искупление

Ты можешь с ней расцвести и засохнуть,

Она сожрет тебя, как цветок тля,

Но все равно лучше уж так сдохнуть,

Чем никого никогда не любя.

Дельфин, «Любовь»

      Лифт звякнул, оповещая о прибытии на этаж. Лениво потянувшись, как большой кот, Лео зевнул и вышел из кабины, однако вся сонливость вмиг слетела с него что пелена, когда краем глаза он увидел человека, ступившего сквозь раскрытые дверцы соседнего лифта.       – Сколько лет, – только и произнес он, ощутив себя крайне неловко, – Санвон.       – Сколько зим, – отозвался тот сдавленно: кажется, и он был удивлен такому неожиданному столкновению, да еще и спустя годы.       Дверцы за ними закрылись, а они так и не двинулись с места, пригвожденные к полу своим смущением. Лео едва мог вспомнить, сколько прошло лет с момента, когда они виделись в последний раз, но мог предположить, что прилично, а потому не знал, как разбавить возникшую тишину. Светские беседы никогда не были его коньком, хотя уж со своим бывшим можно было бы переброситься парочкой-другой ничего не значащих фраз. От интроверта Санвона, впрочем, инициативы также ждать не приходилось.       Едва Лео открыл рот, чтобы спросить, как вообще его ничего, как из приглушенной темноты коридора к ним вышел мальчишка с окрашенными в нежно-розовый цвет волосами.       – Добро пожаловать, – поприветствовал он гостей скучающим дежурным тоном, каким работники круглосуточного общепита обычно встречают ночных посетителей. – Меня зовут Масато. Место, куда вы попали – бар «Квиндеким». Здесь всегда можно отдохнуть после тяжелого дня.       Говорил он, очевидно, заученно, да и выглядел неуместно малолетним для подобных заведений, но это было не особенно важным. В голове Лео стала проясняться хотя бы какая-то картина, пускай и не до конца. В его суматошной и бурной жизни алкоголю отводилось особое место, так что при упоминании слова «бар» он почувствовал некоторое облегчение и вместе с тем нахлынувшее желание влить в себя что-то горячительное. Они с Санвоном спустя многие годы волею случая оказались одновременно в там, где все условности и недомолвки отходили на второй план, смываемые виски, водкой и ромом. Дезинфекция запущенных ран спиртом.       – Пойдем? – поинтересовался он у Санвона, понимая, что и тому будет намного проще повести разговор за спиртосодержащими напитками, чем бесцельно мяться в общем коридоре. – Поболтаем. Возьмешь персиковую отвертку. Свою любимую. Ну, или что ты захочешь, – добавил он, а после поспешил откашляться в кулак, как будто мелькнувшее у него в памяти воспоминание как-либо его компрометировало и ему срочно нужно было отвлечь чужое внимание.       – Ты помнишь? – взгляд Санвона, до того все еще скованного и молчавшего, потеплел, а губы тронула мягкая улыбка.       Он отчего-то выглядел таким уязвимым, что Лео испытал острый угол сожаления за то, что у них не случилось. Что хуже всего – он даже не помнил, чего именно, но то, что мудаком по итогу оказался именно он было очевиднее некуда.       – Вы знакомы? – вдруг спросил Масато, напряженно сведя к переносице брови.       Парочка переглянулась, не сразу находясь с ответом. Сказать нейтральное «да» – некрасиво. Пускаться в пояснения – излишне.       Золотую середину находит Санвон:       – Хуже, – говорит он с легкой загадочной полуулыбкой, давая понять, что какие бы то ни было отношения меж ними двумя, очевидно, все-таки были, но какие именно – уже личное дело. Или есть до сих пор, однако размышлять об этом он не торопится.       Вторя его расположению духа, Лео издал легкий смешок, мол, шутку он оценил, а маленький любопытный хост пускай довольствуется собственным воображением, и потер шею. Честно говоря, он силился не пялиться на Санвона слишком активно, потому что, наверное, это было бы странно. Он вообще смущался сейчас рядом с ним как зеленый пацан, хотя они, на секундочку, когда-то встречались. Лучше бы ему поскорее осушить стакан-другой.       – Пройдемте, – пространно отозвался мальчишка, а затем резко развернулся и направился вглубь помещения. Он не стал дожидаться гостей, и скоро его субтильную фигурку съела коридорная мгла.       Лео сделал неуклюжий жест, пропуская Санвона вперед, и подобное минимальное уважение тот принял все с той же трогательной признательностью, словно это казалось ему невесть каким джентльменством. Он робко кивнул и неспешно последовал за их проводником, новоиспеченный же рыцарь замкнул их небольшую процессию, сунув руки в карманы потертых джинсов.       Через некоторое время тьма постепенно рассеялась: сначала это были неоновые отблески больших, тянувшихся прямо к потолку аквариумов, где совершали свой неторопливый моцион желеобразные сгустки прозрачных медуз, а после – подсветка, обрамлявшая барную стойку, за которой стоял мужчина, тут же чуть склонивший перед прибывшими голову в знак приветствия.       – Добро пожаловать, – с улыбкой сказал он, производя впечатление куда более располагающее, чем нелюбезный малолетний хост. – Я – Джунсо, ваш бармен. Что желаете выпить?       Однако не успели ночные посетители сделать заказ, как Масато, тенью скользнувший за стойку, поманил мужчину наклониться к нему, малорослому, дабы он сообщил нечто очень важное и не терпящее отлагательств. Джунсо, нисколько не переменивший благостного выражения на лице, выслушал мальчишку и лишь произнес: «Неужели?», после чего распрямился и вновь обратился к гостям:       – В вашем распоряжении.       Лео обошелся без особых изысков, взяв виски с колой, Санвон ожидаемо заказал отвертку, попросив смешать водку не с апельсиновым, а с персиковым соком. «Интересно, что еще осталось в нем неизменным?», подумал мельком Лео, невольно залюбовавшийся профилем бывшего возлюбленного.       Ответ не заставил себя ждать: в следующий миг Санвон, воплощение изящества, эффектно встряхнул волосами, как множество раз делал раньше от неискоренимого стремления выглядеть красиво всегда и везде – в том числе, в безлюдном, полуосвещенном баре с льющимся из колонок умиротворяющим тихим джазом. Однако для этого ему вообще можно было не прикладывать никаких усилий, потому что даже сейчас, спустя годы, он все еще был ангельски хорош собой, и Лео почувствовал, как окутывало его приятное чувство влюбленности, расцветавшей подобно подснежнику по весне после долгого зимнего сна. Санвон, родившийся в звонкий майский день, и сам был, что хрупкая весна, проникавшая согревающими лучами вглубь его темного сердца.       – Забавно, – произнес вдруг Санвон, ополовинив свой напиток и несколько разрумянившись от его градуса, – но я ничего не помню. Кроме тебя, – добавил он, обращаясь к Лео все с той же смущенной улыбкой. – Но все остальное – как в тумане.       Лео потер подбородок:       – Если так посудить, то я тоже. Я имею в виду... – он усмехнулся, качнув стаканом с виски, – Я часто оказывался черт знает где, когда просыпался, но сейчас же я не с похмелья. Может, мне это вообще все снится.       – Что же тогда я делаю в твоем сне? – игриво осведомился Санвон, бросая на него долгий взгляд из-под длинных ресниц: не мог отказать себе в таком удовольствии.       –  Ну, ты вообще часто меня посещаешь. Во снах или когда обдолбаюсь. А теперь вот вижу тебя наяву...       Протянув было руку, чтобы коснуться, Лео тут же себя одернул: нельзя. Санвон мог не хотеть его прикосновений – тем более, сейчас, когда меж ними все уже давно было кончено. А значит, каким бы отчаянным ни было его желание тактильного контакта, обманываться на сей счет ему все же не следовало.        Конечно, Санвон это отметил, и лицо его приобрело вдруг нечитаемое выражение. Этим жестом Лео будто бы проводил меж ними незримую линию, за которую им обоим, ныне даже не друзьям, а просто знакомым, не стоило переступать. Былого не воротишь, в одну и ту же реку не войдешь дважды. От острого осознания этой простой истины ему стало невероятно тоскливо.       – Мне приятно, что ты меня не забыл, – вымолвил он спустя некоторое молчание; он старался, чтобы его голос не звучал подавленно, но прятать эмоции ему не удавалось решительно никогда, и потому сейчас его состояние представало как на ладони. – Хотя сейчас это, наверное, уже не имеет никакого значения. Прошло... черт, не могу вспомнить, сколько прошло лет с нашего расставания. Так глупо. И странно.       – Время неумолимо, – пространно подытожил Лео, ощущая, как стремительно утекал нужный момент, будто струился сквозь пальцев мелкий песок, погребая мечты и надежды.       Стаивал и лед в его граненом стакане; можно было бы попросить радушного бармена повторить, но почему-то в него больше не лезло.       – Нет, но знаешь, что на самом деле странно? – спросил он, решив переменить тему на что-то более насущное в данный момент. – То, что мы не можем вспомнить даже то, как попали сюда. У меня раньше бывали провалы в памяти, но тогда я хотя бы частично что-то помнил. Сейчас же вообще по нулям.       – У меня то же самое! – согласно закивал Санвон. – Из последнего я могу вспомнить только как открывался лифт, и все.       Лео взглянул на Джунсо, в это время занимавшего себя натиранием многочисленных стаканов до блеска, хотя гостей, кроме тех, что были перед ним, в зале не наблюдалось. Это место, если задуматься, вызывало немало вопросов. Что это, закрытый бар для VIP-персон? Или, наоборот, локальное пространство средней паршивости? Истина, пожалуй, была где-то рядом, но разгадать ее было трудно: в заведениях, где он обретался чаще всего, такой хороший алкоголь не подавали.       – Шеф, – окликнул он бармена, наверняка знавшего поболе их двоих, – где мы вообще?       – Интересная штука – человеческая жизнь, – проговорил тот с мягкой улыбкой, будто его не особенно тронул чужой интерес, и он желал поделиться лишь пространными философствованиями. – Судьбы – что шары на бильярдном столе. Стремятся друг к другу, сталкиваются, а затем стремительно уносятся одна от второй. Однако в следующий миг они встретятся вновь... пока один шарик не окажется прямо в лузе. По-моему, крайне занятно. Сато-тян, а ты как думаешь?       Мальчишка-хост, казалось, не был расположен к разговорам: безучастно встретивший посетителей и насторожившийся только в моменте, сейчас он, сидя за стойкой со стороны бара, сосредоточенно собирал какую-то цветную стеклянную мозаику. Подгоняя грань к грани, он так и эдак вертел ее фрагменты, а когда находил нужное положение, то с аккуратностью, достойной педанта, выкладывал кусочек на доску. Примечательно, что делал он это, видимо, по какому-то внутреннему наитию, потому что никакого референса для примера у него не было. Как творческая натура, Лео счел это правильным: самые воодушевляющие работы извечно создавались от первого впечатления.       – Ты придаешь излишне романтический смысл человеческому существованию, – отозвался Масато, звуча не по годам цинично. – Судьба – это случайность. Люди не предназначены друг другу. Они сходятся только потому, что оказываются в одном и том же месте в одно и то же время. Им просто нравится думать, что встречи – знак чего-то свыше. Так что... – он бездушно пожал плечами, – оставим это поэтам и певцам. И блудницам, ищущим любви.       Он одарил пару недоумевающих гостей взглядом исподлобья, а после вновь вернулся к своему занятию.       Санвону, и без того напряженному, стало не по себе: Лео тотчас же это отметил. Он знал, сколь трогательным, отзывчивым и хрупким тот был, и потому ощутил совершенно естественное желание защитить его от непрямых, завуалированных нападок, пускай облаченных в форму праздной беседы.       – Если люди сходятся, сколько бы времени ни прошло, то это и есть судьба, от которой не уйти, – сказал он уверенно и спокойно, потому как действительно верил в то, что говорил; благодарная улыбка, коей он был одарен при этих словах, стала для него лучшим доказательством того, что поддержка нашла своего адресата, и он продолжил с большей убежденностью. – К тебе всегда вернется то, что «твое» по-настоящему.       – Как возвращается бумеранг? – полюбопытствовал дерзкий мальчика в ответ. – Или как возвращается в родные пенаты сын, отрезанный ломоть? Больше похоже на кармический долг.       – Как придется. Жизнь вообще сложнее, чем тебе кажется.       Масато издал неприлично громкий смешок, будто чужая реплика его немало позабавила. Однако больше он ничего не сказал, и тогда разговор продолжил Джунсо, обласкивая слух своим медовым голосом:       – Нечасто Сато-тян не находится с ответом, так что... – мужчина, ярко улыбаясь, элегантно похлопал в ладоши, воздавая «победителю» должное. – Мои поздравления. Что до вашего вопроса, то, к сожалению, я не могу рассказать о том, где вы. Это одно из наших правил. Скажу лишь, что в «Квиндеким» вы оказались не просто так. Покинуть бар вам тоже не удастся – пока вы не сыграете в игру, которую надо выбрать с помощью рулетки.       С этими словами он достал из-под стойки коробок с красной кнопкой и поставил его перед немало недоумевающей парой. Следом, издавая противный скрежещущий звук направляющих рельс, позади него опустился небольшое квадратное табло с девятью равными делениями на экране.       – Окей, – осторожно отозвался Лео, не до конца понимая, шутит ли его новый знакомый или говорит всерьез. – То есть, мы играем на возможность отсюда уйти?       – Ставками в этой игре будут ваши жизни, – безмятежно сообщил ему Джунсо, с чьего лица ни на миг не пропадала улыбка. – Ни больше ни меньше.       И хотя за этой фразой не последовало вполне логичного «Шутка!» или что еще можно было произнести, давая понять, что все это – чистой воды выдумка, Лео одобрительно покивал, посмеиваясь:       – О, ясно. Очень умно. Что думаешь, Вонни? – обратился он к своему спутнику, считая происходящее не более, чем розыгрышем; это показалось ему даже забавным, пускай подспудно что-то говорило о том, что расслабляться не стоило.       – Я не против, – сказал тот, пускай в нем тлели те же неприязненные ощущения; впрочем, кое-что вызвало в нем чуть больший интерес, чем здешние абсурдные правила. Он отвел взгляд в сторону и, алея, как юная невеста, заправил нисколько не мешавшуюся прядь темных волос за ухо. – «Вонни»... Мне нравится, как это звучит. Очень... нежно.       – Тогда я буду рад называть тебя так, – промурлыкал Лео. – Ты сейчас прямо как котенок в корзинке.       Санвон, растроганный, и потому приобретший еще бо́льшую кокетливость, склонил голову набок и чуть прикусил нижнюю губу, после чего та чувственно порозовела.       – Я думал, это ты здесь из семейства кошачьих, – заметил он невинно. – Большой неукротимый лев.       – Будишь во мне природные инстинкты?       Эскалацию флирта прервал Масато.       – Меня от вас сейчас стошнит, – сухо сообщил он, не отрываясь от своей мозаики. – Начинайте уже. Кто-то должен нажать на кнопку.       Сладкая парочка на такую дерзость только переглянулась, обменявшись снисходительными улыбками. Дети, что с них взять. Всякое проявление чувств казалось им противным, и когда они видели, как взрослые ворковали друг с дружкой, то морщили носы, фукали и картинно отворачивались. Сами такими были. Наверное – потому что по-прежнему в моменте ни один не мог припомнить чего подобного из своего прошлого, даже такую мелочь. Чертовски странно, если не сказать больше, но алкоголь, пусть даже в незначительной дозе, не давал им зациклиться на этой мысли. Существование в пьяном угаре вообще позволяло не задумываться о том, какой дерьмовой порой могла быть жизнь.       – Ну, погнали, – сказал Лео, нажимая на кнопку; подсветка тотчас же заплясала по экрану, с пронзительным пиканьем выделяя тот или иной отсек, и когда темп постепенно стал идти на убыль, рулетка, наконец, остановилась на одном из девяти вариантов.       – Смертельный бильярд, – возвестил Джунсо и легким жестом руки пригласил гостей обратить свои взоры на пустующий и полуосвещенный соседний зал, где будто из ниоткуда появился бильярдный стол; оба готовы были поклясться, что еще мгновениями ранее его там не было, однако не без усмешки восприняли как должное и этот эффект Манделы, и даже название предложенной им игры – ведь все это попросту не могло быть серьезным. Взять хотя бы мальчишку-хоста, со своими розовыми волосами и тяжелым взглядом, выглядевшего как конфетная версия Дэмиена-Омена.       – Правила просты, – вновь заговорил бармен, когда все четверо проследовали к месту игры. – Четырнадцать шаров, синие и красные, по семь на каждого из вас, один – общий, «восьмерка». Для победы будет необходимо забить все шары противника, а после и саму «восьмерку». Цвет выбираете самостоятельно. Кто желает начать?       – Хочешь? – предложил Санвону Лео, подав ему один кий и взяв себе другой. – Какой возьмешь цвет?       – Красный, – немного подумав, ответил тот. – Могу и я.       С этими словами он, подавшись вперед, ввел разбивочный шар в игру: все остальные, прежде составлявшие ровный треугольник с «восьмеркой» по центру, раскатились по разные стороны, отбиваясь от краев стола и занимая новые для себя позиции. Следующий ход, по праву первенства, автоматически оставался за ним, и Санвон, обойдя стол, сделал его, отправляя один, а затем следующий шар по лузам. Третьему не хватило всего-ничего, и он замер в паре сантиметров, балансируя буквально на грани.       – Вау, – отметил Лео, немало впечатлившись. – Когда успел так научиться?       – Нередко играю в баре с клиентами, – сорвалось с губ Санвона прежде, чем он успел обдумать собственный ответ.       До этого он будто не смог бы его дать – просто потому что не знал. Не сумел бы вытащить эту информацию из недр своего пребывавшего в сумраке сознания. Это смутное, едва уловимое чувство возникло в нем, когда еще в первый раз один шар с гулким звуком соприкоснулся твердым бочком с другим, уверенно тесня его прочь за пределы поля. В голове одна за другой начали из расплывчатых обретать четкие контуры картинки его работы: множество пьяных лиц, множество липких взглядов, множество жадных рук, а сам он – в эпицентре этой массы, пропитанной дешевым табаком, потом и похотью.       Лео неловко кашлянул, рассеянно огибая подушечкой пальца кончик кия, чтобы затем прицелиться им, делая ход:       – И как... контингент?       – Своеобразный, – дипломатично отозвался Санвон, пряча прежнее замешательство за легкой улыбкой. – Когда привыкаешь, становится проще.       Истина наполовину: пустив процесс на самотек и отдавшись неизбежному, испытываешь некоторое облегчение. Это все равно будет происходить вечер за вечером, а на работу он устраивался сам, никто не держал пистолет у его виска, когда он проходил собеседование на коленях у шефа, вовсю пользовавшегося служебным положением.         Санвон работал танцовщиком в баре. Формально никому не позволялось касаться его, но запрет этот никогда не работал, и клиенты, поддатые или пьяные вхлам, нередко распускали руки, сопровождая приставания сальными комплиментами, томным шепотом с запахом перегара, улюлюканьем и свистом вслед. Ему же полагалось с готовностью все то принимать и претерпевать, потому как клиент всегда прав – пусть даже самый мерзкий и маргинальный забулдыга: коль скоро тот платит за бар, его до́лжно было развлечь.       И Санвон, одетый во все самое тесное и откровенное, с торчащими резинками нижнего белья из края джинсов, размалеванный и пахнувший пудрой, дешевыми духами и уймой скуренных сигарет, изгибался и гладил себя, покачивал в такт медленной музыки бедрами, соблазнял всех и каждого, давая чужой непотребной фантазии полный простор. Свободу действия те брали сами, когда шлепали его по заднице, норовили прижаться и потереться, мешая чужой каталожный парфюм со своим кислопахнущим потом и предлагали развлечься где-нибудь в более уединенном месте. Санвон честно отрабатывал свои деньги, когда, играя с кем-то в бильярд, почти ложился на обитый зеленым сукном стол и бесстыдно демонстрировал дарованные ему природой округлости, но сосать кому-то в грязном туалете охоты у него было мало.       Лео неопределенно хмыкнул. Он-то отлично знал, какая публика обреталась в подобных злачных местах, потому как периодически посещал их и сам. Прицелившись и отправив шар в лузу, он вспомнил, как накидывался одним шотом за другим в барах, смешавшихся для него в единое место попоек, и память не преминула провести также параллель меж ним и его отцом. Их отличало только поведение в момент опьянения: на дне стакана Лео обыкновенно отыскивал некий душевный покой, подъем чувств и ленное блаженство, а его родитель впадал в агрессивный, пьяный раж и мстил нелюбимой жене и нежеланному ребенку за свою поломанную жизнь. Маленьким мальчиком он трясся в ознобе, слыша из своей комнатушки, как на кухне бились бутылки, а затем раздавались истошные крики, бессвязный, яростный мат и гулкий удар тела об пол, а когда вырос достаточно для того, чтобы дать отпор, стал получать наравне с матерью.       Удивительно, каких дьяволов порой мог вытягивать из человеческой натуры алкоголь. Удивительно, что даже в обилии насмотревшись в детстве на картины настоящего ада, Лео, в конечном итоге, стал так же безобразно много пить.       А может, это было закономерностью, привитой с раннего детства привычкой, картиной настолько обыденной, что она стала реальностью и для него – за вычетом физического насилия, к которому, пройдя закалку отцовскими кулаками, был равнодушен, и житейскую неудовлетворенность, скорее, заливал, а не выплескивал. Ну, или снюхивал дорожками «снега» с голых тел готовых на все легкодоступных девиц, с которыми спал.       – Ну... а ты? – неловко улыбнувшись, спросил Санвон: ему тоже хотелось знать, чем нынче жил его бывший. Много воды утекло с той поры, когда они виделись в последний раз, и многое же могло поменяться. – Стал рок-звездой, как и хотел?       