Муза сновидений

      

Вᴏɜʍᴏжᴇн ᴧи ᴋᴏᴧᴧᴀᴨᴄ ʙᴩᴇʍᴇни?

       И ᴄᴋᴏᴧьᴋᴏ дᴏᴧжнᴏ ᴨᴩᴏйᴛи ᴧᴇᴛ, чᴛᴏбы ɜᴀбыᴛь - иᴧи ɜᴀᴨᴏᴧниᴛь - ᴛу ɜияющую ᴨуᴄᴛᴏᴛу ᴄᴏбᴄᴛʙᴇннᴏᴦᴏ ᴄᴇᴩдцᴀ?..

Быᴛь ʍᴏжᴇᴛ, ϶ᴛᴏ ʙᴄᴇᴦᴏ ᴧиɯь ᴄᴛᴩᴀнный ᴨᴩибᴏй ϶ʍᴏций, нᴏ ᴨᴏчᴇʍу ᴏн ᴄᴛᴏᴧь яᴩᴋий, ᴋᴀᴋ ᴨᴩᴇждᴇ?..

Пᴏчᴇʍу дуɯᴀ ᴛᴩᴇбуюᴛ ϶ᴛᴏᴛ ᴧиᴋ - ᴄᴏʙᴇᴩɯᴇнᴄᴛʙᴏ иɜᴦибᴏʙ, уᴛᴏнчённый ʙᴋуᴄ и ᴦᴩᴀцию ɸᴏᴩʍы?..

Вᴄё дᴇᴧᴏ - ʙ уʙᴇᴋᴏʙᴇчиʙᴀнии худᴏжᴇᴄᴛʙᴀ, ᴄᴛиᴧя и… ʍᴏᴇй ʍуɜы.

      Музы, что, как истинная обличительница, топит меня в купели собственных слёз и звериных инстинктов. Что бы я ни совершила — она будет преследовать меня, уничтожать, растаптывать… Ничтожно низко, мучительно больно — но с изысканной каплей изящества. Я бы отдала всё, чтобы воплотить её мысли в явь. Отдала бы душу, тело и сердце – дабы ощутить этот привкус крови и жестокости. Но самым парадоксальным является тот момент, что муза – чиста. Все предубеждения – лишь в моей больной голове. Эта фантазия, эта гнилая, мутная боль в груди. Художник, забытый в грамме алкоголя, – слепой и блудный кот, ищущий кусочек рыбки. Да только, вильнув хвостиком, остаётся её след водной глади. Она неуловимая, своенравная, повелевающая стихией главенства над своими смертными рабами, она – мораль из ничтожности...       А сны?..       Сколько ещё осталось снов на нашем счётчике? И есть ли время на секундного содеяния новой встречи? Она приходит просто так – тогда, когда не ждёшь. Но именно миг ожидаемый в натуре и есть высшая степень наслаждения. Там нет оков, и зависть мыслей. Ты свободный деятель слов. Что просто склонен головой к чертогу памяти и мыслей. Вид её дурманит твоё сознание, а сердце драконит чувства. То, что не с любимым её жизнь, а лишь презренная свобода от чужды человечьей жизни. И, выпив с ней бокал вина, ты навсегда теряешь мысль, вкушая непринуждённость бытия. Моя муза пленит всё – как каждого сатира место грязи. И как бы не хотелось жить, и как бы я не видела ненависти к ней – она приходит снова. Снова. Снова… и снова. Всегда – нежданно.       Поэт, влюбленный в сказку, – лишь челядь её вечных игрищ. И если бы сказали, что Муза – это жизнь, я бы первая стояла у подножья скал, возносясь в её честь. Ведь быть пленённым ею – всё равно, что не видеть яви, живя в фантазиях и сказках.       Так в чём же весь фарс, спросите вы? Всё — лишь в одной истории. В одном человеке, способном перевернуть весь наш мир наизнанку.       И об этом — история проста…

🙤 · ┈┈┈┈┈┈ · ꕥ · ┈┈┈┈┈┈ · 🙦

      Прошло восемь лет с той самой последней встречи. Тогда мы были близки — близки до такой степени, что в одно мгновение ощущалось и любовь, и похоть, и ненависть, и принятие; и отстранённость, и болезненная ненужность. Муза была любовью не просто на духовном уровне – она была человеком во плоти. Да, вы не ослышались: живой кусок плоти с чувствами стал моей музой. Ха! Это и прискорбно, и, в каком-то смысле, гуманно.       Но…       Разве сердцу возможно отказать или дать пинка?! Оно само любило жизнь и краски красоты. Разве же разум способен здраво мыслить, когда ничтожно плывёт в спирте? Но тем не менее он предал принцип: табу на чувства, запрет на силу – снят, осталась лишь открытость к эмпатии. Топя мысли в оковах вдохновения, я лишь позабыла, что значить жизнь. Что такое преследовать идеи, воображение, и новый мир – был поистине волшебным, чем обуздать эмоции тех людей, которые не пленяют — не восхищают — своими обыденными, приземлёнными потребностями и удовлетворениями.       Серость.       Самое беспечное – навсегда остаться в возведённом городе фантазий. Да… одиночество присуще мыслям; и этот городок фантазий рушиться, как карточные домики, покрываясь мглой потаённой обиды. Но имею ли я право на обиду? Могу ли я злиться на неё, зная, что ничего нам не было присуще в настоящем? Очевидно: имею право на гнев и на власть – право силой отнять и, больно пленив, возложить на неё мои ожидания так, как она когда-то возлагала свои на меня.       Но самое тяжкое – это время, которое расставило совсем другие приоритеты. Когда в последний раз мне доводилось лицезреть её лик? Год? Три? Шесть? Я не знаю: время — великий и щедрый, но вместе с тем — самый драгоценный ресурс. Живёшь в нём, как белка в колесе, и чтобы дни не перетекали один в другой, приходится менять тактику бега, переставлять препятствия, лишь бы хоть как-то разбавить серость бытия. Каждый ничтожный день теряет смысл прошлого и живёт лишь одним сегодняшним. Даже если бы существовал необитаемый остров со всеми благами, я бы без раздумий уехала прочь, дабы не видеть людей. Никогда бы не подумала, что в свои двадцать шесть смогу столь яро абстрагироваться от окружающего мира, теряясь в своём эскапизме.       Смешно, наверное, что некогда я с душой бежала в тот мир сказок, возведённый в моей больной головушке. Теперь же реальность кажется не столь худой — приземлённой и, увы, унылой. А всё–таки сегодня, я думаю, моё сознание сыграло со мной злу шутку: четыре спокойных, размеренных года рухнули одними ночными сутками. Меня покинула она — брошена, убита; ночные истерики, слёзы, отторжения — всё это не желало мириться со мной. Я стала зависима — зависима, словно от эфемерного допинга, не хуже ЛСД. Тяжело быть новатором без вдохновения, без того последнего огня, который когда-то покинул меня.       Но разве я заслужила испытать второе дежавю этой амбивалентности? Вырвавшись из попыток отдалиться, в поисках новой музы, любимого человека, я обнаружила: она нашла меня и снова пленила – убивая выстроенную выдержку и самоконтроль. Брошенная однажды, я научилась держать холодную паузу, не поддаваться эмоциям. Теперь я — иная версия себя: совершенно новая, расчётливая и непринуждённая. От веселой и скромной девчушки остался лишь взгляд – те же яркие зелено-карие глаза. Во мне сидит жёсткая и злая стерва–бунтарка, которую я так в себе отлично взращиваю. И да, как ни крути, любая стерва – это та девушка, что познала тернистую боль и унижение своих чувств; только в моей практике, кажется, я самостоятельно её холю и лелею.       Иногда сердце стучит так, словно отдаёт отчёт перед чувствам. Неужели нельзя просто перестать драматизировать, и, наконец, прислушаться к тем самым здравым советам, что гулко отдаются в мозговой коробке? Хотя, признаться, мозг давно покинул чат, теряясь в воспоминаниях об образе моей настоящей леди. Но, если быть честной… Сколько в действительности, скажите, минуло времени с нашей последней встречи? Я ведь и позабыла эти черты лица – то строгое одеяние, ту сладкую, медоточивую речь. Порой я ощущаю себя, как в тумане, а иной раз и вовсе не помню, как могла оказаться в тех или иных обстоятельствах.       Впрочем, обстоятельства эти подчас абсурдны — как, например, моё бессмысленное таращенье на табличку кабинета директора собственной школы. Лучше не спрашивайте, каким ветром меня туда занесло — сама не рада. Однако, по иронии судьбы, я здесь частый гость особого назначения. — Добрый день, Майра Хайдаровна, – моё приветствие прозвучало хуже дохлой кошки, брошенной на обочину дороги. Увы, будем надеяться, она и сама не слишком рада меня видеть. — Ева Александровна? – сдвинув тёмные, чётко очерченные брови, нахмурилась брюнетка с выразительными чертами западно–тюркской красоты. — У нас год – как за три, не так ли? — Как саркастично, – мои глаза подались в закат. — Я не менее вашего «рада» снова оказаться в этих стенах. — Ха, – коротко хмыкнула Майра, прикусывая губу; её взгляд на мгновение задержался на мне. Однако, как истинная доброжелательная и традиционно воспитанная казашка, она шагнула вперёд и обняла меня — по негласному этикету уважения и приветствия. Её объятия были тёплыми, но в этом жесте чувствовалось лёгкое напряжение, как будто оно скрывало внутреннее раздражение. — Всего пару месяцев, и мы снова разойдёмся по своим должностям и восвояси. Надеюсь, тебе уже передали новое постановление на этот год и последние новости? — Оу-у… нет, – мой наигранный тон сдал меня с потрохами, выдавая весь спектр безразличия к этому месту и его формальной суете. — Ну? — протянула я, изображая заинтересованность, которой не было. — Вот как… власть переменилась, моя дорогая, – протянула она с едва заметной усмешкой, хлопнув в ладони. И, словно по мановению волшебства, в дверь вошла статная и по виду властная женщина. В её карих глазах играла едва уловимая нотка гордыни, смешанной с самодовольной эгоцентричностью. Её этот офисный костюм–тройка в обтяжку так и говорил: «О, посмотрите на меня, сучки!» — Знакомься, — произнесла Майра, — это нов… — Гульнур Рустемовна, – отчеканила крашеная блондинка с аккуратным каре, протягивая руку с деланой учтивостью. — Я новый директор вашей школы. — А старый, стало быть, совсем не в кондиции? – подстегнула я, получив мгновенный толчок в бок от Майрам. — Блин… Что за цирк? — Увы, – с наигранным сожалением протянула Гульнур, чуть приподняв подбородок, — распоряжение пришло с гороно. Я являюсь незаменимым областным директором по региональным школам. Всё это – часть реформы: покончить, наконец, с коррупцией и самоуправством неблагополучно-наглых директоров. — Как на зло... – тяжёлый выдох сорвался с моих губ, отдаваясь в тишине кабинета. Но и тут рассуждения были бы неуместны – закон суров, а приказ есть приказ. Я лишь устало опустила плечи и выдавила: — Что же будет впредь?.. — Об этом тебе поведает новый директор, – тепло улыбнулась Майра Хайдаровна, метнув взгляд, в котором осталось лишь негодование случивших событий. — А мне пора, водитель уже ждёт.       Майрам Хайдаровна настолько быстро собрала свои вещи и папки, что её след давно простыл, мелькнув в окне последним силуэте. — Буржуйка хренова, – прошипела я себе под нос, глядя на закрытую дверь, за которой осталась её выхолощенная уверенность и шелест казённой власти, — так и посмела всех нас кинуть…       Я подняла взгляд на Гульнур Рустемовну. Она стояла у окна, словно мраморная статуя с золотыми жилами тщеславия. Её безупречный маникюр постукивал по подоконнику — ритмично, отбивая такт придуманной мелодии. — Привыкайте, Ева Александровна, – произнесла она, не оборачиваясь. — Время перемен требует жертв. Старое умирает, новое рождается – пусть и в тяжбаностных усилиях. — О да, – усмехнулась я сухо, — и каждый раз рождается одно и то же чудовище, только с новой прической и подписью внизу приказа. Как прозаично…       Гульнур обернулась. На её губах заиграла ледяная улыбка.        — Осторожнее, – сказала она тихо, но в этом шепоте звенело ехидство. — В нашем мире даже слова могут стоить вам карьеры. — Очень сомневаюсь, – отозвалась я с холодной вежливостью, — как бы ваши завуалированные угрозы ни старались звучать внушительно, в них слишком много дешёвого манипулятивного налёта. Я работаю с вами последний год, и, смею надеяться, наши пути больше не пересекутся в пределах моей профессиональной деятельности. — Но всё же вы проработали здесь три года, – мягко напомнила она, играя голосом, как кошка, забавляющаяся с добычей. — Плюс-минус – в зависимости от нужности и вашего так называемого экстерната. Не устали от вечных противоречий? — Если бы я знала заранее, чем обернётся для меня первая производственная практика и контракт в две стороны, я бы никогда не ступила на порог этой треклятой школы. — М-да уж… – протянула директриса с язвительной улыбкой, позволив себе рассмотреть меня взглядом, полным ленивого превосходства. — Честно признаться, я смотрела ваше досье за школьный период и, меня удивляет, как такие, скажем… ленивые ученики достигли такого верха в своей профессиональной деятельности?! — Ну вы же, как-то, смогли сделать из этой школы настоящую утилиту совершенства. А значит, у вас есть определённые связи и целеустремлённость. — Не ваше дело лезть в мою личную жизнь.       Она вздёрнула носик к вверху и скрестили руки на груди. Только было ли в этих словах что-то цепляющее? Впрочем, даже это не помешало мои щёки предательски порозоветь. Директор лишь чуть прищурилась, с насмешкой отмечая мою заминку, словно я – не коллега, а ученица, пойманная на неприличной мысли.        — Заметьте, вы сами себя упрекнули в нелегальности, – кривая улыбку не заставила себя долго ждать, теша пошлые мысли о развратной директрисы школы. — Теперь ясно, каким трудом всё это зарабатывалось. — В вашем голосе, Ева, не было интонаций делового разговора, - холодно произнесла она, опустив взгляд в пол. Каблуки, до того раздражающе клацавшие по плитке, наконец стихли у её стола. — Знаете, с такими «смелыми шуточками» и свободолюбием слова делает из вас крайне некомпетентного специалиста. — Не говорите того, в чём не разбираетесь, уважаемый директор. Я здесь лишь постольку, поскольку велит мой контракт. А вот вы – вы здесь первый год, и, изучив базу, да поспрашивая мнение у прочих обо мне, уже Вы успели проявить себя как, мягко говоря, некомпетентный управленец. На моём счету — множество исследований и статей, опубликованных в научных журналах, а также степень ещё незащищённого доцента наук. — Вы – ассоциированный профессор? — Пока нет, – спокойно ответила я, — но степень PhD уже не за горами. И, насколько мне известно, не все преподаватели здесь могут похвастаться даже элементарной квалификацией. Так что возразить моей «острости языка» и свободе мнений Вы, к сожалению, бессильны. Я — контрактник, а ваша обязанность, насколько мне ведомо, — лишь принять и молчать. Вы нуждаетесь во мне, но никак не я.       Новая директриса приняла правила игры и недовольно скривилась. Она слишком хорошо понимала: контракты подобного рода всегда лишали власти, особенно если зависели напрямую от высококвалифицированных учебных заведений. Мой уход грозил обернуться для неё выговором – официальным, унизительным, и, что хуже всего, публичным или вовсе отстранением от должности. — С этого года, – наконец произнесла она, собравшись, — и, благодаря моему личному прошению у председателя совета, – надела очки с толстыми, безвкусными оправами, от которых её лицо тут же постарело лет на пять, — каждый экстернат обязан проходить дневной инструктаж и отчитываться в специальном журнале, подписанном главным инструктором-смотрителем. — Пф–ф… – моё тяжелое негодование отяжеляли мои же плечи. — Я тут последний год, неужели нельзя сделать мини–исключение? Тем более, моя репутация в этих стенах-ужаса куда приличнее, чем у большинства ваших новобранцев и начинающих педагогов. — Наши педагоги начальных и старших классов – это подготовленные и закалённые профессионалы, - холодно отчеканила директриса. И как назло, за моей спиной, прямо за дверью, раздались топот, визги и истеричный детский смех – как по сценарию смели опозорить сейчас женщину. — Или капралы из армии северного флота, которые по любой не понятной ситуации могли открыть огонь, да?! Надеюсь, у вас есть оружие на такой случай? — Очень “смешно”, Ева Александровна, – эти узкие закатывающиеся глаза напоминали советских пупсов «Блайз», тех самых, что вечно устрашали своими полуоткрытыми глазами. — Вот ваша папка с документацией на предстоящие месяцы работы и обходной лист. После окончания дневного инструктажа обучения, будьте любезны сдать его секретарю. И — не смейте халтурить. — Не бойтесь, – ответила я с хищной полуулыбкой. — Свою работу я выполняю на все двести процентов. Всего доброго, директор.       Я вышла из кабинета директора, едва подавив внутреннее отвращение, перемешанное с хронической усталостью от бесконечных этикетов, циркуляров и выморочных формальностей. Воздух в коридоре, наполненный запахом дешёвой парфюмерии, мела и детской неуёмности, казался на мгновение другим – как будто глуше, как будто плотнее, как будто с примесью воспоминаний, которые я клятвенно обещала себе больше не вызывать.       Школьный вестибюль перед разветвлёнными лестницами бурлил голосами учащихся: кто-то спешил на обед, кто-то щебетал в наушник, кто-то высмеивал очередных ребят на доске почёта отличников, а кто-то торопливо листал тетрадь на ходу — всё было подчинено хаосу обыденности.       И всё бы ничего… если бы не она.       Я не заметила сразу. Скорее, почувствовала. Как порыв ветра, как дуновение, как наэлектризованный воздух перед грозой. Сердце чуть вздрогнуло прежде, чем глаза успели зафиксировать силуэт, - это искусное наваждение и шёпоток: ну же, обернись.              Натали.              Она стояла в отдалении, возле площадки у развилки лестниц, недалеко от витражного окна, словно специально вмонтированная в декор этого интерьера: строгая, уверенная, и как всегда с той самой спиной, которая когда-то принимала мои поцелуи и шепоты, а то и даже гневные взоры. Прошло много времени, а она всё такая же в не менее своём утончённом стиле. Рыжие, даже с красной волосы, манящие взгляды платье, чёрный капрон, скользящий по её ножкам и эти каблуки.       Словно ничего не произошло. Словно не было лет. Словно не было изгнания.       И тут меня пробила дрожь, пелена старых фрагментов жизни:        Инᴏᴦдᴀ я ʙижу ᴇё нᴀ ᴧᴇᴄᴛничных ᴨᴩᴏᴧёᴛᴀх. Сᴧиɯᴋᴏʍ ʍиʍᴏᴧёᴛнᴏ, чᴛᴏбы ᴨᴏʙᴇᴩиᴛь, ᴄᴧиɯᴋᴏʍ ᴏᴛчёᴛᴧиʙᴏ, чᴛᴏбы ɜᴀбыᴛь. Пᴀᴧьцы ᴄᴛиᴄᴋиʙᴀюᴛ ᴨᴇᴩиᴧᴀ, будᴛᴏ ϶ᴛᴏ нᴇ ᴏни, ᴀ ᴇё бёдᴩᴀ. Онᴀ ᴨᴩᴏхᴏдиᴛ ʍиʍᴏ, ᴀ я – нᴇ дыɯу. Зᴀчᴇʍ? Вᴄё ᴩᴀʙнᴏ ʙᴏɜдухᴀ ʙ нᴇй бᴏᴧьɯᴇ, чᴇʍ ʙ ϶ᴛих ᴄᴛᴇнᴀх. Её ᴨᴀᴩɸюʍ…

