Имя

      В их победе не было никакого величия, никакого... логического конца. Они одолели Доктора благодаря совместным усилиям, вере, дружбе, любви и прочей чепухе, о которой продолжают разглагольствовать Великий Магистр и летающая пискля близ четвёртого сошедшего. Ну и ещё благодаря невероятной силе Коломбины, разумеется.       После чего все хлопнули по рукам и начали расходиться. Он в том числе.       Смысла оставаться нет, праздновать с остальными – тоже. С его стороны не было сделано ничего выдающегося.       — Ты спас меня, — не унималась Люмин, пока он прощался с ней в Нод-Крае. — И упустил возможность отомстить ему...       Ему оставалось только усмехаться.       Отомстить.       Конечно.       Невероятно уморительно, насколько слепой может быть Путешественница, чтобы искреннее верить в возможность хоть какой-то мести с его стороны. Все силы, которыми он ранее обладал, были дарованы ему взаймы тем же Доктором.       Сейчас же он – безымянная насмешка над самим собой. Мастер Шляпка, прилежный студент Вахумана.       Забытая всеми кукла.       Без цели, без смысла.       Его возвращение в Академию проходит до тошноты повседневно. Малая Властительница, конечно, интересуется событиями, произошедшими в Нод-Крае, однако её любопытство остаётся неудовлетворённым, поскольку его рассказ состоит из пары сжатых предложений: "Была битва. Люмин со своими друзьями победила, как всегда". Больше архонт его не беспокоит, и он вливается в привычную рутину здешних дней.       Он учится, общается с парой людей, потом снова учится... и всё.       Иногда он думает о том, какими великими делами сейчас занимается Путешественница, исследуя Нод-Край. Или как обстоят дела на его родной земле. Иногда (часто) он думает о матери, а иногда о том, что её, на самом деле, никогда не было.       "Прихоти архонтов всегда стоят выше человеческих взаимоотношений. Для Вельзевул ты лишь кукла, неудачный прототип. Не сын", — когда-то давно объясняли ему уверенным голосом. В чужих словах не было ни капли сочувствия, лишь суровая правда, от которой он не может отвернуться по сей день. Они укоренились в нём.       Они в нём проросли.       — Мастер Шляпка, если вы продолжите витать в облаках на моих занятиях, то очень быстро обнаружите, что аттестация по моему предмету доставит вам море проблем.       Он моргает на пожилого профессора, сведущего об этом мире не больше пустынного скарабея, и лишь молча кивает головой.       Тем вечером дом встречает его привычной тишиной, а также сумеречным мраком. Он проходит по коридору, всё ещё ощущая себя здесь незваным гостем, и позволяет четырём стенам тёмной комнаты поглотить его фигуру.       Неожиданно пара ночных фонарей на стенах загорается сама по себе, заставляя его замереть на месте.       — Думаю, пришло время нам поговорить, — тот же уверенный, неизменный, голос вдруг раздаётся у него за спиной. Он резко оборачивается и сталкивается с чужим красным взглядом, который теперь даже не сокрыт маской. Сила анемо незамедлительно начинает окутывать его с ног до головы, чтобы он мог.... сражаться? Бежать?       — Ты должен быть мёртв, — озлобленность пропитывает каждое произносимое им слово.       — А Небесный Порядок должен был давно вмешаться в дела Тейвата, но, как мы оба видим, очередной шип не спешит обрушиться на землю.       Доктор осматривает угрюмую и откровенно пустующую комнату, где из мебели есть лишь письменный стол возле окна, стул, да кровать. Он не хранит книг, не собирает картины и не тащит в дом безделушки, подобно людям. Но Дотторе не комментирует убранство дома. Доктор обращает внимание на совершенно другое.       — Ты не одна из кукол Сандроне. Она любит оставлять своим механизмам нечеловеческие черты. Ты также не творение Рейндоттир. Остаётся...       Внезапно Дотторе вновь оказывается у него за спиной.       — ... Вельзевул. В прошлую нашу встречу мне едва удалось разглядеть её знак на твоей шее, но теперь я вижу это клеймо.       Океан эмоций поглощает его с головой: отвращение, страх, стыд и что-то ещё. Что-то нездоровое, но такое знакомое и привычное.       Он продолжает стоять на месте, пока Доктор внимательно изучает взглядом каждую клеточку его искусственного тела.       — Видишь ли, создание архонта не так легко скрыть от людей, чтобы никто о нём не упоминал. А уж сохранить в тайне от меня? Абсолютно невозможно. Я бы узнал, я бы обязательно заинтересовался, даже несмотря на нелепое имя. Верно, Мастер Шляпка?       Дурацкое прозвище, прилипшее к нему, заставляет его поморщиться. Оно нелепо само по себе, но когда его произносит Доктор, оно звучит в тысячу раз хуже.       Тем не менее он отвечает:       — Я вижу лишь то, что тебе нравится слушать собственный голос.       Дотторе щурит свои красные глаза и на мгновение погружается в собственные раздумья.       — Мы знакомы. Но я тебя не помню.       — Очень бесит, не правда ли? — усмехается он в лицо своему личному кошмару, своему наставнику, своему... Нет!       — Напротив, — спокойно отвечает Доктор, складывая руки за спиной. Вдруг его привычная комната остаётся позади, и они оказываются посреди тропического леса.       