С ответом Лео нашелся не сразу. «Наверное». «Можно было сказать и так». Если отталкиваться от того образа жизни, что он, вечно в смятении, вечно под кайфом, вел, то да, он был рок-звездой. Но музыка, прежде бывшая для него отдушиной в нескончаемой круговерти обрыдлой действительности, отчего-то уже не приносила такого комфорта мятежной душе. Он все чаще думал о том, что ему чего-то не доставало, и черную эту дыру в его сердце было не залатать ничем.       – Что-то вроде, – сказал он, провожая взглядом один из синих шаров, не слишком искусно отправленного им в лузу: мимо. – Ну, или почти. Колесим с ребятами по стране, выступаем, где получится. Не все площадки хотят нас видеть, потому что для оргов мы, типа, проблемные, и все такое, но мне, в целом, похуй, и они могут отсосать мой хер. Мы не претендуем на звезду на Аллее Славы, хотя... Было бы круто войти в историю. Не знаю. Чем дальше, тем больше мне кажется, что это пустое.       Санвон, тронутый его откровенностью, не мог на нее не откликнуться.       – Не говори так. Ты ведь очень талантливый, и... еще обязательно прославишься. Я уверен! Может, однажды увижу тебя и твою группу где-нибудь на билборде, и билеты на вас будут в вечном солд-ауте.        Лео опустил взгляд, пряча теплую улыбку, расцветшую на его губах:       – Может.       Мечтой Лео было стать музыкантом. Санвон знал об этом с начала их отношений, с поры зеленой хрупкой юности, когда они впервые увидели друг друга на какой-то тусовке у общих знакомых. Они быстро стали парой, без памяти влюбившись и упав в эти чувства с головой, и все им, вчерашним подросткам, казалось простым, и море было по колено. Лео черпал вдохновение в мире вокруг – в отстойнике, называемым «отчим домом», в алкогольном угаре вечеринок, в любовной связи с Санвоном, в их тесной привязанности, которая держала его на плаву.       Мечтой Санвона было идти с ним рука об руку. Он сподвигал его на творчество, говоря, что не встречал человека талантливее и во всем был для Лео не только опорой, но и музой – тот так его и называл, жадно исцеловывая своему любовнику лицо в эмоциональном порыве. Воспоминания о былых днях нанизывались, будто бисер на нитку, одно за другим, всплывали, как будто проявлялась фотопленка, и на кадрах ее были Санвон и Лео, прикасавшиеся друг к другу, увлеченно разговаривавшие о чем-то, сплетавшиеся телами в дни, когда они значили один для другого весь мир.       И как не понимал Санвон прежде, не мог уразуметь он и сейчас того, что произошло далекие годы назад, когда в одночасье Лео решил вдруг перечеркнуть все, что у них было и все, что могло было быть. Он просто исчез – уехал, не сказав ни слова, из их провинциального маленького городишки, ничего не оставил, не послал за годы молчания ни одной весточки. Он бросил Санвона столь ужасным образом, как только мог сделать человек, из отчаянно и горячо любившего обратившегося вдруг в жестокого и безразличного.       Они не раз обсуждали, как здорово было бы вырваться однажды из этой трясины и уехать в большой город, где они не захряснут, а, напротив, расправят крылья в уйме возможностей, но сложилось, в конце концов, так, что Лео оставил его позади, и в путешествие в новый мир отправился сам, не желая, по всей видимости, тяготиться прошлым и видеть живое напоминание всех его призраков как своего спутника. В некотором роде, даже буквально: долго, очень долго Санвон отходил от этого потрясения, и больше походил на тень, пока не нашел в себе силы жить дальше.       Имел ли он право поднимать этот разговор сейчас? Если да, то зачем? Прошлого не изменить, не вернуть, не проиграть заново. Иногда любовь просто заканчивалась, и с тем ничего нельзя было поделать, как ни пытайся оживить то, в чем уже угасла жизнь. Юношеские чаяния выдавливала суровая реальность, в которой не было места чему-то пылкому и неподдельному, а с Санвона было достаточно и той химической дряни, которую он употреблял каждый раз с новым бойфрендом. Ничего из ряда вон – обыкновенные эйфоретики, делавшие его веселым, контактным и сговорчивым. Ищущим любви, в которой он так нуждался.       И тем не менее, настоящим это было не назвать – как и все то подобие отношений, которые у него складывались после Лео.       Некоторые мгновения они молчали, не уверенные в том, как далее повести им свой диалог. Обстановку несколько разрядил повтор напитков, которые подал им не слишком-то радушный мальчишка-хост, ненадолго отвлекшийся от мозаики, собранной меж тем наполовину, и, подкрепленный алкоголем, разговор их вскоре продолжился.       – Ну, а... – разминая шею и глядя на то, как в свой ход Санвон прицеливается по красному шару, начал было Лео, – как у тебя на личном?       Весьма любопытный вопрос, хотя и вполне ожидаемый. Санвон мог бы ответить на него пространно-нейтрально, не вдаваясь в подробности, а мог бы поведать все как на духу. Например, не далее, как нынешним вечером, перед тем, как само провидение, не иначе, привело его в этот бар, он, вернувшись после смены в квартиру, в которой жил со своим нынешним парнем, чего только про себя ни выслушал – и более того. Обычно он молчал, регулярно слушая оскорбления и обвинения в том, какая он блядь, раз за деньги позволял лапать себя кому ни попадя, но сегодня, когда партнер вменил ему в вину еще и то, что у них было «нечего жрать», Санвон подал голос, сказав, что смертельно устал, и что если тот был так голоден, то мог сам пройтись до ближайшей круглосуточной забегаловки, что на углу дома, не переломился бы.       За подобное вопиющее хамство его ударили по лицу и, схватив за волосы, приложили о стену, так, что он, опешивший и утративший всякую способность как-либо сопротивляться, лишь осел наземь – благо, затем его оставили в покое, с грохотом захлопывая входную дверь. Его сердце колотилось со столь устрашающей силой, будто готовое вырваться из груди, и только придя в себя, он вернул былое самообладание. На грязном и тесном островке кухни он приложил к скуле, на которую пришелся удар, ледяную банку пива – то, что было в их холодильнике всегда, а потом, желая запить премерзкие ощущения от произошедшего, откупорил ее и сделал с пару глотков, что несколько привели его в чувства. Не то чтобы он впервые сталкивался с бытовым насилием, но когда то случалось, он неизбежно впадал в полнейшее оцепенение, и из сего состояния был вынужден выкарабкиваться сам.       – Все сложно, – он избрал максимально пространный вариант, тем не менее, не обнажая попусту душу и не показывая себя жалким. – А ты? Встречаешься сейчас с кем-нибудь?       Пожалуй, что именно что с «кем-то» у Лео как раз «что-то» и было – если разовый трах с малознакомыми девчонками-группис мог считаться отношениями. Ну, или их подобием: в конце концов, ни в ком из них он не был заинтересован сколько-нибудь сильно, чтобы предлагать нечто серьезное и продолжительное. После Санвона он вообще не мог навскидку припомнить никого, кто был хоть сколько-нибудь значим настолько, что при одной лишь мысли о ком у него ныло сердце. Он поступил с ним гнусно, бросив и ничего не сказав, уехав и перечеркнув общие планы, и все годы, которые тщетно пытался забыться в музыке и выпивке не принесли ему, по итогу, никакого счастья, о котором он малодушно мечтал, на которое глупо надеялся, по-скотски обойдясь с тем, кто, казалось, любил его больше всех людей на свете и больше всех людей в него верил. Образ Санвона иногда возникал в его снах, и Лео тянулся к нему, по пробуждении с горечью осознавая, что тот остался где-то далеко, и, вероятно, никогда больше он не сможет полюбить так же сильно.       Верно говорят, что первая любовь – любовь последняя.       – Нет, – сказал он, не видя смысла таиться или приукрашивать действительность, в которой был бесконечно одинок. – Вообще-то, я...       Он хотел было добавить что-то еще, как вдруг, присмотревшись, заметил на лице Санвона проступавший постепенно странный след, совсем полупрозрачный, но сберегший желтовато-лиловую окантовку, и потому в приглушенном освещении бара едва ли распознаваемый с первого взгляда.       – Санвон, – его голос заметно сел, напрягшийся. – Это твое «все сложно» тебя так?       Тот, поймав на себе прямой пытливый взор, скоро догадался, о чем его спрашивали, и непроизвольно потянулся рукой, стремясь прикрыть щеку, до того нисколько не болевшую, но после сих слов вдруг начавшую глухо, навязчиво ныть.       – Что-то есть? – издал он нервный смешок, не особенно желая становиться центром внимания в подобном ключе, и усиленно потер след, словно бы от подобных манипуляций тот мог поблекнуть и мгновенно рассеяться. – Странно. Не знаю, откуда оно взялось... Ну, да ничего. Пройдет. Наверное, ударился где-то. Это у меня часто случается – падаю на ровном месте, врезаюсь куда-то, задумавшись, а потом даже вспомнить не могу, откуда что берется.       Смех стал его еще более неловким и вымученным. Когда он врал, то извечно становился разговорчивее обычного, прячась от откровения в попытке заболтать. Многие велись, но Лео, он знал, подобным было не обмануть. Он понимал его слишком хорошо, а вот в обратную сторону, как выяснилось, это не работало – иначе Санвон не задавался бы вопросом по сей день о том, из-за их жизни в один резкий момент вдруг разделились и устремились, без объяснений, кто куда.       Лео не был уверен, вправе ли был расспрашивать бывшего возлюбленного о личном, но не помочь ему хоть каким-либо образом просто не мог.       – Нужно приложить лед, – коротко обратился он, обернувшись к двум бессменно наблюдавшим за ходом игры, но Джунсо лишь покачал головой:       – Сейчас в этом нет смысла, да и господин Санвон уже оказал сам себе первую медицинскую помощь.       Тот согласно кивнул, подтверждая сказанное, но после немного смешался:       – А как вы..?       – Тоже мне, великое таинство, – вмешался насмешливый Масато. – Разве так не все люди делают, когда им больно? Да и синяк пустяковый, скоро сам рассосется.       – Сбавь тон, пиздюк, – огрызнулся Лео, вмиг взъярившись от подобного пренебрежения по отношению к Санвону. – Рот с мылом помыть?       – Попробуй, – не остался тот в долгу. – Решил поиграть в рыцаря?       – Лео, пожалуйста... – взволнованно прозвучал Санвон, с тем вместе испытывая немалый всплеск самых сладких и нежных чувств: давно его не защищали столь искренне, столь самозабвенно и порывисто.       – Нет, но ты слышишь, как он разговаривает? – по-прежнему пылал Лео, зло хмуря брови и вперившись глазами в бесстыжего мальчишку. – Леща, что ли, за свой базар никогда не получал?       – Ну вперед, – продолжал подливать масла в огонь его оппонент. – Не стремно будет с мелюзгой силами меряться?       – В воспитательных целях – вполне. Меньше будешь пиздеть.       – Достаточно, господа. Предлагаю закончить спор, – примирительно подвел Джунсо, с чьего лица по-прежнему не сходила доброжелательная улыбка, неизменная, отточенная его эмоция. – Сато-тян не желал вас оскорбить. Так ведь?       