Сниᴧᴏᴄь, чᴛᴏ я ɜᴀхᴏжу ʙ учиᴛᴇᴧьᴄᴋую, и ᴏнᴀ ᴄидиᴛ, ᴨᴏᴋᴩучиʙᴀя ʍᴏю ᴨᴀчᴋу нᴀчᴀᴛых ᴄиᴦᴀᴩᴇᴛ, ᴨᴩᴏбуя нᴀ ʙᴋуᴄ. Тᴀ жᴇ ʍᴀᴩᴋᴀ, ᴛᴏᴛ жᴇ ᴨᴩиʙᴋуᴄ, - ᴛᴏ, чᴛᴏ ʍᴏᴦᴧᴏ ᴨᴏʍниᴛь ᴏбᴏ ʍнᴇ ʙ ᴇё ʍыᴄᴧях. Онᴀ нᴇ ᴦᴏʙᴏᴩиᴛ. Тᴏᴧьᴋᴏ ᴄʍᴏᴛᴩиᴛ. Я – ᴄᴛᴏю. Мы иᴦᴩᴀᴇʍ ʙ ϶ᴛу ду϶ᴧь ᴦᴧᴀɜᴀʍи, ᴨᴏᴋᴀ ʍиᴩ ʙᴏᴋᴩуᴦ нᴇ ᴩуɯиᴛᴄя. Пᴏᴛᴏʍу чᴛᴏ ᴛᴏᴧьᴋᴏ ʍы ᴏᴄᴛᴀᴧиᴄь. Чᴛᴏ ᴛᴀ нᴇнᴀʙиᴄᴛь, ᴋᴏᴛᴏᴩᴀя ᴨыᴛᴀᴇᴛᴄя ᴧюбиᴛь. Кᴀᴋ ᴛᴏᴦдᴀ, ʙ ᴛᴏʍ чᴇᴩᴛᴏʙᴏʍ ᴋᴀбинᴇᴛᴇ, ᴋᴏᴦдᴀ ʙᴨᴇᴩʙыᴇ ᴄᴏᴨᴩиᴋᴏᴄнуᴧиᴄь…

Ты ʍᴇня ᴩᴀɜᴦᴧядыʙᴀᴧᴀ. Дᴏ ᴋᴏᴄᴛᴇй. Я чуʙᴄᴛʙᴏʙᴀᴧᴀ ϶ᴛᴏ ᴋᴏжᴇй. Кᴀᴋ будᴛᴏ ᴛы ɜнᴀᴧᴀ, ᴋᴏᴦдᴀ я дуʍᴀᴧᴀ ᴏ ᴛᴇбᴇ, и нᴀᴩᴏчнᴏ ʙхᴏдиᴧᴀ ᴛудᴀ, ᴦдᴇ нᴇᴨᴩᴇʍᴇннᴏ ᴇᴄᴛь я. Оᴛдᴀʙᴀᴧᴀ ᴛᴇᴛᴩᴀдь. Сʍᴏᴛᴩᴇᴧᴀ ʙ ᴏᴋнᴏ. Знᴀᴧᴀ, чᴛᴏ я нᴇ ʍᴏᴦу – и ϶ᴛиʍ ʙᴧᴀдᴇᴧᴀ. Я бы ᴨᴩᴏдᴀᴧᴀ ᴄᴇбя ɜᴀ ᴏдну нᴏчь ʙ жиɜни, иᴧи ʙ ᴛʙᴏёʍ ᴄнᴇ. Тᴏᴛ, ᴦдᴇ ᴛы нᴇ ухᴏдиɯь.

Мы ᴨᴇᴩᴇᴄᴇᴋᴧиᴄь ʙɜᴦᴧядᴏʍ ʙ ᴋᴏᴩидᴏᴩᴇ. Онᴀ ᴋиʙнуᴧᴀ. Я ᴛᴏжᴇ. Хᴏᴧᴏднᴏ. Будничнᴏ. Будᴛᴏ нᴇ ᴛᴩᴀхᴀᴧи дᴩуᴦ дᴩуᴦᴀ ʙ ᴋᴀбинᴇᴛᴇ ᴩуᴄᴄᴋᴏᴦᴏ и ᴧиᴛᴇᴩᴀᴛуᴩы, чᴛᴏ и ʙᴏʙᴄᴇ быᴧ нʙᴨ–ᴇɯный, ʙ дᴇᴄяᴛᴏʍ ᴋᴧᴀᴄᴄᴇ. Будᴛᴏ нᴇ ᴏᴄᴛᴀʙᴧяᴧи ᴄᴧᴇдᴏʙ ɜубᴏʙ нᴀ ᴨᴧᴇчᴀх. Будᴛᴏ нᴇ ᴨᴧᴀᴋᴀᴧи, ɜᴀдыхᴀяᴄь ᴏᴛ ʙɜᴀиʍнᴏй нᴇнᴀʙиᴄᴛи и жᴇᴧᴀния. Пᴏняᴛыᴇ ᴛᴏᴧьᴋᴏ ʍᴏᴧчᴀниᴇʍ…

