обнажился от недавней хватки Мунджо, оторвавшей пару пуговиц, после чего ткань очень удачно соскользнула. Губы Мунджо коснулись разгорячённой кожи. Не успел Чону опомниться, проявить хоть какую-то реакцию, как острые зубы впились в шею, прокусывая. Чону задушенно ахнул, не было сил кричать, панически дёрнулся, но боль лишь усилилась, что вынудило прекратить сопротивление. Мунджо упивался ощущением солоноватой кожи. Чагия ещё вкуснее, чем он себе представлял. Безумно тянуло откусить от него кусок, пусть маленький. Жадность Мунджо не знала границ. Потому приходилось устанавливать самостоятельно. Ведь он не собирался своими действиями погубить чагию.        Хотя некоторые порывы невозможно контролировать.        Челюсти разжались не сразу, они скрипели, как шарниры у старой марионетки. Затуманненные глаза Мунджо довольно рассматривали образовавшуюся гематому на изящном изгибе шеи. Он снова приник к ней, наслаждаясь дрожью чагии, но кусать не стал, только прижался губами, сцеловывая выступившие капли крови. Привкус злости и тоски. Именно так и должно быть. Лоб ткнулся в плечо, послышался тяжёлый, сокрушённый выдох, ладонь с груди Чону переместилась на талию, в то время как та, что лежала поверх чужой руки, принялась выводить хаотичные узоры на костяшках.        — Видишь, чагия? Мы неделимы. — срослись костями, органами и кожей. Раны на теле одного — травмы другого, и наоборот. Разные по проявлению и одинаковые в истоке. С глазами, что поглощали любой свет и оставляли только облик второй половины души. — Я никому не позволю убить тебя. И сам тоже никогда тебя не убью. — Чону уже не видел пейзаж перед собой, не слышал ничего, кроме сокровенного признания, что Мунджо выдыхал ему в шею. Весь его мир схлопнулся до маленькой точки, которая в его понимании являлась целой вселенной. Наверное, ему следовало испытывать отвращение, брыкаться и плеваться ядом, однако Чону больше не собирался бежать от правды. Ему не было мерзко. Ни от слов, ни от действий Мунджо, по крайней мере, сейчас, в эти минуты. Горящая боль в шее от животного, голодного укуса прошибла Чону, как разряд тока, но не вызвала желания отпрянуть. Он наслаждался агонией. Как будто его плоть гнила заживо, осквернённая грехом, зато душа очищалась, становилась свободной от мирского, от ненужных рамок. — Ты можешь делать, что захочешь, чагия. Убивать, разрушать, унижать. В отношении меня в том числе. У тебя есть на это право.        — И у тебя тоже, разве нет? — севшим голосом вопрошал Чону. — Ты тоже имеешь право убить меня, раз называешь нас равными.        — Но я не воспользуюсь им. — хмыкнул Мунджо, повернул голову так, чтобы иметь возможность взглянуть на профиль Чону. Восхитительно. С любого ракурса чагия беспободобен. — Ты мой шедевр и смысл существования.        Чону зажмурился до вальса цветных пятен перед сомкнутыми веками. Как ему реагировать на слова Мунджо? Как воспринимать? Они звучали хуже, чем признание в любви. Они пугали сильнее, чем свадебные клятвы. Щёки Чону покраснели не столько от смущения, сколько от лихорадочного ощущения, поработившего его. Шея пульсировала. Мунджо оставил клеймо и на душе, и на физическом сосуде. Чону, в свою очередь, расписал его руку кровью. Ныне это выглядело, как обмен обручальными кольцами, если не интимнее.        — Ты худшее, что случалось со мной. — непослушными губами изрёк Чону, по-прежнему держа глаза закрытыми. Мунджо выдохнул воздух ему в шею, ровно в воспалённую рану, Чону закусил щёку с внутренней стороны до крови, ужасаясь тому, что творилось с его телом. Боль действовала на него нетипичным образом. Она пробуждала жар. — Кошмар во сне и наяву. Я видел тебя всюду, в каждом человеке, в каждой тени. И сегодня не исключение. Я чувствовал твой взгляд на себе, постоянно, на протяжении целого дня. Знаешь, у меня ведь наконец-то появился шанс побыть с Джиын, но наше свидание было испорчено тобой. Она сказала, что я ищу отговорки, что тебя здесь нет, но я знаю, что ты был. — выходит, телефонный разговор некоторое время назад являлся исходом неудачной встречи.        — Мне очень лестно слышать, что ты постоянно думаешь обо мне, чагия. — тон Мунджо выражал слабые искры веселья, почти померкшие, что наталкивало Чону на неприятные выводы. — Но у меня есть работа. И сегодня я целый день провёл в клинике. — кажется Чону перестал дышать. Глаза резко распахнулись, рот приоткрылся, но он не издал ни звука. Мунджо чуть ущипнул чагию за бок, вырывая из оцепенения, после чего кислород вновь хлынул внутрь. — Да, я слежу за тобой, уделяю тебе почти всё своё время, однако мне всё ещё нужно работать. Могу поклясться, что сегодня я тебя не беспокоил. — Мунджо не врал, он вообще прибегал ко лжи только в случаях, где иначе было не извернуться без последствий, с Чону же он обычно старался быть предельно честным. — Ты ничего не брал у госпожи Ом? Вроде того напитка.        — Я не совсем потерял голову. — фыркнул Чону, чуть успокоившись, впрочем, напряжённая складка между его бровями не ушла. — И без того дважды позволил напоить меня этой дрянью, но больше я из её рук ничего не принимал.        — Всё же будь осторожен. Она может незаметно подмешать наркотик в твою еду или напиток. — объятия сделались крепче, Чону почудилось, что Мунджо разозлился. И почему? Разве не он стоял за этим? Вряд ли хозяйка по собственной инициативе его травила, раз Мунджо устанавливал тут правила. — Обычно я использую напиток госпожи Ом для своих проектов. — чистое признание уже не поразило Чону, хотя было здорово услышать прямое подтверждение. С его воспалённым мозгом чёткие, однозначные слова были настоящим спасением. — Я сразу заметил, что твоя психика довольно подвижная, ты очень бурно отреагировал на первый приём наркотика, поэтому я сразу сказал ей уменьшить дозировку. Однако потом я понял, что ты заслуживаешь другого отношения, чагия. Эта дрянь тебя губит, а не раскрывает. Так что, я запретил госпоже Ом мучить тебя наркотиком. Постепенно ты должен вернуться в норму, просто может потребоваться чуть больше времени, чем я надеялся. И мне придётся внимательно присматривать за госпожой Ом.        В ушах Чону раздавался собственный быстрый пульс. Мунджо защищал его. Он был причиной разрушения Чону, но он же вознамерился спасти его. Что ему следовало испытывать по данному поводу? Нет, что он уже испытывал? Не по необходимости, мнимой правильности, а исходя из его истинных переживаний? Взгляд Чону метнулся в сторону, где голова Мунджо по-домашнему устроилась на его плече. Прочитав что-то на его лице, тот ослабил объятия, чем Чон сразу воспользовался, развернулся к Мунджо, откинулся спиной на злополучные перила, что наверняка оставили жуткие следы на пояснице, вскинул подбородок, встречаясь с темнотой напротив, что нависала над ним, скрывала, поглощала и укрывала. Ладонь на талии Чону ощущалась правильно. Нежно, ненавязчиво, как будто она давно срослась с его боком.        И тут он заплакал.        Чистые слёзы скатывались по покрасневшим щекам. Какое же благословение, перед Мунджо рыдал ангел. Чону потянулся к лицу, чтобы смахнуть слёзы, однако Мунджо перехватил руку, переплёл их пальцы замком, что крепче любых земных уз, демонстративно поднял на уровень глаз Чону. Без слов выражал поддержку, обозначал присутствие. И призывал дать себе волю. Чону всхлипнул, свободной ладонью вцепился в одежду на груди Мунджо, грозясь порвать. Невинные слёзы. Мунджо пьянел от них. Его глаза тоже немного горели, потому что они едины в каждом проявлении, эмоции не являлись исключением.        — Что мне делать? — измученно пробормотал Чону.        — Всё, что сделает тебя счастливым, чагия. — с любовью проворковал Мунджо, поднёс сцепленные руки к губам и поцеловал тыльную сторону ладони Чону, затем тонкие пальцы. Изящные, как у настоящего творца. — Я знаю, что ты хочешь избавиться от них, от всех, кто мучает тебя. Я просто знаю это, неважно, что ты пока не готов принять собственные желания. Однако тебе нужно понять, что именно этот шаг дарует тебе счастье.        — Убийство? — Чону спросил это столь тихо, испуганно и тоскливо, что Мунджо не совладал с радостной улыбкой, кивнул. — Я не могу. Не хочу. — залепетал, вновь поддавшись панике, будто Мунджо прямо сейчас вложил ему нож в руки.        — Это нормально, что ты ещё боишься. Я не тороплю тебя. — рука отпустила талию и легла на шею, приласкала выступающий позвонок, притянула, заставив сделать шаг вперёд. — Я мог бы убить их за тебя, если бы ты захотел. Я мог бы поймать их, выставить в линию перед тобой и дать творить с ними всё, что угодно твоей душе. — Мунджо наклонился к нему, зашептал точно в губы, едва задевая, даруя мимолётное тепло. — Я мог бы рассказать тебе любые тонкости, помочь организовать идеальное убийство. — поцелуй в уголок рта, лёгкий, фантомный, от него в животе Чону вспыхнул жар. — А мог бы просто прикрыть тебя, чтобы ты имел возможность полностью отдаться эмоциям, действовать имульсивно. — Мунджо прикусил нижнюю губу Чону, оттянул, но не выпустил кровь, не стал причинять боль. Он расцепил замок из их пальцев лишь для того, чтобы положить руку Чону себе на шею, оказаться ещё ближе.        — Я не буду этого делать. Нет. Ни за что. — Мунджо издал смешок, вновь чуть прильнув своими губами к чужим. Чону не отодвинулся, загипнотизированный им.        — Оттягивай столько, сколько хочешь. Чем дольше ты томишь, тем ярче загоришься. А я буду терпеливо ждать тебя, чагия.        Чону хотел бы верить, что Мунджо первым впился в его губы страстным поцелуем, но нет, именно он впустил ногти в чужую шею, дёрнул на себя и накрыл удивительно мягкие губы Мунджо, сразу прокусывая до крови. Обе руки зарылись в густые волосы, стали перебирать, болезненно оттягивать, царапать. Палец Мунджо надавил на нижнюю челюсть Чону, заставил открыть рот, чтобы тут же ворваться в него языком, выбивая сладкий стон. Это не поцелуй, а поглощение, пожирание, смешение крови на зубах, бесконечные ранки, покрывающие губы. Они прижаты друг к другу, потому что их рёбра — из одного материала, начала. Больно. Остро. Возбуждающе. Притягательно. Вся агрессия Чону выражалась в намерении причинить страдания Мунджо, съесть его заживо, а тоска — в изнывающих стонах, слезах и руках, что не могли отпустить волосы мягкие волосы, так приятно скользившие под пальцами. Мунджо упивался им, вкушал, как вино, как подношение, как шедевр, что невозможно всецело оценить и охватить.        Он любил его. Он обладал им. Он желал его.        И эти чувства взаимны.        — Мы вместе навсегда, чагия. — сказал Мунджо, когда нашёл в себе достаточно воли, чтобы разорвать поцелуй.        — Обещай. — сорванным голосом потребовал Чону. Нуждался в подтверждении, в том, что его не оставят, не бросят, не отвернутся. Пока что в его жизни не было никого, кто был бы с ним рядом всегда и во всём.        — Клянусь.        Этими словами высекая клеймо принадлежности на костях, поставили они завет свой меж собой.        Навеки.