Масато не удостоил его ответом, и тогда он повторил последнюю свою фразу тверже – и таким голосом, что мурашки по спине невольно пробежались у всех. И это не говоря о блеснувшем на миг недобрым жестком взгляде.       – Так ведь?       – Больно надо, – пробурчал мальчишка, но нехотя все же повинился. – Ладно. Я был неправ.       – Ничего страшного, – поспешил приободрить его Санвон – скорее, для того, чтобы показать Лео, что инцидент в самом деле исчерпан, и он ничуть не обижен на острого на язык мальчугана. – Это правда скоро пройдет. Мне совсем не больно.       Увещевания его не особенно подействовали на Лео, злившегося в те мгновения уже даже не столько на малолетнего невежу, сколько на себя самого. По существу, это из-за него Санвон вынужден был столкнуться с чем подобным – и, вероятно, не единожды, будучи более слабым и неконфликтным, не умевшим держать удар. Нет, нет – будь он рядом, подобного бы не произошло. Он никогда не поднял бы руки на партнера, потому как считал это низшим, не достойным мужчины качеством – налюбовался на примере собственного отца, мордовавшего мать. Не брось он Санвона, не оставь он его, тот не нарвался бы на ублюдка, поступившего с ним как со своей вещью, несвоевременно попавшейся под руку.       – Прости меня, Вонни, – выдохнул он, чувствуя себя полнейшим ничтожеством. – Это не мое дело, но... брось его. Ты не заслуживаешь такого обращения. Конечно, не мне тебе говорить, что делать, просто... – он замялся. – Я не могу по-другому. Ты... все же не чужой мне человек.       – «Не чужой» и все? – игриво заметил Санвон, охотно выказывая свое расположение и не обижаясь на подобные попрания своих личных границ.       – Нет, не только, – ожидаемо купился тот на брошенную наживку, впрочем, нисколько не противясь участи быть вновь плененным своим очаровательным бывшим. – Но... могу ли я теперь рассчитывать на...       Он не договорил: продолжение само повисло в воздухе, очевидное донельзя.       – На что же? – ловко ушел от ответа Санвон, и, вероятно, стимулируя собеседника произнести Те Самые слова самому, занял весьма двусмысленную позицию, почти ложась грудью на бильярдный стол, дабы загнать в лузу один из оставшихся своих трех шаров на поле – беспроигрышный прием.       У Лео пересохло в горле, как у неполовозрелого мальчишки, впервые открывшего порножурнал.       – На... нечто большее? – только и произнес он, понимая, что предложение «начать все заново» было бы таким случайным и избитым, что Санвон, будь у него голова на плечах, ни за что бы на него не купился.       Догадывался ли он, что Санвон, прекрасный и безрассудный, был, совершенно напротив, только согласен вновь ринуться в тот хорошо ему знакомый омут?       Санвон ответил не сразу. Сладкое осознание крохотного триумфа (ведь Лео все еще думал о нем в романтическом смысле!) кольнуло его своей сахарной россыпью где-то в груди, взбудоражило, воодушевило. Шар, срикошетив от борта, гладко пронесся по зеленой ткани стола, упал в зиявшую темноту лузы, а забивший его так же гладко, как до того лег, вмиг отстранился, выпрямляясь с довольной улыбкой.       – Как друг? Или как лучший друг? – невинно полюбопытствовал он, находя большое удовольствие в том, чтобы так откровенно кокетничать, пусть и бередя старые раны. А впрочем, в его натуре всегда было что-то мазохистское. – Или...       Он вдруг прервался на полуслове, ощутив нечто необъяснимое – что-то, что было окрашено неявной, но постепенно все более нараставшей тревогой. По телу прошла дрожь, заледенившая конечности, заставившая сердце биться чаще и более нервно, и от того он непроизвольно замер на месте, и лицо его стало бледное, обескровленное, лишенное живого румянца – точно фарфоровая кукла. Маленький ангел.       Так называл его отчим, и воспоминания эти Санвон крепко-накрепко заколотил в самом темном уголке своего порядком израненного сердца. Он считал, что если не возвращаться к ним, а похоронить, закрыть, запрятать, то больше они не потревожат, однако сейчас мысли об этом овили его, что липкие щупальца, перекрывая дыхание, застилая глаза и незримо пробираясь под одежду.       Так называл его отчим, подрезавший ему, тогда еще совсем мальчишке, его ангельские крылья.       О, он был по-своему заботлив. Всегда окружал пасынка вниманием, порой даже несколько настойчивым, не применял к нему силу, а когда скоропостижно скончалась мать Санвона, с которой он до того не слишком долго сожительствовал, и вовсе оформил над мальчиком опекунство. Наверное, Санвону следовало быть ему благодарным, но что-то в нем отталкивало, отрицало их противоестественную близость, и потому он чувствовал себя вечно замаранным в поте, слюне и семени, в прикосновениях и в собственных горячих слезах.       Он часто хотел податься куда глаза глядят, но всякий раз, пережив сдавливаемую в груди тихую истерику, вспоминал, что бежать-то ему было и некуда. Полиция вернет его в полный любви отчий дом, а если он осмелится что-либо рассказать, ему не поверят. А если поверят – то прости-прощай вся прежняя жизнь, потому что, отдав растлителя под суд, саму жертву опека определит в один из тысяч паршивых приютов, где ее, слабую и беспомощную, затравят, превратят в питомца, игрушку и вещь – если не хуже. В один день отчим ласково поведал об этом ему, вдруг воспротивившемуся, и тот, уразумев логичность и правильность сказанного, в конечном итоге принял свое положение, лишенный детства, человеческой любви и свободы выбора. Умный взрослый убедил его в том, что нигде не будет ему лучше, чем с ним рядом, и до поры до времени Санвон в это, вероятно... верил?       Или, быть может, не хотел терять крышу над головой, рано осознавший, что иногда можно и перетерпеть во имя удобств? Кому он был нужен, кроме заботливого папочки?       Санвон не знал, что́ есть настоящая, не вымученная любовь, покуда в его жизни не появился Лео. Санвон не думал, что был нужен как равный до того самого дня, когда Лео впервые не обнял и не поцеловал его, с чувством прижимая к себе. Не было никого до и не будет никого после – такое просто невозможно выкорчевать из глубины души.       Когда с него спал морок призраков прошлого, в одночасье вторгнувшихся в его мирное существование, он обнаружил в себе стремительную тягу к тому, чтобы вновь оказаться в руках Лео – пусть даже он ничего не смог бы повернуть вспять. Как маленький, искавший тепла и заботы, он, отбросив кий, устремился к своему бывшему и овил его шею руками, прильнувши к его груди.       – Прости, я просто... Очень нуждаюсь в этом, – проговорил он надрывным, еле слышным голосом. – Позволь мне, пожалуйста. Хотя бы чуть-чуть, хорошо?       – Детка, ну... Ну конечно, – немало растроганный, отозвался Лео и поспешил соединить руки на спине возлюбленного, давая понять, что продержит его в своих объятиях столько, сколько будет нужно – даже если то будет длиться целую вечность.       Санвон отстранился раньше: уняв разыгравшееся, граничившее с зачинавшейся формой панической атаки волнение, он посмотрел на Лео снизу вверх с некоторой неловкостью, каковая вполне естественно возникла у него после столь резкого порыва, и чуть подрагивавшими пальцами попытался убрать нисколько не мешавшую ему прядь волос за ухо.       – Так по-дурацки вышло... – весело усмехнулся он, пускай едва заметная нервность в его манере держаться не торопилась исчезать насовсем. – Не бери в голову.       – Ладно уж... Стало быть, я не могу обнять тебя, даже как друг? – Лео воспринял его реакцию по-своему, и хотя при тех словах в его голосе была слышна улыбка, он не мог не думать о том, что, быть может, не стоило ему так обманываться, и для Санвона их расставание было необратимым, что бы он ни предпринял.       – Нет-нет! – поспешил заверить тот. – Я имею в виду, что... Я, наверное, выглядел ужасно глупо, вот так вот сорвавшись к тебе.       – Ты никогда не выглядишь глупо. И я всегда рад быть с тобой.       Санвон на это ничего не сказал, но то, как раскраснелись его щеки, было Лео лучшим ответом. Стоило ли размениваться более на топтания вокруг да около, если прямо сейчас оба только и хотели, что сойтись, соприкоснуться вновь в череде ненасытных, умопомрачительно долгих поцелуев, от которых извечно становилось решительно пусто в голове и недвусмысленно жарко в низу живота? Лишь повод, лишь незначительная деталь, которая могла бы подтолкнуть их друг к другу.       В мыслях об этом Санвон, делавший ход в состоянии влюбленной рассеянности, промазал по шару, а Лео, наоборот, проявил в свою очередь недюжинную ловкость – не иначе чтобы произвести впечатление. В руках появилось больше уверенности, и если капризная госпожа Фортуна одарит его своей милостью еще раз, то следующий забитый шар даст ударить ему и по заветной «восьмерке». Не то, чтобы победа его особенно интересовала, но так они с Санвоном смогут завершить их спонтанный матч, чтобы потом провести время в более приватной обстановке – например, в любом ближайшем мотеле, где...       – Бей, – звонко прозвучал Масато, и команда эта разошлась в голове Лео отчего-то вдруг голосом совершенно другого человека, многократно призывавшего его к тому же – или же нет? – действию: «бей, ну же! Бей, трус! Бей!..»       Лео заморгал, чтобы избавиться от этого наваждения, но оно все никак его не покидало. Он не был сейчас особенно пьян, чтобы ловить приход «белки», бывало, уже навещавшей его на попойках, и на миг даже принялся подозревать в каком-либо злом умысле непринужденно взиравшего со стороны Джунсо, который, по существу, в любой момент мог преспокойно подлить им с Санвоном в напитки какую-нибудь дурь. Однако глас, яростно призывавший его не медлить и привести действие в исполнение, все больше и больше прояснялся, и зазвучал, в конце концов, голосом его отца – хриплым, зычным и агрессивным.       И Лео ударил. Только не в игре в бильярд, и не в моменте – а в далеком прошлом, прямиком своему бушевавшему, бросившемуся на него в пьяном угаре отцу в грудь. Он ударил ему в грудь кухонным ножом в качестве самообороны, потому что в противном случае, он знал, – убили бы его, а не он сделал бы это. И ударил он не один раз – так, что затем нутро и грудь погибшего были что у вспоротой дичи: в настолько сильный он впал раж, мстя за все причиненные им с матерью страдания.       Все, что было дальше, Лео помнил смутно: все тогда смешалось в его голове в вязкую кашу, из которой он тщетно пытался слепить что-то осмысленное. Когда мать обнаружила его, по локоть в крови, с широко распахнутыми в шоке глазами, хватавшим воздух ртом, точно выброшенная на берег рыба, то принялась горестно плакать, но не по убитому мужу – от того, на какую судьбу обрек себя ее единственный сын. Однако из ситуации она вышла, как и полагалось беззаветно любящему родителю. Утерев слезы, она велела Лео смыть с себя кровь, переодеться, а затем немедленно собраться и уезжать – куда угодно, лишь бы не оставаться в «этой дыре». Последний раз она обняла его, успокоила, погладив по спине и сказав, что все будет хорошо и дала с собой почти всю уцелевшую, утаенную от мужа заначку. «Как же в большом городе – и без денег?», добавила она со смехом сквозь слезы.       