Я ᴄʍᴏᴛᴩю нᴀ ᴛᴇбя ᴋᴀᴋ нᴀ ʍуɜᴇйный ϶ᴋᴄᴨᴏнᴀᴛ. Кᴩᴀᴄиʙый, нᴇдᴏᴄᴛуᴨный, бᴇᴄᴄʍыᴄᴧᴇннᴏ нᴀᴄᴛᴏящий. Ты жиʙᴀ – и ʙ ϶ᴛᴏʍ ʍᴏя ᴛᴩᴀᴦᴇдия. Пᴏᴛᴏʍу чᴛᴏ ᴨᴏᴋᴀ ᴛы ᴇᴄᴛь, ʍнᴇ нᴇ уйᴛи. Ты – яᴋᴏᴩь, иɜ-ɜᴀ ᴋᴏᴛᴏᴩᴏᴦᴏ я ᴛᴏну. Я нᴇ ʙᴄᴨᴏʍинᴀю ᴛᴇбя. Я жиʙу ʙ ᴛᴇбᴇ. И ᴛы ᴏб ϶ᴛᴏʍ ɜнᴀᴇɯь       И словно… словно не было меня — ночами сидящей в её пустом кабинете на краю бывалых моих стажировок, в одиночестве, в молчании, со стаканом воды и воспоминаниями, как мы целовались здесь... в этих же стенах, под звёздным небом за окном, когда я ещё была её ученицей, а она – моей самой страшной, сладкой и запретной истиной.       Натали меня не увидела. Или сделала вид. Впрочем, мастерство избегания она довела до искусства.       В прошлую стажировку – отпуск.       В следующую — больничный.       Намеренные исчезновения, череда пустых кабинетов и гулких коридоров, по которым я металась без ответа, в поисках незримого контакта.       Каждое её отсутствие ощущалось, как чётко выверенный плевок в мою сторону, беззвучный, но обжигающий. И всё же, как бы сильно я ни злилась – злость проигрывала.       Проигрывала я и воспоминаниям. Я помнила, как возвращалась сюда ночью, обволакиваемая темнотой и желанием. Дежурила в коридорах, во время ночного обхода по этажам. Как сидела в её кожаном кресле в том самом же кабинете, босиком, обняв колени, вглядываясь в даль городских огней за окном. Как пыталась выковырять из себя её голос, её шепот, её дыхание, оставленное на моей шее. Как вспоминала наш первый поцелуй – беззвучный, на пределе, между страхом и помутнением. Как молча прижималась лбом к холодному стеклу, не зная, плачу ли я от боли, или от того, что всё ещё возможно люблю.       И вот она – не во сне, не в образе, не в словах. Она – здесь.       Тонкий профиль, знакомый до боли изгиб шеи, аккуратно подобранные волосы, жест – поправить рукав, и этот холодный, властный взгляд, окинувший пространство мимо меня, но точно попадающий на своих коллег и скорые шёпотки сплетен... Ты не видишь меня.              Мир вокруг продолжал двигаться. Дети смеялись, педагоги жестикулировали, мимо прошёл какой-то физрук в свитшоте с надписью "Team". Но я – застыла. Словно была снова в том времени, где каждая её улыбка – благословение, каждый её отказ – приговор. И каждая лекция внутри моих мыслей – наказание.       Я не знаю, сколько длился этот момент. Пять секунд? Десять? Может, всю мою жизнь.       Я не подошла. Не крикнула. Не сорвалась. Я просто стояла, наблюдая, как она исчезает в потоке школьного движения – будто кадр, вырезанный из фильма, который никто не досмотрел, но каждый выверил концовку.       Мир вокруг взорвался: кто-то заорал, кто-то упал, кто-то смеялся в истерике подростковой глупости. Я не уловила движения – только вспышку боли под лопаткой, когда чей-то локоть небрежно задел позвоночник, будто выстрел наотмашь. От боли потемнело в глазах. — Эй! – выдохнула, но уже было поздно. Школьник в спортивной форме, не извинившись, пронёсся дальше, растворяясь в хаосе толпы.       Я повернулась, но её уже не было.       Пустота.       Я почти вбежала в учительскую, не замечая лиц и фраз. Метнулась к шкафчику – персональному, с криво наклеенной бумажкой: Ева А. Дрожащими руками сунула внутрь папку, и только когда захлопнула металлическую дверцу, поняла – дыхание сбито. Стук в груди – будто кто-то внутри ломал мебель. В висках ныло, но не от физической боли.       От опустошения.       Господи, за что…       Шум коридоров был разным, но самым несносным мне казались – это здешние серые модерн–стены. Они имели свойство поглощения и, кажется, будто ты находишься в бассейне, где-то глубоко... один... будто это сюрреализм... чувство странной волны будто толкает тебя вверх и жестоко метает вправо, а затем в лево.       Но ничего не поделать, нужно идти в этот хаос. Сунув руки в карманы, я хотела выйти обратно в коридор, чтобы хоть немного пройтись, успокоиться – но не сделала и двух шагов, как дверь в учительскую открылась в обратную сторону, чтобы войти… — Кто не закрыл двери и оставил ключи в замке?! – раздражённый голос, знакомый до дрожи в коленях.       Наталия.       Я резко осеклась.       Она остановилась, замерла в проёме, как будто не ожидала, что кто-то всё ещё здесь. В руках у неё – мои ключи. Мой брелок с латунным знаком бесконечности. Те самые, которые я сама подарила себе в день, когда решила, что больше не буду по ней страдать.        — …Ты, – сказала она просто. — Я… – отозвалась я хрипло.       Тишина.       Обе стояли в проёме учительской, как дуры: ей принадлежал тьма коридоров за спиной, мне – свет. В этот момент всё, что мы когда-либо не договорили, стояло между нами как плотная, липкая тишина, - неловкость. Этот момент икс настал – встреча сквозь долгое бегство.        — Забыла ключи, – сказала она, подходя ближе. — Спасибо, – я протянула руку, но она не отдала.       Её взгляд зацепился за мою руку, за запястье, за пальцы, которые дрожали. Потом поднялся выше.       На мои глаза.       Достаточно одного взгляда, чтобы снова сбить меня с ног. Она медленно, с пугающим хладнокровием, положила ключи мне на ладонь, но не отняла руки. Наши пальцы соприкоснулись, и этого касания было достаточно, чтобы во мне снова вспыхнуло всё – обида, вожделение, воспоминания, ярость.       Мы стояли так, почти вплотную, дыхание в дыхание. И весь технический шум учительской, весь гул коридора, вся система — исчезли. Остались только две женщины с неуместным, неконтролируемым, грязным прошлым. И с жаждой, которую не смогли задавить ни годы, ни гордость, ни логика. — Вы так решили меня съесть своим взглядом, Ева Александровна? – усмехнулась она, обошла меня и едва провела своими изящными пальцами по плечу. — Я вроде не призрак, однако не услышала с ваших уст слов тёплого приветствия. — Мне кажется, о моём приезде известно всем, в особенность вам, – безнравственно ответила я. — Дата моего приезда сюда был объявлена за неделю ранее, и, увы, не как ранее за месяц. — И? Экстернаты приезжают каждый месяц, поди не охота забивать голову их графиками приездов, своей работы навалом. — Однако чудесным образом избегали нашу встречу три года подряд, совпадение? Не думаю. — Не думала, что вы вернётесь, – сказала Натали, глядя на меня с вызовом, будто пыталась этим уничтожить собственное смятение. — Я и сама не думала, – тихо ответила. — Но судьба любит старые адреса.       Она поставила кружку на подоконник и шагнула ближе. Расстояние между нами стало неприлично коротким. Я ощутила тепло её тела, лёгкое движение воздуха, запах кофе, смешанный с её цветочным парфюмом. — Ты изменилась, – произнесла Наталия с тем же спокойствием, в котором всегда прятался огонь. — Стала холоднее во взгляде. Крепкая спина… Но всё так же с быстро вздымающейся грудью. — А вы – остались прежней, – сказала я, делая шаг назад. — Всё так же умеете входить в жизнь, когда уже поздно и не нужно.       Она улыбнулась – едва, почти призрачно. — Поздно? Возможно. Но не напрасно.       И в этот момент я поняла - всё только начинается. Мой пульс бился в висках, воздух вокруг стал плотным, вязким. Где-то вдалеке звенел школьный звонок, но здесь, в этом крошечном пространстве между нами, не существовало ничего, кроме неё. Её алая помада и то, как искусно она прикусывает нижнюю губу в своих самонадеянных и порой отстранённых мыслях, – очередная провокация или такой способ смочить губы распределив на ней помаду?! Как ровно то, как пройдя мимо меня – коснулась моего плеча, волос. — Ева? – отозвал чей-то голос, резко выдернувший меня из плотного облака задумчивых, почти томных мыслей. — Вы хорошо себя чувствуете? — А-а?.. – я обернулась, щурясь и прикрывая глаза от неестественной яркости учительской. — Что такое?       Когда она успела сбежать? И сколько я простояла так в своих мыслях?! — Все на обеде, вроде и… не ожидала тебя здесь увидеть. Думала, свидимся за обеденным столом. Зашла журнал оставить, а тут ты. Я испугалась невзначай, – не в понятках стояла какое–то время коллега.       Было бы смешно, если бы не было так грустно: твой бывший преподаватель и классный руководитель, знавшая тебя беспомощной школьницей, на секунду забывает, что ты теперь её полноправный коллега — и тут же резко меняется в лице, словно перещёлкнув внутренний тумблер. — Ты уже здесь?! – выпалила она, приоткрыв рот от удивления, и тут же, не дав мне и шагу отступить, кинулась в объятия. — Я думала, мы увидимся только перед Новым годом… ну, как обычно. — Ха… – выдавила я, выбравшись из её искренне тискающих объятий. — Я тоже рада вас видеть. Но, как видите, пришлось приехать чуть раньше. — Это получается.. ты на сколько у нас? — Это мой последний экстернат. После я остаюсь работать в институте. Так что работать мне с вами до самой весны. — Что?! Тебе не предложили работу здесь? – удивилась математик. — Я бы и не согласилась… увы, есть основания, – тяжело вдохнула я и немного осеклась, смотря на входную дверь, где только недавно стояла Натали. — Но тем не менее… вы же знаете, что всегда можете мне позвонить. Не так ли, Инна Петровна? — Да, да… – улыбнулась она и коротко кивнула. — У нас с тобой ещё будет время обсудить какого твои новые реализации и дальнейшие планы. — Разумеется! – почти воодушевлённо откликнулась я. В конце концов, Инна Петровна всегда была тем редким сочетанием собеседника и понимающего человека — почти божества педагогики. — Ну что ж… пойдём обедать? А там — за работу.       Ожидая, пока главная повариха раздаст своим помощницам отрывистые приказания о новой порции для меня, я поневоле погрузилась в зыбкую теплоту юношеских воспоминаний. А ведь тогда, как и сейчас, тётя Ира была настоящим живчиком – подвижной, светлой душой в теле внушительной, почти монументальной женщины. Она умела угодить каждому и никогда не походила на стереотипную вредную школьную повариху; её, напротив, боготворили. Её воздушные круассаны, с большим количеством сгущёнки, слойки с сахаром, фирменные слоёные сосисочки в тесте – и самая хитрожопая подпольная схема сладостей, скрытая в тайне от администрации школы... Всё это, когда-то казавшееся вечным, поблекло вместе с годами и седыми прядями в волосах тётушки Ирины. Время никого не щадит бесследно, не правда ли?       Если бы кто-либо увидел меня со стороны, мог бы решить, что я поддалась сентиментальной хандре, даже не подозревая, насколько драгоценны мои чувства к прошлому. Драгоценны по–своему и родному – так же, как и та самая шоколадка, что казалась в детстве неотъемлемым лакомством, а теперь лишь вредилкой с липкой нугой цепляющейся между зубов. Безудержно неотъемлемы… как и рука, что вдруг по–собственнически обхватила мою талию, неторопливо вырисовывая на ней незамысловатые поползновения. Но обернуться мне также не удалось, чувствуя крепкий женский стан позади себя и уловив в воздухе знакомую, дерзкую ноту её парфюма. Тёплое дыхание осталось на моей шеи, и казалось, я прочувствовала, как спина пробирает противная, холодная, нервная дрожь. — Думаю, я никого не смущу, если влезу без очереди, – почти с придыханием прошептала Наталья, которая коварно умела плести незамысловатые интриги и вести двойную игру. — Не напрягайся. — Уберите руки, пожалуйста, - мне пришлось сказать это на всеобщее вооружение, чуть–чуть погромче. Ведь помимо нас, рядом стояли дети, бросающие на нас косые, почти презрительные взгляды. — А то кто-нибудь подумает, что вы заказывали куда не аппетитные булочки с корицей. — Жаль… очень жаль… - шепнула и пошло прикусив губу, Наталья прошлась своим ледяным серым взглядом по-моему телу, после чего резко отвернулась к раздаче. — Ир, мне как всегда, пожалуйста. — Конечно, Наталья Викторовна! Я давно уже вас жду, – завопила радостно повариха, грузно огибая кухню. — Йогурт остался только с клубникой, пойдёт? — Клубника, – шатенка вновь обернулась ко мне, будто пыталась связать свои мысли, но лишний раз вызвала раздражение своей легкомысленностью. — Да, я определённо беру этот йогурт. — Ев, забирай свой заказ! – тётя Ира, грузно плюхнулась на свой стул, протянула мне поднос с обедом, одновременно вручая второй поднос Наталье. — Приятного аппетита, дамы. — Спасибо! – звонко бросила преподавательница, будто обращаясь не только к нам, но и к вечно нетерпеливым детям, толпящимся в очереди. — «Спасибо» в карман не положишь и в чай не нальёшь, – колкость сорвалась с моих уст сама собой, почти рефлекторно. В моё время подобное каралось осуждением и откровенным неуважением, когда преподаватель позволял себе злоупотреблять полномочиями.       Оставив раздражение в прошлом и усевшись за стол среди коллег, я наконец могла насладиться обедом. Мягко говоря, моё возвращение на этот год вызвало бурю эмоций в педагогическом составе: они умудрялись сперва переругаться между собой, а уже потом — вспомнить, что хотели спросить, как мои дела или чем я занимаюсь «вне работы». Но нашлись и те, кто, обладая крупицей разума и такта, лишь подмигивали мне, давая возможность спокойно доесть уже остывшую еду.        До поры до времени. Пока к моему столику, словно намеренно разрушая хрупкое равновесие, не подсела Наталья. Села — и хищно, почти вызывающе улыбнулась, наслаждаясь моим очевидным недоумением.       И где она до этого шлялась?! – недоумевающе бросила я этот вопрос, словно сейчас только заметив, что её здесь не было каких–то пару минут. — Кушай, кушай, – протянула она, деликатно коснувшись уголка моих губ салфеткой и вытирая хлебные крошки так, будто имела на это право. — Тань, я освободилась, ты как?              Словно ничего особенного не произошло, Наталья уже вовсю обсуждала предстоящий открытый урок с географом. Было ли мне это хоть каплю интересно? Разумеется, нет. Особенно, учитывая, что сама присутствие этой женщины рядом разрывает мои мысли в клочья, будто она снова сорвана с цепи и отчаянно стремится расшатать мою выдержку. Если можно было бы убивать мысли за считанные минуты, то понятие «пробитая голова» был бы буквальным смыслом. Ведь стоит оказаться рядом с этой недо-хищницей, и ты начинаешь перебирать историю прошлого. Первые тактильные прикосновения, когда только зарождалась наша взаимная связь. Этот чёртов первый поцелуй, на который я смогла решиться в свои семнадцать. И первая интимная привязка… Во всех этих инициациях была я. От этого даже внутренний голос обжигает меня стыдом, а оправдания… оправданий попросту не существует. Сама идиотка – за что боролась, на то и напоролась.       И всё же, как бы я ни старалась удерживать лицо бесстрастным, Наталья, кажется, чувствовала мою слабину лучше меня самой. Её игра стала слишком явной. То её ладонь «случайно» коснётся моей руки, будто бы она лишь хотела передвинуть салфетницу, – а пальцы задержатся ровно на долю секунды дольше, чем позволительно. То её колено под столом выверит траекторию настолько безошибочно, что соприкоснётся с моим, – и она даже не отдёрнет ногу, напротив, слегка прижмётся, будто проверяя, насколько далеко сможет зайти. А взгляд при этом оставался невинно-просветлённым, словно она и не подозревала, что делает. — Ой! Прости, – почти ласково бросила она в какой-то момент, когда её пальцы слегка скользнули по ткани моих брюк. — Я просто нарушила равновесие в координации.       Равновесие… ага. Моё – точно.       Я пыталась уткнуться взглядом в тарелку, но ощущение её руки под столом прожигало сознание куда сильнее, чем любой её наглый взгляд. Тонкая, выверенная дрессировка тактильных провокаций – Наталья знала, как действовать. Слишком хорошо знала. И слишком прекрасно это скрывала, эмоционально о чём-то беседуя со своими коллегами.       И вот, когда я уже решила, что хуже быть не может, она ухитрилась устроить едва ли не спектакль. — Упс… упало, – протянула она тоном и театрально наклонилась, будто намереваясь поднять что-то с пола. Что именно – я упустила, пытаясь сконцентрировать своё внимание на тонких деталях и на ней самой.       