Все эмоции внутри застывают, будто замороженные льдом. Остаётся лишь раскалённый страх. Если у Доктора по-прежнему сила трёх лун, если он захватил его также, как Люмин... Кто придёт ему на помощь? Малая Властительница? Невероятно смешно.       — Невозможно разгадать загадку, когда даже не знаешь о её существовании. Но теперь я знаю. И многие... нелогичные вещи обретают свой смысл. Численный порядок фатуи, мой эксперимент в Сумеру, закончившийся тем, что я забрал два Сердца Бога у Буэр, когда ни я, ни кто-либо из других Предвестников, кроме покойной Синьоры, не контактировал напрямую с Вельзевул. Ты заставил весь мир забыть о тебе.       — Браво, — холодно отзывается он, внутренне содрогаясь, когда декорации вокруг них вновь меняются. На этот раз Дотторе забрасывает их на безлюдный Порт-Ормос, где морские волны шумно бьются о берег.       — Но настоящая загадка заключается не в том, что произошло, а в том, как и почему. Итак, с чего мне начать, Мастер Шляпка?       Он вновь морщится от идиотского прозвища, даже не пытаясь скрыть своего отвращения.       — Это не моё чёртово имя.       Дотторе на удивление спокойно реагирует на проявление раздражения с его стороны, что... ново. Архонты, неужели божественная сила так сильно влияет на человеческий характер? Он позволяет себе подумать об этом секунду другую, невольно сравнивая самого себя, когда у него в руках было Сердце Бога, с Доктором перед ним.       "Это моё... Я ни за что... Я ни за что не вернусь назад!"       Он был объективно жалок.       Не удивительно, что Дотторе бросил его, оставив разбираться со всем возможным гневом Путешественницы и Буэр совершенно одного.       — Как же мне тогда тебя называть? — интересуется Доктор, склоняя голову набок.       Нет ответа.       — Или это завуалированное предложение самому дать тебе имя?       — Ты уже однажды сделал это.       Острая улыбка озаряет лицо Дотторе.       "Невозможно зайти в одну реку дважды", — думает он, уводя взгляд на тёмные волны, что напоминают ему море, омывающее острова Инадзумы. Его ноги больше не ступят на родную землю, но и Сумеру никогда не станет ему домом.       О чём он только думает?       — Скарамуш.       "Сукин ты сын, Дотторе", — невесело усмехается про себя Скарамуш. Тем не менее... имя не приносит привычной боли. Или страха.       Или ожидаемого стыда.       — Почему это имя? — спрашивает он, придерживая шляпу на голове, когда поднимается сильный порыв ветра.       — Потому что, если я уже однажды дал тебе имя, то оно теперь твоё, — пожимает плечами Доктор, не предлагая больше никаких нормальных объяснений. — Итак... учитывая то, что я забрал у Буэр два сердца Бога, дело явно не в силе Архонта. К тому же, вряд ли какому-либо Архотну удастся затронуть память всего мира. Полагаю, ты, хитрый малый, нашёл путь к Ирминсулю?       Молчание Скарамуша звучит для них двоих громче каких-либо слов.       Довольная улыбка вновь появляется на лице Дотторе.       — Ты отведёшь меня к древу.       Неподдельный укол ужаса вонзается ему в грудь.       — Нет, нет! Ни за что!       — Возможно не сейчас, однако, рано или поздно, я окажусь там благодаря тебе. Ведь, в мире есть и другие алогичные аномалии, подобные тем, что привнёс в этот мир ты своим вмешательством в память Тейвата.       — Если ты думаешь, что я стану помогать тебе...       Внезапно Дотторе оказывается так близко, что Скарамуш невольно отступает на шаг, чтобы иметь возможность просто продолжать смотреть в красные глаза.       — Я знаю, что ты поможешь мне. Ведь это я тот, кто раскрыл твой потенциал. Именно я модифицировал твоё тело, это видно невооружённым взглядом, я обучал тебя, я воспитывал тебя, растил тебя. Всё в тебе кричит обо мне.       — Т-ты убил моего друга, — тихо шипит Скарамуш, чувствуя себя невероятно неустойчивым. Чувствуя себя на грани слёз. — Ты бросил меня на растерзание Буэр.       — И ты всё это пережил, — спокойно возражает Дотторе, непоколебимый, чёрт возьми, гордый. — Ты добрался до Ирминсуля и провернул этот ловкий трюк без Сердца Бога. А затем явился передо мной, забрав Путешественницу и бросив свой успех мне в лицо.       Скарамуш смаргивает слёзы и стыдливо отводит взгляд в сторону. Кого он пытается обманывать? Доктора? Себя?       — Я надеялся, что этим недоумкам хватит сил покончить с тобой раз и навсегда.       — Потому что сам ты никогда не сможешь сделать этого, — согласно кивает Дотторе, читая его, словно открытую книгу. — В конце концов, даже Путешественница не в силах пойти против своей семьи.       "Какая же ты мразь, Дотторе", — думает Скарамуш, пока его непоколебимое выражение лица сминается, как бумажный лист. Губы дрожат, а слёзы теперь свободно текут по щекам.       Он ненавидит это чувство.       Он ненавидит Дотторе. Ненавидит то, что его тело обмякает в объятьях монстра, принёсшего в эту жизнь столько горя и боли.       И он ненавидит то, как всё это время по нему скучал.       Несколько лет спустя Ирминсуль сгорает во всеобъемлющей тишине. Они оба наблюдают за ярким пламененм, не говоря ни слова.       Скарамуш видит улыбку Дотторе и думает, что в истории этого мира всё равно не будет никакого логического конца. Ложное небо, ложные законы. Из правдивых вещей только его дурное происхождение, да жалкие чувства, что всегда доставляли ему одни проблемы.