Вину она взяла на себя и получила срок: присяжных ее история, по всей видимости, нисколько не тронула, но она, справедливости ради, и не пыталась себя оправдать, безропотно соглашаясь с тем приговором, что ей выносили. Да, она ударила мужа кухонным ножом, на его рукояти были ее отпечатки. Есть и другие, которые принадлежат ее сыну, но мудреное ли дело? Вещь-то общая. Муж мучил ее, беспробудно пил, и однажды, когда он кинулся на нее с кулаками, она, дабы защититься, схватила первое, что попалось под руку. Непредумышленное убийство. Множество ударов – состояние аффекта. Засим дело закрыли – толку-то копаться в «бытовой мокрухе».       Лео уехал налегке и, разумеется, ничего никому не сказал – даже Санвону. Во мгновение он потерял, казалось, все: позволил ни в чем не повинной матери отбывать за него наказание, бросил возлюбленного на произвол судьбы, обрубил любые прежние свои контакты, стирая бренный маленький городишко из памяти. Однако что и держало его на плаву, так это музыка, и ей он хотел посвятить свое существование, за эту свою мечту он цеплялся, как утопающий.       Группа, которую ему удалось сколотить, не хватала звезд с неба, не имела широкого успеха и, скорее, снискала славу извечных нарушителей порядка. Поначалу это было даже весело – безудержно кутить и пьянствовать, просыпаться непонятно где и неизвестно с кем, трахаться с готовыми на все, такими же безголовыми, как и они сами, девчонками, пребывать в постоянном похмелье и на отходах после «колес» или прочей подобной отравы, посылать копов в пешее эротическое и демонстрировать им средний палец, а затем ночевать в обезьяннике с отбросами всех мастей в качестве наказания за россыпь мелких хулиганств и оскорбления стражей порядка. Молодость и вседозволенность дурили мозги, окрыляли, сообщали настоящую свободу, и все было им нипочем.       Но забыть о Санвоне Лео так и не удалось, слишком крепко засела в нем эта влюбленность. Он, грешным делом, думал даже о том, как бы ему забрать его с собой, чтобы вместе разъезжать по стране, делить впечатления, наслаждаться каждым прожитым днем. С ним ему не потребовался кто-то другой – потому что Санвон красивее любой девчонки на свете, и только его он желал по́лно и всеобъемлюще. Это же была их общая мечта, верно?       В один из последующих дней Лео узнал о том, что его мама, его спасительница и соучастница, вероятно, каждодневно переживавшая за участь сына, не перенесла подкосившую ее тяжелую болезнь и скончалась в тюремном лазарете, агонизируя и задыхаясь от кашля. Что-то умерло в тот момент и в нем самом, и тогда он не просыхал неделю, ненавидя и виня только себя, потому как из-за него она встретила такую несправедливую смерть, из-за него мучилась и изнемогала, пока сам он вовсю развлекался и предавался радостям жизни. Мусор, такой же мусор, как и его сдохший папаша. Такое же отребье и пьянь. Правосудие все-таки покарало его, потому как с той поры он и начал ощущать, что такое настоящее одиночество, и постепенно оно начало пожирать его, обращая сердце в черный, нефункционирующий сгусток бесконечной тоски.       Его расплатой стала неприкаянность и глубокий кризис, который накрыл его что лавина в заснеженных горах. И барахтаться, дабы уцепиться хоть за что-то, в ее бурном потоке он не видел ровным счетом никакого смысла.       – Лео? Все хорошо?       Но вот он, тот голос, который был для него, дрейфовавшего в открытом бескрайнем море, что мерцавший маяк, его путеводный, неугасимый огонек. Кто и мог бы спасти его, так это Санвон, и в моменты, когда ему было особенно тяжело, он думал о нем, представлял, что тот мог бы сказать ему и как мог бы утешить, и ему становилось спокойнее. Так же произошло и сейчас, когда вновь его шею крепко стягивали путы, не давая сделать и вдох. Он мог бы обессилеть от удушья ими, но Санвон не позволил этому произойти. Лео хотел увидеть его, прикоснуться к нему, и вот они снова вместе – пришли друг к другу по зову душ, столкнулись как по волшебству, пускай прошло немало лет. Но лучше уж ведь поздно, чем никогда, верно?       – Да, – улыбнулся он, отмахиваясь от темного смога нерадостных мыслей и возвращаясь на бренную землю, где его ждало чудесное существо из плоти и крови. – Все в порядке.       В глазах Санвона теплилась, таяла патокой обращенная к нему нежность. Рядом с ним Лео ощущал свою нужность – давным-давно забытое чувство, подпитывавшее его, не дававшее ему зачахнуть. Мир в самом деле был так замечателен, или это любовь делала его безрассудным мальчишкой?       Они возвращаются к партии. На самом деле, Лео мог бы выиграть: от победы его отделял шар, находившийся в удобной для удара позиции – стоило только подтолкнуть его кием. Ход как раз был за ним. Но коль скоро они играли «на жизнь», или что там имел в виду шутник-бармен, то такой расклад его не устраивал. Ну, выиграет он, и что? Не лучше ли было, наоборот, поддаться Санвону, проявив себя с галантной стороны? Такая маленькая уловка наверняка порадовала бы его возлюбленного, всегда чрезвычайно довольного, когда ему удавалось то вытащить из вендингового аппарата сущую безделушку, то даже просто торжествующе возвестить «А я же говорил!», когда они о чем-то дискутировали, и он одерживал верх в любом небольшом споре. Проиграв, Лео победит, потому что тогда Санвон станет чуточку счастливее – и в этом была вся суть.       – Прошу, – произнес он, не приложив особенных усилий к тому, чтобы забить, на что Санвон пытливо прищурился:       – Уж не подыгрываешь ли ты мне часом?       – Разве что тем, что у меня руки из одного места растут. Но людям, знаешь ли, обычно не тыкают в их недостатки.       Эти шутливые доводы Санвона вполне устроили: подумав совсем немного, он пожал плечами, мол, с тем ничего не поделаешь, снова придется блистать.       Собственно, ему в самом деле не стоило больших трудов сделать сначала последний ход, а после прицелиться по «восьмерке». Магическая цифра, число-бесконечность: приведенный в движение, шар совершал почти нескончаемый моцион по поверхности стола, отбиваясь от бортиков и неторопливо следуя по какому-то своему пути, не взирая на то, какую траекторию ему задал сам Санвон. На него смотрели четыре пары глаз – предвкушавших, любопытствовавших, равнодушных, снисходительных, потому что от его деловитого хода зависело, как завершится спонтанный дружеский матч.       – В яблочко, – первым из них, кто вторгся в напряженную тишину был Джунсо.       И ровно в этот миг и с победителем, не успевшим толком обрадоваться, и с его сдавшимся без боя соперником случилось нечто необъяснимое, пронзившее их и на секунды сделавшее недвижимыми. Воспоминания обоих стали сменяться в бешеном ритме одно за другим, создавая многократно ускоренный немой фильм, разлетаться в их головах множеством оторванных календарных листков, день за днем, месяц за месяцем, год за годом, пока, наконец, движение этой круговерти не начало замедляться, и из пестривших картинок не стали выделяться отдельные сцены.       Лео видит перед собой грязную, обшарпанную стену, обклеенную наполовину ободранными постерами. Через стенку – пьяный смех и бурные обсуждения, глухо долбящая музыка из колонок, звон бутылочного стекла, а само помещение заволочено сигаретным дымом, тяжелым настолько, что почти осязаемым. И без того вмазанный, он решает заправиться снова: в последнее время он начал баловаться дрянью дешевой настолько, что догоняться приходилось чаще обычного. И больше, чтобы пробирало прям до костей, и он хотя бы на время чувствовал себя живым.       Он закрывает глаза и погружается в забвение.       Санвон видит, как внизу, под ногами у него, стоявшего на парапете, простирается ночной город, еще не спавший, светивший огнями фонарей, вывесок, светофоров, билбордов, гудевший, гомонивший. Свежий воздух приятно охлаждает его объятое хмельным жаром, но одновременно дрожащее в неконтролируемом ознобе от очередного эмоционального потрясения тело, и где-то на краю сознания в нем стремительно рождается яркая, как взрыв фейерверка, идея. Первая мысль – лучшая мысль. Впрочем, он думал об этом уже очень и очень давно.       Он раскрывает руки и делает шаг в никуда.       К осознанию произошедшего они приходят одномоментно: их взгляды, непонимающие, рассеянные, сталкиваются друг с другом, ища поддержки и хоть какого-то объяснения той тревоге, что колотилась в них в эти мгновения. Ведь это не может быть правдой, так? Не может быть, чтобы прямо сейчас они, ходившие, дышавшие, говорившие, были...       – ... мертвы? – еле выдавил из себя Лео, ощутив в вмиг пересохшем горле режущую боль от вставшего в нем кома. – Мы мертвы, верно?       – Да, – подтвердил его слова Джунсо, на чьем красивом спокойном лице не отразилось ни боли, ни смятения. – Когда люди умирают, то ничего уже не могут изменить – ни прошлое, ни будущее. Но есть среди них те, кому дается последний шанс. Бар «Квиндеким» – ваше последнее пристанище перед тем, как покинуть этот мир окончательно. А я – судья, который решит вашу участь. Она определяется игрой, и у нас уже есть победитель. Поздравляю!       Достав из кармана жилета откуда ни пойми взявшуюся хлопушку, он выстрелил ей, и множество разноцветных конфетти затем усеяли пол, оседая на него столь же скоро, как и взмыли до того в воздух. Маленький перфоманс в честь окончания партии, тем не менее, не впечатлил никого из присутствовавших, а новопреставленные и вовсе даже не дрогнули, когда рядом с ними раздался резкий звук. Заторможенные и оцепеневшие, эти двое все еще пытались уразуметь сказанное, и до всего вокруг им в те сумасшедшие секунды не было дела.       – Я... не понимаю... – пробормотал, наконец, Санвон с которого постепенно спадала пелена, до поры до времени оберегавшая его от неумолимой правды, и на смену ей приходила крупная дрожь, заставляющая его обхватить себя руками в тщетной попытке защититься и хотя бы немного согреться. Или это уже было трупное окоченение?..       – Шок от потери жизни заставляет людей забыть о том, что они мертвы, – будничным тоном разъяснил Масато. – Сюда попадают те, кто скончался в одно время, и чью дальнейшую судьбу не решишь провидением свыше. Так что вы, своего рода, избранники, одни из сотен тысяч усопших без права на суд.       – И как же происходит этот ваш суд? – безучастно спросил Лео больше для проформы, нежели в самом деле интересуясь подобным.       – Мы судим, основываясь на воспоминаниях и на человечности во время игр, –сказал Джунсо, аккуратно стряхивая с плеч оставшиеся на нем кружочки конфетти. – Осколки памяти собираются перед тем, как прибудут наши гости, и Сато-тян составляет из них, разрозненных, общую картину.       