Но вместо того чтобы просто наклониться за хрен знает чем – она опёрлась рукой мне на колено. Ладонь медленно соскользнула во внутреннюю сторону бедра. Пальцы чуть сжали мышцу, всего лишь лёгкое давление – но будто молния прошила весь мой корпус.       Стул жалобно скрипнул, и несколько коллег разом вскинули головы, ощутив, что что-то пошло совсем не так. — Простите, – сорвалось с моих губ, слишком резко, слишком высоко, — мне.. мне нужно… выйти.       И я вышла – почти бегом, чувствуя, как в груди тяжело ухает сердце, а в висках горит малодушный возглас внутреннего разума: «Опять. Это опять происходит»       Пробираясь мимо коридорных окон, я направилась в административное крыло и распахнула дверь на балкон. Там, где всегда прохладнее, чем нужно, и тише, чем дозволено, и там, где обычно прятались курящие педагоги, - и наконец я позволила себе выдохнуть. Вытащив сигарету, я зажгла её с такой поспешностью, будто огонь мог воспламенить не только табак, но и ту хаотичную бурю, что бушевала во мне.       Первый дым ударил в нос, обжигая, но придавая ясность. Я упёрлась локтями в холодный металлический поручень и лишь тогда позволила себе выдохнуть – длинно, хрипло, почти болезненно.       Какая же стерва… Зачем ты снова это начинаешь?..       Вот и всё. Прекрасно. «Последний экстернат», - говорила я. «Спокойный год». Как же...       Дверь балкона приоткрылась с предательским скрипом, словно заранее извещая о приближении неизбежного. Я даже не повернулась — просто знала, чьё присутствие так настойчиво прорезает пространство.       Холодный воздух дрогнул, когда за моей спиной прозвучал её голос: — С каких пор ты начала курить, Ева Александровна? – довольно назидательно и с насмешкой поинтересовалась женщина. — С тех пор, как поняла, что генетика – вещь непредсказуемая, – закатила я глаза, будто ей обязана отчитываться о своих проблемах жизни. — У всех свои болезненные пороги и самолечение. — Насколько я знаю, твои мать с отцом не курящие люди? — Нет, – выдохнула я дым, наблюдая, как он поднимается вверх, ленивым, серебристым шлейфом. — Но, как бы сказала моя бабуля, «вся в своего пришибленного крестного отца», – кривая улыбка расползлась на моем лице словно некая гордость за смелость и уважению к данной пагубной привычке. — Не самое приятное сравнение с шизанутым дядькой, конечно. Но, увы… генетика, она и есть генетика. — Ты стала совсем другой, – как-то с милой улыбкой произнесла Натали и также облокотилась о перила. — И знаешь… это даже прекрасно. Взрослая жизнь меняет нас в лучшею сторону. Особенно – личное самоудовлетворение. Хотя в твоей резкости и скверности слов — одна сплошная раздражённость. Когда ты последний раз спускала пар? — Кха-ках! – я поперхнулась дымом так сильно, что глаза заслезились. — Какая тебе разница, Натали? — Ну… за столько-то лет, я думаю, тебе удалось найти или хотя бы заменить любовь, – как-то с намёком остро кинула та. — Или… так и не смогла забыть… — Заткнись! – прижала я её к перилам, заглядывая в холодные серые глаза. — Очень умело ты бросаешься словами… да только сама же и подогреваешь этот интерес. Может, это ты как раз не можешь забыть нашу связь прошлого? И то, как трусливо убежала прочь от меня?! — Какая ты сильная, – кокетничала Натали, очевидно воспринимая мою злость за слабость к её персоне. — Не боишься, что нас могут увидеть в таком положение? Раньше ты боялась огласки. — Раньше и время было другое, – с остервенением оторвалась я от гипноза её взгляда. — Поверь, интимa в моей жизни предостаточно. Я почти каждый день имею своё… удовлетворение. — Хм, – протянула она с едва уловимой ноткой ревности, прожигая мой стан каким-то болезненным, непрошеным интересом. — Как интересно… — О-о-о, это поистине нечто стоящее в этой жизни, – протянула я нарочито сладко, пошло прикусив губу. — Целая часовая идиллия… эта жёсткость, что будоражит сознание, и страх — что же будет дальше. — Я откровенно издевалась, наблюдая, как Наталья от негодования покусывает внутреннюю сторону щеки. — Последний год в институте поистине выёбывают мою душу, не то, чтобы тело, – на моём лице опустилась маска беспристрастия и ледяной отстранённости, в то время как на её — довольная, почти игривая лёгкость. — Последний год, и я наконец вдохну чистым воздухом от суеты, проблем. Гармония, так сказать. — Я была наслышана о твоих профессиональных успехах от твоей классной руководительницы, – произнесла Натали, будто пытаясь заменить ревность холодной осведомлённостью. — Конечно, я не думала, что ты сможешь так высоко взлететь. Тогда для меня ты была безнадёжной мечтательницей и сказочницей. — *Сука!* – внутри меня хором запели далеко не красноречивые голоса, ведь её подколы всегда были отточены, словно лезвие. — Спасибо за «веру». Но, увы, не тебе, Натали, судить меня. И не смотри так – мы давно перешагнули грань дозволенного и простого отношения «учитель–ученик». И как не прискорбно, теперь мы уже коллеги. Ты – прошлое, а я – настоящее. И, увы, сейчас я стою выше того статуса, что разделяет тебя и твоих коллег... А если что-то не так, то сама вспомни, кто убил во мне лёгкую непосредственность, - думаю, ты знаешь у кого спросить.       Мне до тошноты осточертела эта бравада за жизнь — доказывать что-либо той, которая бросила меня в самый сложный период… той, что беспечно смеялась над моей открытостью и мечтами… той, что убила во мне веру в счастье. Та лёгкая ученица померкла в собственных же глазах, она взросла до высшего.       Да только… как бы оно не было… будь она в состоянии заглянуть чуть глубже — она бы узнала, насколько сильно я рада её видеть. Ощущать её томный, пленительный взгляд, вкус горных вершин в её серых глазах; чувствовать тепло её близости, уловимый цветочный шлейф духов, звучание голоса… Да, я ненавижу её за причинённую боль и предательство. Но именно ей принадлежит моя глубокая, мучительная любовь — той, что пленила мысли, вожделение и тело; той, что дарила минуту жизни и каплю воды в пустыне моей юности. Ох, сколько я взяла от неё харизмы, а самое главное - свободу. Она научила меня ценить, но сама забыла о верной мысли своего кредо.       Потушив сигарету, мне пришлось попрощаться с пустой пачкой табачно-виноградного вкуса, - хотя, в моей сумке наверняка есть спрятанные резервы этой убийственной привычки. Хм… На самом деле я не люблю их курить. Мне нравиться их запах: специфичный привкус импортного табака. Мои вещи всегда пахли нечто иначе – ароматом состоятельности. Этот аромат сигар с лёгким мужским феромоном, вперемешку с моим собственным парфюмом – острый цитрус, жасмин, мох и мускат. Эта гамма была незабываемой, а мой шлейф валил наповал – что, впрочем, отвечало моей индивидуальности. Я никогда не была серой мышью, запуганным ребенком с детскими травмами или жертвой, нет. Я – внешне пассивный человек с внутренним стержнем манипулятора. Любой мой флирт, любой взгляд умел пленить окружающих. Это природная харизма, которой я пользуюсь систематически умело используя людей для достижение личного успеха. Я – прирожденная карьеристка, старшая дочь и, чего уж таить, эгоцентричная сука.       Но другие не знают сколько тайн в твоей душе. Да что там другие – даже собственная семья знает лишь малость моей жизни. Порой так сложно удерживать маску сильной и независимой, что большинство баров города становятся для меня пристанищем тихой перезагрузки. И нет, дело не в алкоголе: он лишь дарит лёгкое опьянение, но истинное удовольствие — в людях. Они так трогательно беспечны, так охотно меняют маски однодневной жизни… Да, вы можете сказать, что я энергетический вампир, но это далеко не так. Единственное, что делает меня сильнее других, – мой духовный уровень спокойствия. Я ценитель эмоций – как собственных, так и чужих. Ведь жить без чувств скучно и не надобно, если считать, что лишь в материальности цель. Возможно, оно так и есть в наше время, но для меня…       Каждый раз я в этом муниципальном здание знаний и, каждый раз оно меняется в своей инфраструктуре. Моя жизнь словно привязана к этой школе, что наяву, что в мире грёз. Кто-то посчитает, что школа - это сущей круг ада и увидеть, а тем более обитать тут настоящая пытка. Но разве это так? Здесь проходит большая часть нашей беспечной юности — здесь мы переживаем первые победы и поражения, первую любовь, первые обиды и просветления; здесь же впервые понимаем ценность дома, где родители куда интереснее и теплее, чем старые грымзы из учительской.       Тяжело выдохнув, я почувствовала, как на моём лице рождается тёплая, почти смиренная улыбка. М-да, я всего лишь мечтательница. И Натали права: люди, которые витают в фэнтэзи и сказках, и всегда остаются безнадёжными романтиками.       Но разве в этом есть преступление?       Разве не романтики двигают мир вперёд – пусть не руками, но дыханием, не поступками, но идеями? Разве ей не нравилось летать со мной?!       Увы… с возрастом мечта становится роскошью, а роскошь – слабостью. Взрослая жизнь словно дрессирует нас, заставляет прятать живые чувства в клетку здравомыслия, чтобы не выглядеть смешными и наивными. Но каждый раз, возвращаясь сюда, я словно распахиваю ту клетку – и на миг позволяю себе быть той, прежней… той, что еще не научилась бояться.       И всё же…       Порой мне кажется, что именно эта школа хранит мои спрятанные фрагменты – надежды, обрывки желаний, забытые порывы, имена, которые когда-то меня согревали, и те, что до сих пор жгут хлёсткой болью. И среди них – её имя, её шаги в коридоре, её взгляд, что преследует меня сквозь годы.       Однако стоило мне вернуться к выполнению своих обязанностей, как реальность быстро напомнила о нововведениях, что внедрили за последние годы. Школу было не узнать. Здание, в котором когда-то царила хаотичная, живая суета, теперь напоминало элитное учебное заведение закрытого типа – со строгими правилами, продуманной инфраструктурой и чуть ли не музейным порядком в каждом закоулке. В моё время мы появлялись здесь лишь потому, что так требовало расписание, и едва прозвучал последний звонок — улепётывали прочь, будто кто-то отпирал клетки, а мы разом вырывались на волю. Теперь же школьники ходили по коридорам с какой-то горделивой осознанностью, даже радостью – словно пребывали в месте, где им действительно хочется быть. И это раздражало меня своей новизной, непривычностью, своим хвалёным прогрессом, пижонством.       Стоило мне только пропустить год, как тут уже произошла третья революция.       Расписание полностью переделали: вместо привычных сорока пяти минут урока теперь существовали гибкие модули, подстраивающиеся под направление класса – будь то гуманитарный, естественно-научный или художественный. Введена новая система ротации кабинетов: каждый предмет имел собственное пространство, оборудованное под нужды дисциплины, – от биолабораторий до миниатюрных лингвистических зон с интерактивными панелями. Теперь мой кабинет химии и биоинженерии выглядел словно я в своём институте, – вellissimo.       Мне же предстояло вникать в самое скучное – составление подробнейших планов на каждую неделю, проведение анализа работы и обязательная отчётность по итогам каждого месяца: показатели академической успеваемости, персональные траектории учеников, динамика посещаемости, даже уровень эмоционального фона класса. Полный to much… Но самое странное – каждому педагогу теперь выделялся собственный «персональный угол». Некое подобие небольшого кабинета, спрятанного в административных коридорах, где учитель мог работать, хранить материалы, отдыхать или даже вести консультации. Мне, правда, его ещё не показали, лишь обмолвились вскользь, ссылаясь на «внутренние распоряжения» и «согласование с отделом». Что ж, я была не против. Чем меньше личного пространства мне обозначат, тем меньше оснований у них будет требовать от меня того, что выходит за рамки контракта.       Однако стоило мне идти дальше по обновлённым коридорам, как мир будто менялся не столько внешне, сколько внутренне. В каждом зеркальном стекле дверей, в каждом изгибе лестницы мне чудилось её отражение – тонкая фигура, мягкий шаг, взгляд, который прожигал издалека.       Наталья словно заранее просчитывала маршруты, которыми я могла бы пройти, и оказывалась там – пусть ненавязчиво, пусть мельком, но неизбежно. Сначала я списывала это на случайность. Потом – на профессиональную необходимость. Но когда она в очередной раз появилась в дальнем парапете второго этажа, прислонившись к перилам, будто ждала именно меня, я поняла: это уже игра. И правила в ней писала не я. Иногда всё происходило мимолётно: она проходила мимо и якобы нечаянно касалась плечом; в учительской её ладонь задерживалась на спинке моего стула дольше, чем следовало; в коридоре она поворачивала голову ровно в тот миг, когда я, по глупости, смотрела ей в спину.       Но было и то, отчего облегчало мой инстинктивный напряг. Проведя за наблюдением полихудожественного цикла, я не раз убеждалась какого искусство многогранно в каждом из нас. Небольшие спектакли. Стишки. Танцы. Всё это на сцене выглядело безымянно, легко. И когда вырвав себе укромное местечко в тени зала на дальнем ряду, мне казалось, что вся наша жизнь один сплошной театр, у которого есть свои смотрители. Я почувствовала себя смотрителем, когда на очередную отрепетированную сценку старшего класса пришла Натали. Как же долго она напрягала плечи постоянно оборачиваясь к залу и, по классике, ослеплённая прожекторами никого там не наблюдала, - а я смотрела, того не замечая ту странную искусную свою полуулыбку. И самым зловещим отмщением к её смущенности был неожиданный свет, который осветил всё помещение и она увидела меня, там, в середине зала, смотрящую исключительно на неё, её идеи, открытость, смех и уязвимость, - а потом бежать словно будто я не знаю её настоящую...       Ближе к вечеру школа постепенно затихала — не полностью, нет, она не знала настоящей тишины. Она просто меняла ритм: дневной хаос перестраивался в размеренный гул переходов, в отдалённые хлопки дверей, в ровное шуршание бумаг, которым так любят заниматься учителя перед окончаниям рабочей смены. Мне же предстояло выполнить ещё одну неприятную формальность – подписать оставшиеся позиции в обходном листе. Нудная процедура для тех, кто в школе «всего лишь временно», но обязательная, как налог на терпение и устав этой школы. Почти все штампы были проставлены, все кабинеты посещены, циклы - пройдены, все проверяющие - удовлетворены.       Почти.       Последней строкой значилась подпись преподавателя литературы и кураторский отчёт об обязательном посещении одного урока – «в целях контроля внедрённых методик и новых постулатов в обучение». Я чуть не швырнула бумажку в стену.       И, как назло, этой самой методикой занималась она.       Моя дорогая, Натали.       Конечно.       Ну а кто же ещё?..       Мне даже не нужно было закатывать глаза – внутренний голос сделал это за меня.       Твою мать… и почему именно она? Почему именно сейчас? Почему именно урок? Господи, да за что? Именно к ней? Да что я, провинилась так сильно боженька?       Я прекрасно понимала, чем это грозит. Начнётся эта её а-ля «игруха» – взгляд, дразнящий полутон; жест, который будто случайный, но чересчур осознан; реплики, от которых кровь закипает то ли от злости, то ли от... другого.       Поэтому, взяв лист и сердце, бьющееся в странной смеси раздражения и предвкушения, я направилась в кабинет литературы. Дверь была приоткрыта, и я вошла тихо, не желая привлекать внимания учеников. Девятый класс сидел, погружённый в чтение. А она – стояла у окна, держа книгу в одной руке, – смотреть и читать у окна было её всепоглощающим успокоением и привычкой. Голос её был низким, тягучим, обволакивающим. Она читала отрывок: то ли от Короленко, то ли Тургенева — я уже не слышала слов, слышала только ритм, какой-то необычайный музыкальный такт в её интонации.       Потом она остановилась, подняла взгляд – и ровно в этот миг заметила меня. Её ресницы дрогнули. На щеках мелькнул еле заметный румянец, который она тут же спрятала под профессиональной усмешкой. — Так, – сказала она, прекрасно зная, что я слышу. — А теперь, девятый «Б», давайте обсудим. Что хотел сказать автор?       Ученики начали отвечать – живо, порой сумбурно, но искренне. Она слушала каждого, задавала уточняющие вопросы, поправляла, направляла.       Она чертовски жила этим.       Каждой фразой, каждым жестом, каждой паузой. И это бесило ещё сильнее. Потому что за этой профессиональной оболочкой пробивалось то, что я знала раньше других: её глубокие эмоции, её мечты, её странная способность смотреть человеку в душу, даже когда она читает школьникам классику.       И каждый раз, когда её взгляд снова – будто случайно – скользил ко мне, я видела в нём отражение прошлого. Иногда она сбивалась, запиналась на слове – и я слишком хорошо понимала, почему. Тень моей фигуры на задней парте резала её ровно настолько же, насколько её голос резал меня.       И это было невыносимо.       Я не могла сидеть.       Я не могла уйти.       Я была поймана – между обязанностью и прошлым, между злостью и тем странным теплом, которое, к моему ужасу, всё ещё поднималось внутри.       В какой-то момент она подошла ближе к краю стола, облокотилась, наклонила голову и мягко сказала ученикам: — А теперь выпишите ключевую мысль.       Но её глаза были направлены не на класс. А прямо на меня и слова застряли у меня в горле.       И я поняла: если так будет продолжаться, этот год меня добьёт. А если не год, то она… Ну давай, покажи своё представление… Вернись к роли – сильной, уверенной, хищной… Не начинай этого «я смущаюсь». Не надо этих глаз. Не надо этих пауз. Не надо напоминать, что было.       Но она напоминала.       Каждой интонацией.       Каждым дыханием между строк.       На обсуждении текста она ходила между рядами – плавно, выверенно, чуть покачивая бедрами по своей привычке. Ученики поднимали руки, спорили, смеялись, а она, склоняясь к каждому, задавала вопросы, исправляла, похваливала. Иногда, проходя мимо, она задерживала шаг рядом со мной на долю секунды – будто специально. И каждый раз, когда наши взгляды встречались, что-то внутри меня раздражённо сжималось.       Чёртова женщина. Чёртовы феромоны. Чёртова память тела.       Она великолепно вела урок — я ненавидела признавать это.       Ученики знали материал, спорили, увлекались, даже самые вялые поднимали глаза от парт на её голос.       Она была в этом настоящей.       Живой.       Неподдельной.       И это уже не просто бесило, а ранило.       Потому что я помнила её такой.       Именно такой.       И именно эту её я когда-то любила. Или всё ещё люблю?.. Помню, как так же сидела за этими же партами, как готовилась к каждому её уроку, чтобы у меня был шанс как можно дольше положенного обратить на себя внимания её красивых глаз и посмущаться. Учить её любимые стихи или как можно чаще читать о любви, кричать их с выражением, смотря на неё и то, как в своих мечтах Натали смотрит в окно и смущённо улыбается. Всё это делала я... и провоцировала... и подавалась надеждам... и получила когда-то ответ... у того самого стола, подавшись страстному поцелую в тёмном кабинете ночи...       После урока, она подошла ко мне с тем самым обходным листом. Взгляд прямой, уверенный, слишком спокойный для человека, который весь урок тайком ловил мою реакцию и чтения меж строк. Она взяла ручку, неторопливо вывела подпись – ровную, изящную, раздражающе красивую – и протянула лист обратно. — Готово, – тихо, почти шелестом.       Но я знала: это была формальность, которой никто не придавал значения, потому что главное уже случилось: она снова вошла в моё пространство. Я приняла лист, кивнув безмолвно, и развернулась так резко, будто меня толкнули.       Воздуха не хватало – лёгкие сжало так, что вдох давался со скрипом. Я почти бегом вышла из кабинета, миновала лестницу, коридор, обходя учеников, словно они были фантомами. Сердце стучало слишком громко.       Я добралась до кабинета секретаря и не включая свет, просто бросила обходной лист на стол. Пусть сами разбираются с этим, а от меня пусть отстанут. А дальше как наваждение: усталость, серость, уставший взгляд и какая–то небрежная полуулыбочка, то ли от окончательной измотанности, то ли уже от неконтролируемой шизоидности.       Хотелось наконец-то вернуться в свою конуру, переварить все произошедшее за день и по возможности уснуть. Пройдя административный блок, я с каким–то удовольствием шагнула в соседнее крыло второго этажа. Дом, милый дом… Это не самый лучшие пенаты с подростками среднего звена по соседству, однако и они не слишком бывают буйными. Конечно не оксфордское общежитие, но и ничем не хуже, – новый директор постарался на ура. Для некоторых классов кампусы были разделены по гендерным предпочтениям, более буйных и неконтролируемых пытались всегда держать в более жестких условиях труда, более шаловливых – в одном кампусе, как в казармах армий, а умных и амбициозных – поощряли отдельными личными пенатами. Проходя через них ты успеваешь мельком взглянуть на их удовлетворение: небольшие комнатки, украшенные подростковым максимализмом, личные гаджеты, компьютеры. Иногда ради такого лакшери и двоечники меняли свои захудалые судьбы среднестатистического стандарта.       Приглушённый свет настенных светильников погружал в какой–то эстетичный дарк–роман с не менее интересной сюжетикой в конце. Тут так тихо. Даже не привычно. Все уже давно поужинали, досидели последние часы на занятиях, сходили в душ и релаксируют в своих спальнях, – кроме меня. С этим головником мне не удалось даже поесть, да что там, даже сходить в уборную.       Остановившись в конце коридора перед последней дверью, решаюсь заглянуть во внутрь, проверить, неужели звуки смеха и темноты, извивали подростков на шалость. Кто–то спал, другие же сидели на койках своих сверстников, тыкаясь в телефонах, другие смотрели на проекторы мультфильмы. Младший класс… Не то, чтобы радостно или грустно, моя комнатка находится между этими комнатами подростков, – архитектура и идея была такова, чтобы учителя всегда были рядом с детьми в случае непредвиденных ситуаций и дисциплины. Достав ключи, на лице тут же появилась тёплая улыбка. Провернув ключом – дверь раскрылась, впуская меня в свои позабытые от времени обитель. Такая лачуга: полуторная кровать с серым от временем матрасе, желтая лампочка, этот рассохшийся от времени дубовый шкаф и маленькое оконце. Тут невольно ощущаешь себя героем романа Джоан Роулинг. — Извините… – послышалось сбоку, заставив меня дёрнуться от неожиданности. — Прошу прощения, что напугала вас, но эта комната непригодна для использования.       Эту женщину я никогда не видела, но она была весьма добродушна и вежлива, стараясь помочь мне. — Вы, наверное, новенький преподаватель, – тепло улыбнулась сухощавая женщина, — поэтому скорее всего не знаете, что с этого года у нас было разделение и все комнаты беспрекословно для педагогов расположены на самом верхнем этаже, а дежурство строго по графику, утверждённый администрацией. — И.. точнее… а как мне узнать какая у меня комната?! — Если вам не сообщили, то скорее всего ваши вещи уже там, – пожала плечами, что–то тыкая в смартфоне. — Ответственные лица за распределение нового персонала отвечают учителя старшего звена.       Нахмурившись и пытавшись воспринять информацию, что крайне тупо выглядит на моём лице, я всё также смотрела на женщину. Из комнаты вышли ещё педагоги о чём–то громко смеясь – привлекли внимание. — О, сейчас узнаем, пойдёмте. Роза, а кто у нас ответственный за перераспределение? – женщина оглянулась в толпе и улыбнулась коллеге. — Ты не знаешь?! — Инна, – тут же ответила та, не колеблясь. — Она старший педагог политехнического цикла, да и ко всему – всеми вопросами по социальному снабжению занимается она пока Валерия в отъезде. Ты, что, забыла?! — Да тут новенькая девушка к нам пришла, – я натянуто улыбнулась и махнула рукой коллегам. Оставшаяся коллегия лишь посмеялась над рядом стоящей женщиной. — М–да, Ритка, нечего ты не знаешь. А это, между прочим, наша коллега–экстернат по естественным химико–физическим наукам. Пойдёмте, я вас провожу, Ева.       Мы вышли на лестничную площадку в самую её развилку, и тут, как не странно поднимались коллеги старшего звена. И конечно же, среди них была и Натали. Звонкими своими бесячими голосками они всё трепались о новостях и сплетнях – что изрядно бесило меня. Но когда всё же все решились разойтись ко мне обернулась Натали и улыбнулась. — Пойдём, я провожу тебя. — Какая честь, – саркастично улыбнулась я и тут же натянула каменное лицо. — Уж как–нибудь сама.       Та лишь тихо усмехнулась, жестом показывая нужное направление.       Широкие лестницы были преодолены и нас встречал просторный холл. Потолки тут чуть ли не под восемь метров, украшенные современным дизайном и явно отличавшийся от всех других этажей школы. Там хоть и в приглушённом свете ламп и ночного горизонта за окнами, у просторного дивана у гигантской плазмы располагались Татьяна и Инна. — Инна… – полуголосом и с усталой улыбкой поднималась по лестницам. — Инна, мне сказали вы мне можете помочь в моём вопросике и...       Стоило ли продолжать? Тучная женщина распласталась на этом диване, занимая каждый его миллиметр комфортной мягкости. Она посапывала, а потом что–то чудачно бормочала себе под нос. И когда в очередной раз нечаянно хрюкнув в полудрёме она открыла глаза, резко встрепенулась. — Ой, девчата, простите меня... А мы тут культурно отдыхаем, – указала она на кофейный столик, что был накрыт разными закусками и добротным, дорогой бутылкой коньяка. — Ев, а давай по писят за твой приезд, м?! Танюх, наливай! — Эх, Инна Петровна, вы же знаете, я не любитель выпить, – смущённо потёрла я шею и тут же послышался недовольный цок сзади. — Она просто не пьёт такое поело как вы, она слишком добрая, чтобы сказать об этом, – выдала Натали со спины, выставив меня перед коллегами в уязвимости. — И вообще, если не дай бог дети поднимутся на на этаж и увидят вас в таком положение… — … все уже на отбои. Тем более сегодня назначено дежурство, а ты не на своем месте.       Но филолог не ответила, а лишь махнула рукой на коллегу, чуть насупившись от её бредний. — И всё же мне приятно ваше предложение, но мне бы узнать где апартаменты, Инна Петровна. Дорога нен близкая, да и ко всему дневная стажировка, - сами понимаете, как это трудоемко. — Ой, чёт я не поднимусь уже, - она попыталась приподняться, но у неё с трудом выходило. Её полнота и неуклюжесть - её же враг. Но кажется, элементарная лень и нетрезвость сложила в ней все воедино. — Натали! – вдруг выкрикнула она, неожиданно, заставив меня слегка трухнуть. — Моя хорошая, стой-ка, иди ко мне.       Это было очередным роком судьбы, «везением». Женщина и сама не охотно ступала к нам, то и дело невольно бросая взор на меня, – мы, кажется, обе поняли чем пахнет. — Роднулька моя, если ты сейчас на дежурстве можешь, пожалуйста, отвести Еву в новый блок её размещения? За мной будет должок, ты же знаешь.       Женщина ещё пару минут колебалась и как–то с нервным волнением посмотрела на меня и тяжело вздохнула. — Тогда отчётная документация за эту неделю на тебе, – язвительно улыбнулась, видя ошалевшее лицо своей коллеги, которое было шокировано от такой наглости. — Я устала разгребать твои завалы с открытыми уроками. — Да и фиг с ним, – махнула она рукой, соглашаясь на её условиях, – всё же алкоголь её сильно разморил. — Это не может продолжатся. Я устала держать в себе безудержное чувство вожделения и власти. Мой гнев растёт где-то в самом низу, затягивая мысли в тугой узел бесконечности. Мы не виделись со времён моего ухода из школы, а потом и вовсе порвали связь в мире снов. Моя идеализация меня же и погубила       Мы поднимались ещё чуть выше, минуя коридоры. Её каблуки в тихом молчании резали слух, но этот звук не был противен — напротив, он казался статично-спокойным, выверенным, почти медитативным. — Разве школа имела такие особые помещения для сотрудников? - спросила я. — Разве учителя не должны сопровождать детей возле их покоев? — Хм... - усмехнулась Натали. — Столько вопросов. С каждым новым учебным годом система политики меняется, как и реконструкция этого здания. Отныне каждый педагог имеет свои личные владения. И такие, как ты, — в том числе. — Какие такие? - моё лицо изменилось, я внимательнее вникала в её слова. — Молодые специалисты и ассистент-стажёры. — Пф-ф, - мои глаза чуть ли не укатились за веки. — Я работаю тут по контракту, который мне предоставил ваш директор и... - сделала я паузу, — являюсь сотрудником кафедры по обмену опытом и повышению профессиональной квалификации. — Не надоело скитаться в этим местам? — Слушай меня сюда! - я резко пригвоздила Натали к стене, гневно выдыхая ей в лицо. — Я устала от твоих провокаций сегодня. Думаешь, я не заметила, как ты специально мелькала передо мной — повсюду? Но два года назад, когда я была здесь и пыталась хоть как-то подступиться к тебе, или ждала простого, банального «привет», ты исчезла, делая вид, что мы друг для друга чужие.       Мои руки оказались по обе стороны от её лица. Её дыхание участилось, отчего зрачки серо-ледяных глаз расширились до критической отметки. — Твои игры больше не действуют на меня, Натали. Перестань… — А по твоим глазам не скажешь, что ты этого хочешь, - её ладони провели вдоль моего торса, заставляя низ живота завязаться в тугую восьмерку. — Ты всё также краснеешь когда смотришь мне в глаза. — Чёрт бы тебя побрал, - сквозь зубы прошипела я, чувствуя, как умело она плетет нити соблазна, — как ты манипулируешь моим сознанием... — Ты сама противишься своим мыслям, - улыбнулась она, словно лиса, чуть склоняясь ближе ко мне. — Не думаю, что вы не испытывает сексуального влечения, мисс Ева.       Она произнесла это так страстно, так горячо и так трепетно, что сердце забилось в сумасшедшем ритме агонии. — Но я ничего не делаю и не провоцирую тебя, - её руки плыли по моей спине, спускаясь на уровне ягодиц. — Это твои желания. В голове. Которые нужно лишь обнулить - до пика личного удовольствия.       Она прошептала это мне в приоткрытые губы, в открытую соблазняя мои желания. — Да?! - мой голос резко сел, а в сознание ворвалась гнусная слабость к этой женщине, которая так откровенно убивала и пленила ожидания. — Возможно, ты и права, Натали, - я прижала её ещё плотнее к стене, опаляя белую кожу шеи жаркими выдохами. — Я имела бы тебя здесь и сейчас, жестко потрахивая в своих покоях, - её серые глаза мигом стали тёмными, а дыхание стало отрывистым даже подрагивающим, — не спрашивая твоего позволения и не соблюдая этикет субординаций, я бы сорвала это чертово платье, - соприкасаясь с её алыми губами, прошептала я страстным. — Ты снова хочешь возбудить мои желания, сломать меня, а потом бросить, как не нужную вещь...       Я выдохнула: — Ненавижу тебя за это…       Наталья стояла в немой прострации, впитывая каждое моё слово с каким-то наслаждением, прикрывая глаза. Её поведение пугало меня, но я не хочу снова чувствовать эту степенную боль в груди и месячные срывы депрессии. Она давит на мою психику и нервы, специально, оголяя душу.       Я не проявлю к ней грубость, нет, – но я так хочу её. Хочу убить и наказать за эту жалкую игру над моими чувствами. Это чёрное платье с глубоким вырезом, алая помада и хитрая улыбка. Меня всегда бесила в ней эта пошлость её невинных глаз.       Сука, как можно быть таким ангелом снаружи и дьяволицей внутри?..       