Все это напоминало лихорадочное, дурное видение, но очнуться от него было невозможно: как будто тело сковал сонный паралич, пробудив разум, но удерживая его в плену отяжелевшей плоти, беспомощного мясного мешка с костями. Чужие слова можно было расценить как затянувшуюся неудачную шутку, но ничего хоть сколько-нибудь забавного в ней не наблюдалось, потому что она была пугающе реальной – насколько вообще могла быть живой смерть.       – Мне нужно отойти, – все таким же приглушенным голосом прозвучал Санвон и, не дожидаясь ничьей реакции, развернулся и направился из зала прочь, и чем дальше, тем активнее становился его шаг, превратившийся, в конце концов, в запинающийся, неуклюжий бег – естественное стремление всякого, кто желал как можно скорее укрыться от шквала нахлынувших эмоций.       Выход им он дал в темной уборной, захлопнув за собой входную дверь и начав не плакать – рыдать, схватившись за голову и задыхаясь. Он не чувствовал боли, обессиленно рухнув на пол, почти ничего перед собой не видел из-за застилавших глаза горячих слез и не слышал из-за сгущавшейся истерики, и потому не сразу понял, что его сгребли, вслед опустившись на холодную плитку, в теплые спасительные объятия. Лишь уткнувшись носом в чужое плечо, Санвон немного вернулся в сознание, и с тем заголосил еще пуще, цепляясь за своего рыцаря как за единственное, что держало его в здравом рассудке.       – Все хорошо, Вонни, – успокаивающе говорил Лео, гладя Санвона по волосам, пока тот безостановочно сотрясался от слез. – Все хорошо. Я с тобой. Я тебя не оставлю. Мы справимся и с этим тоже. Мы одни против всего мира, помнишь?       Пусть даже все казалось потерявшим смысл.       – У меня не было никого, кто мог бы меня защитить, – немногим спустя произнес Санвон, утихомирившись; так и не поднявшись и не отняв рук друг от друга, они сидели на полу, – Никого. Был только один человек, который мог бы это сделать, но и он оставил меня. И до сих пор, и даже сейчас я не понимаю, почему он бросил меня. Почему? Лео, почему? Что я сделал не так? Из-за чего ты меня разлюбил?       Он судорожно всхлипнул, но слезами больше не разразился, выплакав, по всей видимости, месячную их норму. Задав вопрос, он боялся получить ответ, который разбередит его сердечную рану еще больше, и потому закрыл лицо ладонями, не желая сталкиваться с той действительностью, что попросту бы его уничтожила.       Переживания Санвона болезненно стиснули Лео грудь, и он, прежде, чем ответить, вновь с силой прижал возлюбленного к себе, будто стремясь скрепиться, слиться с ним раз и навсегда, дабы никогда больше не расставаться.       – Я ни на миг не переставал любить тебя, – заговорил он порывисто и вдохновенно, но будучи вместе с тем как никогда уязвимым в этой своей откровенности, как оголенный нерв. – Я постоянно о тебе думал, и после того моего... побега у меня ничего не осталось Я все порушил сам, я знаю. Я просто идиот. Пожалуйста, прости меня, если это вообще возможно. Я все пытался заполнить эту пустоту хоть чем-то, но ничто, детка, ничто и никто не сумел меня вытащить. И только сейчас, когда я опять тебя увидел, я ощутил себя по-настоящему счастливым. Ни одни сраные «колеса» не могут дать мне то, что я чувствую рядом с тобой. Наверное... – он рвано выдохнул, на миг сбившись от того, как торопливо все это говорил, – наверное, теперь все это тебе уже не нужно. Я только хотел сказать тебе все это – все то, что хранил эти долгие годы нашей разлуки. Во всем виноват я один, и я признаю это, потому что только последний кретин может отказаться от любимого человека. От тебя, Санвон, мой Санвон. И если ты бы дал мне шанс, то я все бы исправил, потому что–       Удивительно, но те опустевшие слезные запасы последнего чудом вдруг обновились вновь: к его блестевшим от волнения и пыла чувств глазам подступила горячая влага, а с губ сорвался отчаянный жалобный стон, переросший в стенания и всхлипы. Истерика, душившая Санвона до того от беспроглядной тоски и малодушных, трусливых сомнений, теперь обернулась всплеском светлой, влюбленной надежды, и он приник к Лео за порцией столь необходимых ему прикосновений.       – Да, – глухо отозвался Санвон, уткнувшись носом в шею своего бывшего? старого нового бойфренда? хоть розой назови ее, хоть нет, пусть с тем прекрасным цветком обыкновенно его сравнивал Лео. – Хочу, чтобы у нас все было как раньше. Если, конечно, ты правда этого хочешь...       – Хочу! Конечно, хочу, Вонни, – вмиг среагировал Лео, что оставило его прелестного партнера чрезвычайно довольным, и тот, напоследок громко шмыгнув носом, отстранился.       – Даже если я сейчас... так неважно выгляжу? – робко осведомился Санвон, больше всего боясь, что для Лео он был уже, возможно, не так красив, как раньше.       Впрочем, все какие-либо его переживания тот поспешил развеять:       – Как ты можешь так про себя думать, глупышка? – с большой нежностью во взгляде и голосе сообщил ему Лео, ласково погладив по той скуле, где едва заметно просматривался размытый след чужой «любви». – Для меня нет тебя прекраснее.       Возможно, темная уборная бара была не самым подходящим по антуражу местом для подобных признаний, как не был ее кафельный пол (справедливости ради, не хоженый и стерильно-чистый – неудивительно, если это и впрямь загробный мир, где не существовало и следа человеческого) удобным для продолжения чего бы то ни было, но ни для кого из влюбленных это не было препятствием. Потому, не думая больше слишком долго, они, наконец, сделали то, о чем думали уже давно, и оттягивать сладкий момент чего было уже просто невмоготу – они поцеловались, приникнув один к другому в едином порыве.       И долго, долго, бесконечно долго они вновь ощупывали, оглаживали, прикасались друг к другу, взаимно ощущали прерывистое, теплое дыхание на своих губах и, не в силах выдерживать даже сиюминутное расставание, сходились опять, упиваясь тем, чего были так давно лишены, что искали в других и не смогли отыскать – то истинно сокровенное, что делили обыкновенно два любящих сердца, никого не впускавшие в благословенный свой мир.       В эти волшебные мгновения не было ни жизни, ни смерти – только бездонной глубины чувства, в пучину которых они с готовностью ринулись, ни на что не оглядываясь, ни о чем не раздумывая. Возвращаться же в зал значило предстать перед неприглядностью той действительности, в которой они оказались, и ввериться потустороннему судейству, которое еще неизвестно, сколь будет объективным. Для себя Лео решил, что как бы, в конечном итоге, оно ни развернулось и что бы ни ждало их за этой дверью, он защитит Санвона. Пока что он не предполагал, что могла значить его победа в бильярдном матче, ибо все в этом баре могло оказаться с ног на голову – да, собственно, и было.       Когда, наконец, поднявшись, они подошли к раковине, Санвон поспешил освежить заплаканное лицо, умывая его и после аккуратно промакивая бумажным полотенцем, а Лео оперся спиной о стену рядом, задумчиво наблюдая за ним. Сказать, не сказать? Как будто, если представить, они тусовались в каком-нибудь клубе, на рейве, и пока Санвон поправляет макияж, он, как хороший бойфренд, смиренно ждет, держа его сумку или что-то в том же духе. Мимолетно возникнув, столь же быстро она и исчезла, ибо за стенкой не было басов, в кабинках туалета не сосались и не трахались любвеобильные парочки, а у зеркала, перед которым стоял сейчас Санвон, не виднелись полоски «снега», нетерпеливо втягиваемые с любой доступной поверхности. И тем не менее, эта вечеринка была не такой, как множество других в его недавнем прошлом, потому что была последней. К тому же, на ней он был со своим возлюбленным – уже только одно это делало ее особенной.       Сказать, не сказать?       – Знаешь, в тот день, когда я сбежал из города и оставил тебя, кое-что произошло, – проговорил он, решив, что Санвон все же должен был это знать – ту особенно темную часть его прогнившей биографии, которую он не поверил никому, кроме умершей матери.       Даже если сочтет его отталкивающим, даже если дрогнет и посмотрит с опаской, даже если захочет взять свои слова насчет «как раньше» обратно. Просто потому, что это честно, и уж если жил он, сожалея, то пусть хоть в смерти обретет освобождение от этого груза.       – Мой отец напился и напал на меня, – продолжил он ровным голосом; ничего из этих воспоминаний его уже больше не трогало, и если что и было значимым сейчас, так это реакция Санвона. – Он и раньше мутузил меня и мать по пьяни, но тогда я понял, что сдохну, если не защищусь. Поэтому я схватил кухонный нож и воткнул ему его в живот. А потом еще и еще – не помню, сколько раз и куда я бил его. Как будто сам башкой двинулся в тот момент. Мама сказала мне потом, что я был весь в его крови. Она... сдалась полиции вместо меня. А мне сказала уезжать, чтобы... чтобы я хотя бы немножко пожил еще. Хотя теперь я думаю, что лучше бы отсидел сам. Тогда она, может, не умерла бы так рано. И ты не считал бы меня конченым мудаком и отбросом, который пропал, ничего тебе не сообщив. Ну, или считал бы, – добавил он, неловко усмехнувшись, пускай все в нем непроизвольно сжалось, – на кой хер тебе сдался бы бойфренд-уголовник. Но, быть может, тогда бы ты не тяготился, бросив меня первым.       Санвон дал ему выговориться, ни разу не перебив; его печальные ночные глаза внимали чужому признанию, и в них тлела не жалость, но неподдельное, сердечное участие, которого Лео так сильно недоставало.       – Всегда вместе, помнишь? – произнес он негромко, но с уверенностью, сообщая ее сомневавшемуся возлюбленному. – Я ждал бы тебя сколько угодно. Я уехал бы с тобой хоть куда. Даже на тот свет, хах. Мне никто не был так же важен и нужен, как ты. Все, что мне принадлежит – твое. И я, конечно же, тоже. В этом и концепт, верно?       Подавшись к Лео, обеими ладонями он накрыл и мягко сжал его щеки, оглаживая их, чуть колкие из-за пробивавшейся вчерашней щетины, кончиками пальцев.       – Прости, что сделал недостаточно для того, чтобы доказать тебе это, – перешел он на шепот, испытывая горечь и вину за себя прошлого, ослепленного влюбленностью и менее, как оказалось, чуткого к чужим чувствам. – Все это из-за меня, потому что–       – Нет, Санвон, – решительно возразил ему Лео, никогда не знавший такого же чистого счастья, как сейчас, принятый и все так же любимый. – Из нас двоих проебался здесь только я. Ты не виноват ни в чем. Ты сделал достаточно. Тебя было достаточно.       – Я сейчас опять заплачу, ты знаешь? – попытался было отшутиться Санвон, но губы его все же чуть дрогнули, и Лео, отметив это, прижал его к себе, целуя и скрадывая его мимолетное желание снова расклеиться.       И помогло, и нет: ответил Санвон с большим удовольствием, хоть взор ему по-прежнему застилала слезная пелена. Однако теперь она была признаком заискрившейся в нем незамутненной, чистой радости и с тем душевного облегчения.