Эта ночь и караульная смена Натали обещала для меня быть... интересными. Мозг кричал - оставить позади забытые чувства, простить ей за боль и слёзы, - но сердце не мерилось с этой мыслью. Оно хотело мести. Страшной. Мучительной.       Но чего хочу я?       Натали была слишком близко, и я ощущала тот трепет воодушевлённости, который она умела дарить одним лишь присутствием. Серый взор был прикован к моим тёмным. Она всегда рассматривала меня внимательно, изучающе, словно читала между строк. Мой кошачий взгляд - кари-зелёные радужки с чёткими линиями колбочек, а зрачок всегда был расширен, словно я наркоман получивший дозу амфетамина. И я знала, что эта встреча не случайна. Знала, что сегодня я пожалею о содеянном. И всё же... я мечтала об этом дне.       Клянусь своей безудержной верой - я молила появиться в моей жизни. Просила всех святых дать мне шанс хотя бы на время, лишь чтобы видеть её стан, её походку, её тень. Мою любовь. Мою музу сновидений.       Я прикрыла глаза и стояла в тишине — будто молча кричала самой себе, зная, что это напрасно. Но она дышала так страстно, так неровно, что даже воздух между нами начинал пульсировать. Её грудь вздымалась от собственных фантазий и грёз.       Она была прекрасна. Опасно прекрасна.       И я знала: если переступлю грань — снова умру от рук этой женщины. — Доброй ночи, Наталья! - раздался голос, и она резко перевела свой взор в сторону лестниц. — У вас всё хорошо? Вы выглядите очень... немного иначе.       Она резко осмотрелась по сторонам, будто не могла самостоятельно выбраться из своих грёз пристрастий. Я видела, кто стоял на парапете между развилками коридоров, но сохраняла своё таинство, - коридоры в этом крыле особенно темны, и Натали напряглась, чувствуя неловкость. — Ах... да, доброй ночи, Светлана. Нет, со мной всё хорошо, спасибо. — Вам не плохо? - сощурила она глаза, смотря на коллегу. — Просто давление, ничего особенного, - на моём лице мигом появилась хищная улыбка. Я подошла чуть ближе, и Наталья мигом уловила мои вибры, мой парфюм - густой, тёплый, слишком личный для такой дистанции. — Знаете, - заметно занервничала та, — я просто любезно решила помочь... — Мне, - закончила я и вышла из мрака коридора под яркий свет, освещающий лестницы и нижние этажи школы. — Добрый вечер, Светлана. — Боже... - женщина вскинула ладони к лицу и лучезарно улыбнулась. — Ева? — Да, Светлана Юрьевна, - я мягко улыбнулась своему бывшему учителю истории. — Вы совсем не изменились. Всё так же бесподобно прекрасны. — Не могу поверить... - женщина подалась вперёд, направляясь к нашей паре.       Натали заметно напряглась: моя рука всё ещё скользила по изящному изгибу её талии — медленно, будто невзначай, будто я сама не осознавала, что делаю. Интересно, как я не ощутила раньше собственных поползновений?       Дьявольски улыбнувшись Наташе, я всё же отстранилась, оставив после себя пустоту — ощутимую, почти болезненную. — Я думала, вы уже в курсе о моём приезде? — Евка! - Светлана с теплотой заключила меня в объятия. — Сколько лет, сколько зим! — Ой, и не говорите. - мило улыбнулась я. — Но, знаете, всё прекрасно, так что смею отложить наши разговоры до завтра. Я сильно устала, да и сегодня была вводная стажировка — крайне неожиданная. — Да-да, конечно, - женщина буквально светилась, будто увидела во мне очередную голливудскую актрису. — Честно говоря, я даже не знала, что ты приехала. Но теперь понимаю, почему сегодня наша Иннка сияла от счастья и даже успела кое-где… поднакидаться. — М-да, я заметила. И, признаться, видела этот ужас, - саркастично подняла я брови в возмущение. — Поэтому Наталья любезно вызвалась помочь мне в поисках моих покоев. Да, Наталья? — Ха–а... - нервно усмехнулась женщина. — Да, верно. Мы тут оглядываем периметр и, к тому же, Ева Александровна ещё не видела наши нововведения. — Эта та новая комната Альянса? - Натали кивнула, нервно сжимая кулаки. — Уж не знаю, кто вы теперь, Ева, - продолжила Светлана, — но мне не терпится узнать о вашей новой должности и статусе, - она подмигнула. — Это крыло новое, рядом нет соседей, - хитрый взгляд скользнул в сторону Натали, которая явно нервничала. — Здесь размещаются ассистенты и гости по кадровой командировке. А вот там, - она обернулась к другому холлу, — наше педагогическое крыло. Так что удастся выспаться — в тишине и покое. — Ясно... - приподнялась одна бровь. — Не сочтите за дерзость, Светлана Юрьевна, но день действительно выдался не из лёгких.       Шея противно поднывала, выдавая накопившуюся усталость и напряжение. — Ой, и правда, - смущенно улыбнулась историк. — Простите меня, Ева. Мне тоже нужно бежать, сегодня у нас вечерний прокторинг по дисциплине, поэтому уже то же опаздываю. Я так безумна рада тебя видеть!       Она резко прижала меня к себе — так, что на мгновение стало трудно дышать. — До завтра и, доброй ночи. — Благодарю, - чуть склонила я голову набок.       Светлана поспешно удалилась, уже что-то печатая в смартфоне. Я обернулась к Натали — и наткнулась на её отчуждённость. Казалось, эта властная женщина и вовсе перестала дышать, вглядываясь в темноту другого коридора учительских покоев. — Что-то ты, Натали, слишком быстро сдалась, - мой голос был тихим, почти ленивым. Она почувствовала моё тяжёлое дыхание на своей шее. — И чьи фантазии глубоки, как океан? Ха. Точно не мои — раз ты даже не смогла выдержать моего дыхания. — Абсурд! - её голос был севшим и таким надломленным, словно во рту простиралась целая пустыня Гоби. — Нас могли увидеть! - обернулась она только сейчас, смотря в кари-зелёные очи загадочностей. — Ты никогда не позволяла себе открыто показывать чувства... - в серых глазах виднелся блеск. Слёзы, скопившиеся в уголках, норовили сорваться — выдать страх, растерянность и то, что она так отчаянно пыталась скрыть.       Кровь в венах застыла. Нет... Я не дамся этому эмоциональному штурму - только не ей. Её слёзы - уловка для глупца. Но дрожащие губы... они выдавали переизбыток чувств, - Натали в секунду врубает этот рубильник жалости и сострадания. И всё же — почему так тяжело смотреть ей в глаза? Почему они так манят в свой плен?       Кулаки сжимались и разжимались, словно амбассадоры внутренней битвы, силясь усмирить мои чувства. Но разве я могу обидеть её?!        — Тебя захлестнули эмоции, Натали, - мой голос звучал беспристрастно, почти холодно, и от этого казался даже жалким. — Светлана ясно дала тебе понять, что ты слишком разгорячена. И чтобы не выглядеть в дураках, мне пришлось выйти из тени.       Её голова склонилась вниз, протестуя смотреть мне в глаза. — Натали... посмотри на меня, - женщина лишь демонстративно отвела свой взгляд в сторону. Чертова сука! Она знает, что я не люблю повторять дважды - и провоцирует меня дальше.       Она стояла неподвижно, играя свою самую лучшею роль - надменную женскую гордость. Её эмоции были куда куда глубже, чем могла признать себе Ева. Но разве Натали признается ей? Нет. Она просто испугалась. Испугалась внезапного разоблачения, вызванного собственной самоуверенностью и чужим вниманием.       Резкое движение прервало её мысли, заставив поднять взгляд на свою собеседницу. Её всегда притягивал этот неземной взгляд Евы. Гетерохромия — как проклятие и благословение одновременно. Зелёная радужка утягивала в чащу леса, а каряя, у основания расширенного зрачка, напоминала скалы, покрытые древесным мхом. Но страшнее всего были эмоции: дерзость, злость и эта вседозволенная уверенность, от которой невозможно было отвести глаз.        — Перестань плакать, - мой голос был непреклонным, но всё же смог выразить нотки беспокойства. — Мы ничего не делали, и нам ничего не угрожает. Мы просто стали разными... а ты до сих пор видишь во мне свою ученицу... - руки трясутся, но пальцы уверенно очерчивают её линию скул и подбородка. — Прошло семь лет и мы отныне коллеги. Нас больше с тобой ничего не связывает... - её губы раскрылись, а веки стали тяжелыми. Наталья тает в моих руках, но это блеф. — Прекрати играть со мной... — Ева... - тихо позвала она, а руки сжали край моей рубашки. — Она не видела, не переживай. - успокаивала я её мысли, ощущая тёплое дыхание у своих губ. — Отведи меня в мои покои...       Наталья распахнула свой потемневший взгляд и будто на мгновение потерялась в пространстве. Она понимала, что сама подалась эмоция, но ей было холодно.       Мы шли в тишине и полном мраке приглушенного света умных светильников (умный дом даже здесь сунули...) Интерьер этого крыла был новомодным, даже необычным, почти стерильным. Привыкать к этим холодным стенам было противно. Противно - потому что ты знаешь, с чем, а точнее с кем именно тебе придется сталкиваться все эти гнусные месяцы работы...       Какого было моё удивление, когда мы остановились у больших дверей в конце коридора. Натали отварила дверь - и я наконец смогла увидеть место своего спокойствия. Большая комната была выполнена в серых и темных тонах, утопая в мягком свете ночных торшеров и неоновой ленты. Минимализм в стиле модерн был выверен до идеала. Весьма необычно - после моей маленькой спальни, которую я имела. Однако эта комната нравилась мне куда больше прежней.       И всё же самым забавным — и порочным — была кровать. Она даже позабавила меня своим "лаконичным" дизайном: застеленная красной и черными простынями. И это возвышение подиума, на которой она стояла открывала нереальный вид на ночной город за окном.       Слишком откровенно.       Слишком символично.       И слишком опасно — для нас обеих. — Твои вещи уже там, - нарушила гнетущую тишину женщина. — Ванная - внутри. Кабинет тоже.       То, что в этих хоромах были собраны все блага цивилизации, не могло не радовать. Но… моё нутро отказывалось сделать шаг вперёд. Будто нечто удерживало меня — с силой, почти насильно. Что-то невидимое, неподвластное разуму.       Дымка, витавшая между нами, напрягала и одновременно будоражила — что-то словно не то... точнее не так.       Дыхание было тяжёлым, как и мысли. Но я не могла упустить этот шанс. Я видела её мысли насквозь - так же, как и она мои чувства. Хотя... Секс без обязательств не включает стартовый пакет навязчивых и предвзятых чувств, верно?       Да только было бы всё так легко...       Натали напрямую пленила мои мысли за сегодня - как и этот вечер дурацкого флирта, полунамёков и напряжённого кокетства. Одна, лучше другой.       А что, если это наша последняя встреча? Что если я уйду - и мы больше не встретимся? Как бы больно не было моей душе, сознанием я всё ещё привязана к ней.       Она - моё восхищение.       Моя первая любовь.       Моя муза вдохновения.       Дыхание ломало тело, словно адская ломка в конечностях. Только не сейчас… Только не это... Сжав руку Натали со всей силы, я довольно грубо толкнула её в спальню, захлопнув за нами дверь, напоследок оглянувшись.        — Ева… - её голос задрожал, когда она встретилась с моим гневным, решительным взглядом. — Я же знаю… ты будешь жалеть об этом. — Нет!.. – рыкнула ей прямо губы, которые она уже покорно раскрывала в ожидании. — Мне всё время казалось, что, встретив тебя вновь - я смогу тебя убить... отомстить... сделать как можно больнее. Но... как ты посмела бросить меня? — Я испугалась, - её голос дрожал от признания. — Ко всему были основания и я сама тебя отдалила от себя. Я видела и давила на самое больное, чтобы дать тебе возможность свободно выбирать и мыслить. — Ты думаешь, я хотела этого?! – мои руки сковались на её тали, чувствуя, как горит её тело. — Ты ушла даже из моей головы. Хотя обещала быть в сердце, поддерживать идеи, если бы между нами не сложилось в настоящем. Но ты оставила меня одну, что в жизни, что в кошмарных грёзах. — Это была цена за твою свободу сейчас. Ведь за столько лет ты так и не нашла себе новую музу. И любовь... Я.. я думала всё будет не так, - я хотела лучшего, понимаешь?! — Любовь - слишком сильное слово, Натали. Я восхищалась тобой как личностью, как женщиной. Ты была моей музой. Твои слова и поступки вдохновляли на большое. Ты была всем для меня! — Даже учитывая, как мы грязно порочили мысли? Как имели допустить мысль о затеянном? - казалось, ей было даже тошно от самой себя за свою вседозволеность. — «Была всем для тебя», - даже когда пользовалось тобой?! — Ты сама взрастила во мне эту похабщину. И кто как не ты говорила: если идти - то только до конца. Хотя, - улыбнулась хищно, — ты провоцировала мои мысли несколько часов с самого моего прибытия сюда. Думаешь, я всё та же наивная дурочка?! - бросила я риторический вопрос ей прямо в лицо. — Скажи! — У нас разная история... и такая большая брешь обиды. Ты сама отталкивала меня, и сейчас... — .. думаешь, у меня нет повода?! - возмутилась я. — Не было ни дня, чтобы я не вспоминала о тебе. Не было тех людей, способных дать ту чистую симпатию и искренность своей любви, какую дарила ты. Не было и месяца, когда бы я не плакала и не молила повернуть время вспять, дабы видеть твой лик и слышать твой голос. Ты пропала быстро - и, как мне казалось, навсегда. И как ты думаешь, Натали, я осталась собой? Той милой, любимой и покорной девочкой? Нет. Ты её сломала во мне и, возможно... оно и к лучшему... — Я всегда была рядом. Мы могли видеться с тобой, ты же знаешь про нашу особую связь, - её глаза светились, словно два маленьких светлячка, манящих своей загадочностью. — Ты про сны? - усмехнулась я, чувствуя, как нервная истерия пробегает по телу. — Там я была ещё более разбитой, чем физически. Но даже эта боль со временем притупилась. И ты исчезла из моей головы. Навсегда. И тогда в тот момент начался сущий ад в моей жизни. — Но сейчас ты имеешь успех, не так ли?! — После того как ты смеялась над моими талантами... Я и вправду подумала, что ничтожная - в замыслах, в сочинении, в самом праве на творчество. Я топила себя в науке, потому что знала: ты не одобряешь. Твои насмешки над моей «глупой» орфографией, над неуклюжими строками. Но ты ведь знала, как я любила писать для тебя стихи. Я посвящала их тебе, и не один. А ты лишь смеялась над моей ветреностью и неопытностью. — Тогда кем бы ты стала?.. — Не смей! - рявкнула я настолько сильно, что эхо прокатилось по стенам тихой комнаты. — Я сделала себя сама. И я никому ничего не должна. Мои произведения читают, а стихи теперь посвящены другим. И мне жаль лишь одного — что это творчество до сих пор идёт рука об руку с твоим образом, с образом музы, от которого я так и не смогла избавиться. — Ты пишешь, потому что не можешь отпустить. Потому что живешь прошлыми воспоминаниями. — Я - творец больной души. Но ты знала, что я не склона к чистой прозе и правильному письму. Ты даже не научила меня видеть и замечать ошибки, потому что... — ... потому что я жила твоей любовью! - резко выпалила Натали. — Думаешь, те, кто пишут стихи, книги или поэмы, - счастливые люди? Это безнадёжные романтики, которых невовремя сломала несчастная любовь, жизнь, люди. Но ты - деятель науки. Зачем ты уходишь в мир мечтаний, когда гений может создать настоящее, м? — Я ушла в науку по собственному желанию, - тихо, но твёрдо сказала я, — чтобы стать тем человеком, которого ты бы даже не узнала, Натали.       Мои руки по инерции сжали талию этой бестии — крепко, властно. — Ты сама знаешь, кто я. Но боишься дать мне власть. Ты всегда брала вверх: доминировала, отрезала попытки окрыленной любви, диктовала правила, - а я как влюблённая наивная дура тебя боготворила. Ты ломала всё, играла, как тебе вздумается. А я устала. Я ненавижу тебя... но сердце предательски трещит по швам, когда я смотрю в твои снежные вершины Альп. Стоит лишь подумать о тебе - и я начинаю улыбаться, как параноик в самой нелепой ситуации. Тебя не было, а я ждала. Каждый день. Если не в жизнь - то хотя бы во сне. — Тогда зачем я здесь?.. - серые глаза наполнились слеза, она сдалась эмоциям. — Раз я уже не нужна. — Не нужна... - я сдавила её талию сильнее и притянула ближе, глядя на алые, пухлые губы. — Но раз мы встретились, я не упущу момент, о котором так долго мечтала. И моя честность — тому доказательство. — Я скучала… - прошептала она так тихо и сладко, заставляя мои эмоции захлестнутся новой волной. — Больше всего на свете я хотела, чтобы ты исчезла, – шипела я от злости, чувствуя, как скатывается слеза. но ты опять в моей голове. — Но ты снова в моей голове. И всё же сейчас… я хочу другого.              Я подалась вперед, целуя её пухлые губы - своей властительницы сердца. Возможно, я и ненавижу, но сердцу не прикажешь забыть её.       Сняв галстук, я завязала ей глаза, так как не могла смотреть в их проницательность и излишнюю вожделенность.       Матрас издал характерный хруст, а дыхание этой бестии участилось с момента неожиданного и резкого действия. Сегодня она моя и как бы сердце не щемило в ребра и как бы мозг не бил sos, я не смогу упустить шанс насладиться её стонами и сексуальностью. Я склонилась вперед на одно колено нависая сверху. Всё же время ставит всё по своим местам, как я ставлю на кон свою гордость и честь. — Знала бы ты как давно я хотела твоего триумфа. Хочу сломать тебя, как ты меня. - очень властно шипела от злости, покусывая хрящик её ушка. — Но ты моя... — Возьми меня, если сможешь, - шикнула она в ответ, всё так же с завязанными глазами. — Покажи на что способна: убей, унизь, плени!       Ох... По телу пробегают сотни мурашек. Единственная фраза, что так будоражит, когда она произносит её таким тоном. Чувствую словно она уже владеет мной, разумом и телом - всем. Я так хочу соответствовать ей и видеться чаще... Я словно собачка у неё на поводке, что хочет вечных ласк и сладостей, но терпеливо выжидаю команд. Не спорю, что мне не нравится это... но... ненависть сильнее и я лишь хочу запомнить и возобновить старые чувства наших бывалых полётов. Вдохнув полной грудью, я на секунду прикрываю глаза. Сегодня должно быть нечто особенное для нас двоих... месть со вкусом горькой любви.       Сложным оказалось терпеть. Терпеть себя. Её тело. Да, оно прекрасно. Только я не могла ничего себе позволить. Нужно было играть. Та мысль: сделай это в последний раз и убей сомнения раз и навсегда.       Слёзы. Внутренняя неуверенность. И только жажда мести. И почему раньше я подвергалась доминированию с её стороны? Зачем вообще смела выполнять её прихоти, когда могла показать большей любви? Несмотря на протесты сознания, она всё равно манит свершить грех. Так пусть получит то, чего хотела весь день!       За столько времени я разрешаю её прикоснуться к себе, чтобы наверняка дать понять себе, что мысли материальны. Её пальчики прошлись по линии пуговиц, вызывая рой мурашек. Хлопковая ткань натянулась и одна пуговица расстегнулась открывая Натали вид на мою шею и бюст, а за ним поцелуй – такой долгожданный. Вслепую руки тянуться к твоим коротким красно-рыжим волосам и оттягиваю — не сильно, но достаточно, чтобы ты застонала. Теряя координацию от опьяняющего момента мне пришлось ощутить гладкость простыней и мягкость матраца. Я позволила оседлать меня, и боже ты кажешься ещё прекрасной в своих чёрных чулках и чёрном строгом платье с кожаными вставками на местах. Но тебе не мешало это, ты всегда была пышечкой с объёмным бюстом и подтянутыми формами. Аморальны ли мои мысли? Да. Отвратно мне от этого? Нисколько! Ведь ухватиться за такую даму можно везде, особенно за сочный зад и бёдра.       Не знаю как это ей удаётся пленить меня, но скажу точно, что ей удалось сорвать с меня рубашку, - даже будучи с закрытыми глазами. Твои ладони скользят по моим обнажённым плечам, по животику, к застёжке брюк carrot — а я лишь заставляю себя податься вперед, целуя жадно, будто бы этот пыл даст насытиться тобой — но это невозможно. Молнию на моих брюках заедает, и ты недовольно стонешь мне в рот, пытаясь с ней справиться. Открываю глаза — посмотреть на твои обиженно нахмуренные брови. Ты невозможно смешная, когда злишься от того, что не можешь получить желаемое.        А я легко справляюсь с застёжкой на твоей спине. Я и так знаю, какое бельё на тебе: лаконично-красное, как и весь твой внешний антураж — огненный, алый, и до ужаса пошлый.       Когда-то, услышав, что тебя называют сучкой, я смело затыкала эти гнусные языки, защищая твою «ангельскую» доброту внутри. Но как же точно эти слухи описывали тебя в нынешнем состоянии — стоило лишь снять розовые очки. Ты и есть самая настоящая дьявольская сука.       Но, закрыв её глаза, смогу ли я насладиться своим исступлением и покаяться в чистом признании, что её глаза - взрыв моих эмоций? Да. Я смогу это пережить. Но сейчас мне нужны её глаза.       Твои огромные зрачки чернотой поглощают серость радужки, и от этого зрелища у меня слабеют ноги. Руки сжимаются на шее — ты издаёшь хриплый стон, застигнутая неожиданностью этого движения. Я не всегда контролирую силу, которой владела… но никогда не смогу сделать больно… в особенности тебе…       Бесячка.       Передо мной ты словно похотливая шлюшка, которая так вальяжно раскинулась на этой кровати. Но твой провоцирующий, холодный взгляд лишает иллюзий и мешает сосредоточиться. Ты отрезвляешь. А я не хочу этого.       Ремень пришлось вытащить, брюки сегодня и так спадут вниз. А может, и нет…       Натали снова в моих руках. Ремень туго смыкается на запястьях и тут же оказывается закреплён у изголовья кровати. Самоуверенность медленно исчезает из этих дерзких глаз — ровно в тот момент, когда мне приходится развернуть её к себе спиной.       Она — настоящая, живая, вспыхивающая под кожей с каждой секундой, что я держу её под собой.       Она раскинулась на простынях, грудь ритмично вздымалась, губы покусаны — не мной, ею самой. Вся её осанка — между страхом и предвкушением. Она ждала, и теперь знала: мне нужно не только её тело, а вся она. — Расставь ноги. — … — Сейчас же!       Слово прорезало воздух, и она подчинилась. Я сидела у края кровати, смотря на неё сверху, и в этом взгляде было всё: власть, желание, и боль, которую она мне оставила. Она слегка дрожала, а когда повиновалась, ее бедра неуверенно и доверчиво раздвинулись — пространство между ними блестело, было теплым, пульсировало в ритме, более, чем разум.       Мне пришлось подняться на колени, обхватив её под бёдрами и подтянула ближе к себе. Она вскрикнула — скорее от неожиданности, чем от боли, но звук был чистым и звенящим. — Ты дрожишь, Натали. — …Я… — Что ты?       Я нагнулась, провела языком вдоль внутренней поверхности бедра, медленно, тягуче, как будто рисовала линию изгнания прежней нас.        И она застонала — громко, низко, почти в горле.       Это самый подлый и запрещённый приём, но разве не такой сладкий? Её сочные бёдра в чулках... эти застёжки... она словно готовилась к этому дню, хотя в жизни она всегда носила дорогое и самое лучшее. И эти её красные шёлковые трусики, что были уже влажным пятном, - мне пришлось высвободить её от этих оков и посмотреть эпицентр бедствия. Почти готова, но не слишком.       Я целовала её как будто проступала сквозь кожу. Заставляя поддаваться. Подчиняться. Сдаваться. Она уже не играла — ни в сталь, ни в лед. Она хотела, и это было слышно в каждом стоне. Спина выгнута дугой, ягодицы высоко поднята, запястья безвольно прикованы к изголовью. Мои руки обхватили ее бедра, когда я выровнялся, чувствуя, как ее тело прогинается для меня — горячее, гладкое, гостеприимное. Пальцы прошлись по верхним губам, нарочно не лаская её, а лишь дразня.       Я наклонилась к её уху, касаясь языком мягкой впадины между шеей и плечом. — Скажи, что ты моя.       Молчание. Только дыхание — разорванное, неровное. Я провела ногтями вдоль позвоночника — медленно, методично, до самых ягодиц, чуть царапая кожу. — Скажи. — ...       Чёртова стерва, - пронеслось в моей голове,вызывая сладострастную улыбку. Это в её манере, но не в моих планах. — Тогда терпи... - Я хлопнула её по бедру — резко, с влажным звуком, но сдержанно. Её спина вздрогнула, и я услышала первый настоящий стон. Не притворный. Не театральный. Настоящий.       У нее перехватило дыхание, когда я снова шлёпнула ее, и румянец на ее лопатках стал ярче, пальцы вцепились за изголовье, оставляя на ткани царапины от ногтей. Я наклонилась, касаясь губами её ягодиц, проводя языком по внутренней стороне бедра, чувствуя, как она вся напряглась от близости и невозможности прикоснуться в ответ. Она звала — всем телом, каждой дрожью. — Скажи... — … Я твоя … — прошептала она, и я услышала в этих двух словах молитву.       И когда она меньше всего ожидала, когда сгорала внутри и была разочарована не скорыми прикосновениями - я вошла в неё не торопясь, но и не до конца - позволив ей прочувствовать контроль. — Ты моя? — Да… — Твоё тело? — Всё… — Душа? — …да…       Она скулила. Я ритмично двигалась в ней, каждый толчок был обдуманным — глубоким, медленным, жестоким, затем внезапный резкий шлепок — ее крики эхом отражались от стен, ее тело таяло и сжималось вокруг пальцев с каждой волной. — Е..ещё... — Глубже? - прошептала я. — Да… да, пожалуйста… -голос её сорвался, и я почти почувствовала, как она задыхалась от собственного желания.       Я чувствовала, как она подходит к краю — дыхание рваное, стоны отрывистые. Я вытянула её вверх, ремень прошёлся по её коже задержавшись на шее, заставив её прижаться к своей груди спиной, одна рука — на горле, вторая — на груди. Я чувствовала, как она вся дрожит в моих руках, а её бедра подрагивают. — Сейчас ты не кончишь. Ещё рано для тебя...        Она застонала в протесте, издав низкий рык, как загнанная. — Потерпи. — Я не могу… — Нет, можешь...       Я развернула её обратно, сняла ремень, но не выпустила запястья. Она смотрела мне в глаза — широко, влажно, распахнуто. Плечи её дрожали. Ноги раздвинуты. Сердце билось, как крыло птицы в клетке. Я подвела её назад к подушкам. Сверху. Крепко. Её руки лежат на моих плечах, ногти вонзаются в спину.       Спустившись чуть ниже я коснулась губами её живота — легко, почти целомудренно. Контраст был жесток: нежность, которая обещала строгость. Она застонала — негромко, сорвано, словно боялась, что звук разрушит хрупкое равновесие. — Громче не надо, - сказала я. — Я и так слышу всё.       Я отстранилась нарочно. Дала ей вдох. Дала секунды, чтобы желание стало острым, как край стекла. — Хорошо, - сказала я. — Теперь смотри на меня.       Мне пришлось играть - медленно снимая с себя лиф, затем брюки, и, когда она хотела воспротивиться и то же поучаствовать в этом, то лишь встретилась с моим несогласием на это. Когда моя грудь коснулась её груди, губы - её губ, она решила слиться воедино с моим телом, - мы двигаемся как одна волна.       Теперь она стонала мое имя - не шептала, а выдыхала его. Играть с её грудью было настоящим удовольствием, покусывая затвердевшие соски до боли и зализывая в качестве прощения. Сознательно водила пальцем вокруг входа и вокруг клитора, не касаясь его напрямую. Но как же сильно набухли её губки, м-м-м. — Дыши. Не закрывай глаза. Смотри на меня. — Ева, я… я не выдержу… — Держись, чёрт тебя возьми. Держись.       Маска быстро оборвалась с неё, показывая самые истинные желания её натуры, стоило мне только коснуться кончиком языка клитора и услышала чарующую усладу: — М-м-м! Боже…       Натали то и дело нетерпеливо подставляла самый центр своей страсти для большей чувственности, но я не хотела, чтобы клитор - пусть и главный распорядитель её наслаждения - затмил своим взрывом крайнюю чувствительность ближайших к нему участков плоти. Убедилась, что каждая из областей нежнейшей интимной кожи этой бестии отзывается на мои ласки посредством импульсивных движений бёдер, которые мне стало трудно удерживать, я переместила губы ко входу во влагалище. Это было восхитительно: она выгибалась, рычала, - а я крепко удерживала её ноги и таз, с упоением продолжая сладкую пытку. И когда язык, плавно входящий и выходящий из её горячей узкой плоти, встретил сопротивление сокращавшихся мышц влагалища, она поняла насколько хорошо её возлюбленной.       Мне пришлось сжалиться и усадить её на свои бёдра, обхватить рукой и заставить её медленно присесть на пальчики. Пришлось мошенничать: то входила в неё мягко и нежно, и несколько мгновений движения были плавными и ласковыми, то резко менялись в ритме, заставляя шатенку жадно ловить губами воздух. Но вскоре нежность была забыта, уступив место оглушительной страсти: в один из моих чувственных вояжей Натали положила пальцы на предплечье и стала ласкать его. И чем интенсивнее были мои движения внутри неё, тем безудержнее она ласкала мою руку. И когда я почувствовала, как свирепо эта женщина провела по ней ногтями - не выдержала. — М-м-м... - недовольно выдохнула, но не отвела взгляда от её шаловливого поступка.       Она сама насаживалась на пальцы, сама выбирала ритм. Но сопротивление было великим, отчего я понимала, что вскоре моя "безудержная любовь" кончит. Я попросту наслаждалась этим зрелищем, то, как страстно владею ей, а она подаётся. Облизав языком набухший сосок, я начала водить по кругу, не оставляя без внимания вторую грудь. Стоны Натали были отличным подтверждением, что все делается правильно, - хотя мы и так знали, что сводит каждого с ума.       Один, два, три, четыре, семь толчков руки и Натали закричала. Ее оргазм обрушился на нас подобно грому — ее мышцы напряглись, ноги крепко сжались вокруг меня, ее голос сорвался с моих губ, когда я поцеловал ее, — а затем я лишь сильнее вжималась в её тело, зная, что ещё один заход точно ожидает нас, как и та прекрасная ночь за панорамным окном.       Облизнув пальцы, я вскоре не удержалась и снова впилась в её губы, улыбнувшись. Почему-то внутри окутал вихрь дежавю: — А помнишь, как мы ночью смотрели на звёзды? Как тогда в дикой природе заповедника я бежала от страха, а ты меня догоняла?! – она ясно кивнула млея от прикосновений моих рук. — Тогда мы испытали чувство единения с тобой, и как долго я тебе рассказывала о космосе и загадках человечества. — А я слушала словно маленькая девочка, - спустила смешок Наталья. — Та ночь стала первым чудовищно-страстным поцелуем под луной и звёздным небом. — Как я писала тебе стихи в тайне, помнишь? – словно проваливаясь в больную ностальгию, мне приходилось вывернуть душу. — Тебе нравились мои выступления в стихах Асадова и, как ты упивалась ими вдоволь, слушая мой тембр, а за ним представляя действительность. — Как много тех, с кем можно лечь в постель, - одинокая слеза скатилась по её алым щекам, а губы стали дрожать. — Как мало тех, с кем хочется проснуться… — Хм... - реакция не заставила себя ждать. — Проживая год за годом, эти воспоминания как обухом по голове, возвращали меня к тебе. И… как не странно… хорошего было больше... То ненависть пытается любить или любовь хотела б ненавидеть?       Но из ответа послышался её всхлип, а потом странная волна. Тёплая, но такая одинокая. И открыв взор, я стою перед ней, смотря в серые глаза наполненные слезами.       Это бред? Этого не может быть?!..       Но мы, но я… разве мы не были под властью страсти?       Моё тело начинает неметь, а темнота потихоньку приходить в свет. Но эти глаза слёз… Она читает мысли, она слышит мой внутренний голос. Натали горько закивала, держа мою ладонь в своей. Это было лишь наваждением, то, что она хотела бы дать и дала, но не смогла сдержать. Я сплю?.. Это было в моей фантазии пока мы стояли у входа в комнату?!       Я не могу пошевелиться и боль прошибает моё тело эмоциональным взрывом. Но... Я не хочу больше терять её, не хочу забывать её изящные черты лица... Хочу запомнить это чувство трепета, которое оно снова передаёт мне через тактильность своих прикосновений. Встреча наша не напрасна, ведь в трезвости ума - я позабыла о присущем. — Ева... - она коснулась моей щеки, улыбнулась сквозь свои слёзы и покачала головой. — Натали... Натали!