♱

      К бару они вернулись нескольким позже, где их – правда, уже не за стойкой, а перед ней – ждали судьи, Джунсо и Масато. Лицо мужчины было все так же улыбчиво и благодушно, будто он был не проводник в царство мертвых, а добросердечный сосед – или пастор местного прихода, отпускавший грехи и направляя заблудших агнцев. Что ж, бармен есть вполне себе святой отец по ним обоим – с тем, как они жили. Мальчишка, как и обычно, сохранял на миловидном юношеском лице недовольство, поджимая маленький рот, хотя в целом казался невозмутимым. На стойке лежала мозаика, которую он, судя по всему, успел закончить за время их отсутствия. Правда, разглядеть ее было довольно сложно: вся она была в тени, и слабое освещение едва касалось рисунка на ней.       Парочка же будто напрочь позабыла о том, где была и что с ней приключилось, и шла, точно на романтической прогулке, взявшись за руки. Лео пребывал в воодушевлении, весь сияя, Санвон выглядел расслабленным и порозовевшим. Все словно вернулось на круги своя, и, как прежде, меж ними простиралось чу́дное, радужное будущее.       – Ну что, шеф, куда теперь? – весело спросил Лео у Джунсо. – Это моя первая смерть, немного нервничаю, и все такое. Надо будет проходить сколько-то там кругов ада или ты сразу сбросишь меня в котел Преисподней?       – Не совсем так, – вежливо ответствовал бармен. – Но близко. Помните ли вы, как попали сюда?       – В смысле, на лифте?       – Именно. Вас привезли сюда два лифта. На них же вы и покинете наш бар. Одного из вас ждет перерождение, а другой отправится в небытие. И так как в игре в бильярд победил господин Санвон, ему и решать, кому какая будет уготована участь.       Сказав это, он подал своему помощнику непринужденный пригласительный жест, и тот вручил обомлевшему «счастливчику» бильярдный шар-«восьмерку» –символ, который даст одному еще одну возможность все исправить, а второго ввергнет в темноту, и непрощенная душа его растворится в сонме вечности.       Легкое, игривое их настроение вмиг поутихло, обрубленное на корню, и неудивительно: все теперь стало смертельно серьезным, пускай до того к ним уже пришло осознание их спонтанной кончины и потери физической оболочки. Что ж, к черту бренную плоть, если отныне они могут быть вместе. И Лео, и Санвон рассуждали так, покуда не узнали, что и дальше блуждать на границе миров неупокоившимися влюбленными призраками им не удастся. Всему приходит конец – и их последнему свиданию тоже. Каждому был уготован свой путь, каждого до́лжно было судить по тому, как он прожил короткую и довольно безрадостную свою жизнь. Человек рождается одиноким и умирает он тоже один.       Небытие значило смерть. Истовый, непередаваемый ужас, нескончаемые угрызения совести, беспросветное отчаяние, крушение надежд и скопище всех негативных чувств, которые только можно было представить. Отправленный в небытие никогда больше не смог бы вернуться в мир людей – ни в каком воплощении, ни в какой своей сути. Он полностью и необратимо истлевал, и для людей, надеявшихся на дальнейшее свое пребывание на бренной земле это думалось поистине экзистенциальным кошмаром, самым страшным из всех.       Переродившись, возможно было стать кем-то другим. Память о предыдущей жизни стиралась, но не пропадала насовсем: отсюда у многих возникало чувство дежавю, при том, что того или иного события у них никогда прежде в сознательном существовании еще не было.  Эффект этот, как голод, почти невозможно было утолить, объяснить и отбросить за ненадобностью, потому что, пронизывая собой, он напрочь въедался в голову и все преследовал, пока первое смятение не накроет собой какое-либо иное впечатление.       Так или иначе, одному из них предлагался шанс. Другой должен быть отправиться в жернова вселенной. На Санвона же возлагалась ответственность за принятие этого по-настоящему судьбоносного решения.       – Не вы ли двое здесь судьи? Зачем заставляете решать его? Кому нужен такой груз? – незамедлительно вступился за него, растерявшегося, Лео.       Джунсо только развел руками, в мнимом удивлении округляя глаза:       – Мы лишь даем победителю право выбирать самому. Разве это не честно?       – Он может распорядиться выигрышем по своему усмотрению, если тебя это успокоит, – добавил Масато. – Например, пожертвовать собой ради тебя. Шар у него в руках дает ему это право.       Санвон мгновенно уловил в этом намек и схватился за брошенную ему наживку, торопливо закивав:       – Да! Я согласен! Я хочу отдать победу Лео. Она мне не нужна.       – Ни за что, – тут же воспротестовал тот, отрицательно помотав головой. – Не вздумай этого делать, Вонни. Я отжил свое, а у тебя впереди еще целая жизнь. Я не позволю тебе никаких жертв.       Но Санвон не хотел слышать никаких его увещеваний, и потому тут же перебил:       – Ни за что! Лео, ты же... Ты же понимаешь, что значит... Другой вариант. Я отказываюсь от своей победы. Я сдаюсь, я проиграл! Я согласен на что угодно, но я не... Я не отправлю тебя... туда. Уж лучше я сам.       – Санвон, замолчи, – недобро сверкнул глазами Лео, не сердясь на партнера, но стремясь предостеречь его от необдуманных поступков. – Я не приму победу вместо тебя, она мне не нужна. Мне плевать, что будет со мной, но тебе я не позволю так глупо просрать свой единственный шанс.       – Что мне эта жизнь, если в ней не будет тебя? – бросил в запале Санвон, чуть не плача. – Пусть я в ней я никогда тебя не увижу и больше не вспомню, если это цена, которую мне надо будет заплатить, я готов на это пойти!       – Ты правда считаешь, что я дам тебе это сделать? Ты такого обо мне мнения? Что я смирюсь и просто спрячусь за твоей спиной, пока весь удар ты примешь на себя?       – Нет, конечно, нет! Я не... Я не это имел в виду, просто... Я же люблю тебя! Поэтому и хочу, чтобы ты был счастлив, пускай мы больше никогда не увидимся. Почему же ты отталкиваешь меня и не даешь мне о тебе позаботиться?       Лео рвано выдохнул, хватая Санвона за плечи и встряхивая его, как тряпичную куклу, чтобы хоть сколько-нибудь привести в себя:       – Я убийца, слышишь? Я убил своего отца, из-за меня умерла моя мать! И я сделал больно тебе. Такие, как я, не заслуживают прощения, потому что я и в этой-то жизни жил как отброс. Этот шанс – твой, он для тебя.              – Нет, Лео, – упорно держался тот, хотя и готовый вот-вот расплакаться, судя по интонациям в его звеневшем голосе. – Плевал я на это все. Даже если ты убил кого-то – значит, он это заслужил. И я тоже заслужил такое обращение. Ты знаешь, что делал со мной мой отчим, когда я был на его попечении? Нет? Так вот знай. Я иногда сам к нему приходил – потом, когда стал постарше и многому научился. Не думай, что я заслуживаю лучшего. Если ты отброс, то я тоже. Поэтому мы равны, и я уж точно не лучше тебя.       Он говорил это нарочно, чтобы осадить, остудить пыл Лео, считавшего его, по всей видимости, менее запятнанным, хотя, по существу, и у него были свои скелеты в шкафу. Может, он сам был виноват, и тем, как себя вел, лишь усугублял положение? Может, он сам позволял пялиться на себя, касаться в интимных местах, сам соблазнял, играясь на выдержке взрослого мужчины? Может, и потом, когда стал танцевать в баре, он сам давал негласное разрешение соответствующе к себе относиться, и потому его бойфренды видели в нем вещь, кусок мяса, игрушку?       Может, он и вовсе не был жертвой?       Лицо Лео приняло непроницаемое выражение, и Санвон, запоздало подумав, что его слова, вероятно, отозвались в нем закономерным отвращением, испытал жгучую боль в груди. А впрочем, пусть. Все правильно. Он поступил верно, потому так, по крайней мере, ни у кого не останется сожаления. Раскаявшаяся шлюха отправляется в никуда. Отцеубийца, защищавший себя, попробует начать все с чистого листа.       Однако думал Лео о другом. Помимо того, что признание возлюбленного заставило его и содрогнуться, и вскипеть при мысли о той грязи, которой малолетнего мальчишку подверг взрослый моральный урод, и узнай он об этом еще раньше, вероятно, в их городишке было бы обнаружено еще одно бездыханное тело, избитое в кровавую кашу, в голове у него вдруг всплыли слова мальчишки-хоста. Шар в руке, значит... Выигрыш по своему усмотрению...       – Вонни, иди ко мне, – произнес он спокойно и мягко и раскрыл руки, готовый принять партнера в свои объятия. – Пожалуйста.       Не уверенный в том, как мог трактовать такую смену настроения, Санвон взволнованно сглотнул. Значило ли это, что он готов был с ним согласиться? Воспринял ли он, наконец, всерьез его искреннее желание отдать себя всего? И, что не менее важно, не разлюбил ли после вскрывшихся только что тайн о мерзком, неблаговидном прошлом? Он мог бы долго терзаться сомнениями, но когда губы Лео тронула едва заметная ласковая улыбка, сиюминутно оказался рядом, испытывая непередаваемое облегчение от того, что все было пустое – ведь Лео принял его, несмотря ни на что.       И когда он, спокойно выдохнувший, на несколько мгновений потерял всякую бдительность и расслабился в его руках, Лео совершил не самый благовидный, но продиктованный своей отчаянной, неутихающей и несгибаемой любовью поступок, в одно резкое движение отобрав у зазевавшегося бильярдный шар, символ его выигрыша. Крепко удерживавшая свой вырванный трофей, рука его взмыла вверх, не давая дотянуться.       – Так, значит, у кого в руке шар, тот и решает исход, так, шеф? – решительно спросил он, на что Джунсо, учтиво кивнув, подтвердил его мысль:       – Верно. Шар с восьмеркой дает игроку такое право.       – Тогда вот мое желание: вы даруете Санвону второй шанс. Что бы он ни сказал и как бы ни просил за меня, это окончательно.        – Нет, нет!.. – жалобно вскричал тот, но Лео, опередив его попытку воспрепятствовать и отнять «восьмерку», бросил ту Джунсо, который, даже не шелохнувшись, ловко поймал вожделенный шар.       – По рукам, – сказал он и отдал предмет «раздора» своему юному помощнику, с чем начатый ранее круг оказался успешно завершен.       – Как ты мог, Лео? Как ты мог?! Зачем?!.. – вскричал Санвон, у которого от смеси беспомощности и крайнего огорчения, что он испытал в те самые мгновения, тут же навернулись слезы, засаднившие ему глаза. – Ты обманул меня! Ты... ты просто...       – Прости меня, Вонни, – Лео готов был снести любые какие бы то ни было обличения в собственной подлости и совершенно спокойно признавал свою вину, потому как в любом случае он уже сделал то, что хотел – и все ради своего неразумного, неосмотрительного возлюбленного, вздумавшего отказаться от подарка, который дарила ему сама судьба. Он вновь притянул его, плачущего, к себе, чтобы затем начать успокаивающе поглаживать его по спине. – Прости, что поступил так с тобой, но иначе тебя было не переубедить. Иногда ты бываешь чертовски упрям. Сейчас вот зачем-то спорил со мной, хотя я был объективно прав.       – Я никогда не смогу себе это простить, – прошептал Санвон, давившийся рыданиями, но все же обвил шею Лео, тесно к нему прильнув. – Неужели ты не понимаешь, что это все оттого, что я тебя люблю?       – Санвон, я тоже тебя люблю, ты понимаешь? И я тоже хочу о тебе позаботиться. Я ничего не сделал для тебя в той жизни, но сейчас, когда мы оба мертвы, хочу хоть как-то отплатить тебе за то, что у нас было.       Лео давно все для себя решил. Значит, в этом была суть его жизненного пути. Еще одна крохотная песчинка, которую унесет ветер дальних странствий. С самого начала он был рожден, чтобы жить для Санвона, и потому, когда перед ним встала необходимость отдать за него жизнь, он, не раздумывая, положил ту к его ногам. Была ли она хоть сколько-нибудь ценна? Разве что только в качестве разменной монеты в сделке, на которую он самолично подписался. В таком случае, он все-таки чего-то стоил: взгреть бы еще раз непросыхавшего папашу, заявлявшего ему, что он ничтожество и неудачник.       Может, он и неудачник, но зато его полюбил сказочный принц. В сказках, конечно, обычно принцесса, но их история окрашена в несколько иные цвета.       – Если ты... исчезнешь, то я исчезну вместе с тобой, – сказал ему Санвон, одуревший от пролитых слез и кружившейся от того головы.       – И причинишь мне боль. Неужели ты так этого хочешь?       – Не хочу.       – Тогда живи, пожалуйста. Ради меня. Ради нас. Проживи эту новую жизнь без сожалений. Ну, и, по возможности, не связывайся с плохими парнями, которые будут тебя обижать, иначе я достану их с того света.       – Так, значит, разрешишь мне встречаться с другими? Я-то думал, ты будешь меня ревновать...       – Естественно, буду. Вообще-то, я сдохну от ревности, хотя я так-то... Вроде как уже, ха-ха.       Лео отшучивался, чтобы Санвону было легче принять дальнейшую их судьбу порознь, но и у него невыносимо скребло на душе. Умирать, исчезать втуне было страшно, даже если сам на то согласился. Он старательно гнал эти мысли прочь, пытаясь насладиться моментом, когда он прижимал к себе своего бывшего, нынешнего, навечного парня к себе, свою драгоценность – то единственное, что имело для него значение. Санвон и сам предпочел на время забыться, чтобы навек запечатлеть в своей памяти то, что они, связанные как единое целое, пронесли через всю жизнь и все-таки сумели сохранить. Остаться бы вот так на целый век, превратиться в сплетенную композицию двух обнимавшихся статуй и ни за что и никогда больше не расставаться. Или прожить обе мятежные жизни еще раз, натворить тех же ошибок и точно так же покончить с собой.       ... Покуда смерть не сведет их вместе вновь.

♱

      Лифт звякнул, оповещая о прибытии на этаж – как в самом начале всего этого сумасшедшего вечера. Пара, до того державшаяся за руки, сплетя пальцы, вынуждена была разнять их, потому что теперь они должны были попрощаться друг с другом навсегда.       – Пора, – возвестил Масато, сообщая, что отведенное им время неумолимо оканчивалось. – Войдите каждый в отдельную кабину, как и прибыли сюда.       – Вот и все, да? – робко спросил Санвон, заплаканный и потому еще более нежный, чуть улыбнувшись. – Так быстро.       – И впрямь. Но мне не хватило бы и вечности с тобой, – ответил ему Лео, и эта уверенность отозвалась во втором юноше с непередаваемым теплом, на миг объявшем, будто руки возлюбленного, его хладное тело. – Я люблю тебя, Вонни. Не забывай меня.       – Никогда, – прошептал Санвон и поспешил добавить уже громче: – Я люблю тебя, Лео.       Затем же они оба вошли в любезно распахнутые для них небольшие кабины с холодным, как в больнице, светом, и через миг двери за ними закрылись, мягко, беззвучно сходясь. Гости ночного бара отправились в последний путь, как и было условлено, и Масато, отдавая дань неизменной своей привычке, что укрепилась у него после каждого судейства, поднял голову, глядя под потолок, где над обоими прогалами лифтов висели две диковинные маски. Но если обыкновенно то были два разных образа, зло рыдающий демон Хання и непорочная, бесстрастная Ко-омотэ, сейчас его взору предстали два одинаковых лика последней, прекрасной юной девы.       – А? – удивленно моргнул мальчишка, на миг подумавший, что ему показалось. – Почему ты решил подарить перерождение им обоим?       – Они оба просили друг за друга, не думая о себе, – сказал Джунсо все с тем же непринужденным умиротворением, сквозь которое не было и шанса пробиться каким-либо иным эмоциям. – По людским меркам это и есть вечная, бессмертная любовь.       – Звучишь так, словно расчувствовался. Гляди, еще станешь смертным и тебя сбросят, как их, превратив в таких же шарнирных кукол.       На это мужчина ответил не сразу: в следующий миг он подхватил Масато на руки, что тот, разумеется, встретил с громаднейшим возмущением, но после утих, так как это не было чем-то из ряда вон, и даже одной рукой приобнял старшего за крепкую шею, чтобы ненароком не упасть по пути обратно в зал.       – Судьи не могут познать смерть и не способны испытывать эмоции, ты же знаешь, – заметил Джунсо, довольный тем, с каким смирением маленький помощник принимал его тактильность. – Но им тоже порой становится скучно, поэтому такие случаи немало разбавляют обстановку. И так как я не мог не судить их, то вынес приговор, которого заслуживали они оба. Пусть попробуют снова, и, может, на сей раз им повезет больше.       А на стойке, там, где в темном углу лежала собранная мозаика, заискрился, засиял каждый ее маленький ломаный осколок, и рисунок, где рядом бок о бок были лев и красная роза, будто задышал самой жизнью.

♱

      Санвону нравилось стажироваться – всяко больше, чем просиживать в школе. В агентстве, полном его подростков-сверстников, ему было комфортно, и он обзавелся довольно обширным приятельским кругом. Немудрено: пускай лет ему было еще совсем немного, он выглядел премиленько, и из очаровашки-птенчика в недалеком будущем мог вырасти в прекрасного лебедя. А кроме того, он был веселым и общительным, что немало привлекало к нему внимания. И это не считая того, как хорошо давались ему танцы, где ему очень кстати пришлась природные гибкость и пластика, и его навыки оценивались менторами очень высоко.       В тот день их группку ждало пополнение: несколько подающих большие надежды новичков, которые уже успели привлечь к себе внимание на прослушиваниях, и теперь стали частью большой компании с уважаемыми старшими коллегами. Все они хотели дебютировать на сцене, равно как и сам Санвон, и готовы были много и долго работать, чтобы достичь своей цели. Конечно, со временем бо́льшая часть отсеется и останутся только самые-самые, но сейчас у них всех горели глаза и все казалось возможным, стоит только ухватить проносившуюся мимо звезду удачи за хвост. ... И среди них всех тогда Санвон увидел его, мальчишку с хмуро сведенными густыми бровями, вмиг дружелюбно поднявшимися, как только ангелоподобный новый знакомый предстал перед ним воочию.       – Меня зовут Лео, – сказал новичок и, скрывая смущение, широко улыбнулся. – Будем знакомы?