🙤 · ┈┈┈┈┈┈ · ꕥ · ┈┈┈┈┈┈ · 🙦

— Ева Александровна! – раздался громкий, басистый голос из-под небесья, но я не сразу различила явь. — Ева!.. — М-м... – не смогла я сдержать раздражённую интонацию: звук грубо и несуразно полоснул по слуху. — М-м-м… Чего? — Опять витаешь в облаках? – голова раскалывалась от полёта мыслей. — Занятия давно закончились, преподаватель философии ушёл, а я нашёл тебя здесь и... Снова головные боли? — Давление… - я потерла виски и медленно разлепила глаза, различая перед собой силуэт профессора. — Иногда мне кажется, что я просто схожу с ума. Как думаете, Сергей Александрович, если отбросить научную точку зрения… существует ли муза сновидений? — Оу, весьма неожиданный вопрос от тебя - человека-реалиста, – мужчина зрелых лет в белом халате присел на край стола. — Мы, конечно, деятели науки, но даже у учёного есть страсть потаённого сознания. Неужели философия всё-таки промыла вам мозги, Ева? — Я... в смятение. И в кризисе творческой жилки... А и вообще, это так, чисто риторический вопрос.       Профессор странно усмехнулся, направляясь к выходу, но на пороге остановился и, бросив на меня таинственный взгляд, произнёс: — А Муза не приходит, она просто спит. В душе, в её таинственных глубинах, И, пробудившись раз, она с нами говорит, О чём не следует молчать, пока ты в ней нуждаешься.       А может, это и правда так?       Может, моя муза явилась лишь затем, чтобы увидеть мой успех? Но где она была, когда была так нужна…       Живая муза для меня — табу и главный уличитель недоверия. Мы расстались тогда, и этот груз был тяжёлой бедой. Но… она пришла. И показала свой истинный лик — лик добра, желаний.       Возможно, настоящая, живая Натали и стала моей вейлой, но в мире грёз она — подлинная муза любви. Там, в пространстве сновидений, мы были беспечно влюблены: творили счастье и изгоняли неуверенность, которую так и не смогли удержать в реальности.       Только она не знала, что в тот момент я отпускала душу, хоть и топила её в желании. Она была первой — но не единственной. Она просто не знает, что теперь есть другая муза моего сердца, та, что заставляет любить трепетно и глубоко.       А я, как ни крути, безнадёжный романтик своей порочной души. Но моя любовь — красива. И моя новая муза утонет в ней, как «Титаник», поглощённый Атлантическим океаном. — Хэй! - окликнул голос позади. — Ты ещё не уехала на стажировку?! Давай быстрее, копуша, машина ждёт! А то мы так не уедем из-за тебя. — Ха.. бегу! - улыбнулась я и неловко почесала затылок. — Бегу...              И вот, сидя за этим рассказом, я снова чувствую знакомую волну влечения. Именно сейчас, печатая эту историю, я слышу, как бьётся сердце, вижу прошлые сцены и различаю образ серых глаз, так умело направляющих мысль.       Она вернулась.       Она со мной.       Моя любимая и верная…       Муза сновидений.