Игра.

Люк с глухим, многотонным скрежетом, будто плуг по камню, отодвинулся в сторону. Первой показалась аккуратная макушка с хвостиком, затем Кутони бесшумно выскользнула на поверхность, отряхнув идеально штаны. Она встала в двух шагах от неподвижной спины Зодила - статуи, наблюдающей за копошащимся адом: уборщиками и Бундусом. - Я забрала Джаббера к себе, - её голос был ровным, сухим, как докладная записка. - Он сказал, что очень постарался в бою и хочет, чтобы вы с ним… поиграли. Зодил медленно, с той же неохотой, с какой живой человек отрывается от созерцания пламени, отвёл взгляд от бойни. Он не повернулся. Лишь его профиль, освещённый багровыми отблесками , дрогнул в едва заметной, но отчётливой гримасе - будто уловил запах гниения. - Ему явно не хватает воспитания, - его слова упали на землю, как капли остывающего металла. - Ладно. Нам всё равно пора. Кутони молча кивнула. Зодил, не оглянувшись ни на неё, ни на продолжающуюся схватку, шагнул в чёрный люк первым. Она растворилась за ним, как тень. Игры. Их с Джаббером «игры» были ритуалом очищения через боль. Методом воздействия на неподатливый, испорченный материал. Единственный способ заставить тупой, жаждущий яда инстинкт усвоить простое правило: даже кайф имеет свою цену. =========================================================== Прошёл день. База гудела вполголоса - равномерный, давящий гул спящего в стальных недрах механизма. Но в кабинете Зодила царила иная тишина. Абсолютная, вымороженная, как вакуум. Она не прерывалась, а поглощала любой звук, пытавшийся её нарушить. Поглотила - и разорвалась. Дверь с силой, от которой задрожала перегородка, распахнулась и с оглушительным БАМ! врезалась в стену. - Босс! Ты звал! - Джаббер ворвался внутрь, не как человек, а как сброшенная с цепи природная стихия. Его дыхание было громким, свистящим - не от усталости, а от дикого, нетерпеливого возбуждения, которое клокотало в нём с момента доклада Кутони. Дреды с тяжёлыми золотыми кольцами звякнули, ударившись о косяк. Он облизнул губы, и ухмылка растянула его лицо до ушей. - Я тут! Зодил сидел за массивным стальным столом, не отрываясь от схемы сложного механизма, лежавшей перед ним. Жёлтый свет настольной лампы выхватывал из полумрака только его руки и бумагу, отбрасывая резкие тени на каменное, неподвижное лицо. - Дверь, - произнёс он, не глядя. Одно слово. Плоское и острое, как пощёчина холодным металлом. Джаббер фыркнул, но пяткой грубо подбил створку. Дверь захлопнулась с таким же оглушительным стуком. Он двумя прыжками преодолел комнату и с силой упёрся костяшками пальцев в столешницу, отчего кольца на них звякнули о металл. - Ну? - выдохнул он, и в его голосе звенела натянутая, как тетива, нетерпеливая радость. - Я ждал. Целый. День. Уже всё зажило, - он провёл кончиком языка по внутренней стороне щеки, будто пробуя на вкус память о старом, сладком ушибе. - Так что…? Зодил наконец поднял глаза. Он сделал это медленно, будто каждое движение века было отдельным, взвешенным решением. Его взгляд - пустой, сканирующий - скользнул по фигуре Джаббера. Он не смотрел на подчинённого. Он оценивал актив. Осматривал инструмент на предмет сколов, трещин и степени его текущей непригодности. - Игра, - повторил он тем же мёртвым, лишённым резонанса тоном. - Ты доложил Кутони, что «постарался». - Ага! - Джаббер выпрямился, его грудь вздымалась под тканью куртки. - Я этого засранца Занку так отделал! Он валялся в бреду, блевал, ржал, как дурак! Я его… Он запнулся, подбирая слова, достаточно яркие, чтобы описать свой кайф. - Ты его не добил, - голос Зодила перерезал его, как проволока плоти. Простой факт, холодный и неоспоримый. - Твоя задача была нейтрализовать цель. Он потянулся к выключателю. Щелчок прозвучал неожиданно громко. Основной свет погас, погрузив комнату в почти полную темноту. Осталась гореть только та самая тусклая лампа над столом, теперь освещающая лишь два лица: одно - застывшее в маске ледяного безразличия, другое - на котором медленно, как кровавая роса, проступало осознание. Джаббер замер. Его возбуждённая ухмылка сползла. Зрачки резко расширились, ловя скудный свет. В этой внезапной темноте приговор прозвучал окончательно. - За провалы нет награды, Джаббер, - произнёс Зодил, и его слова повисли в воздухе тяжёлыми, неотвратимыми гирями. Он сложил ладони перед собой, его пальцы образовали идеальную арку. - За них наказывают. - Наказывают... - Джаббер прошептал, и его ухмылка, растягивая разбитую губу, стала влажной, жадной, обнажая вожделение в самом корне этого слова. Он сделал шаг назад, будто давая пространство для размаха, и его руки задрожали мелкой, частой дрожью - не от страха, а от предвкушения, от адреналина, вскипающего в крови. - Хорошо. Накажи. Пожалуйста. Последнее слово сорвалось с его губ не мольбой, а низким, сдавленным стоном признания. Он зажмурился, всё его тело напряглось, как струна, в ожидании Зодил медленно поднялся. Его движения были лишены какой бы то ни было агрессии - только функциональная, экономичная плавность часового механизма. Он обошел стол, остановившись в полушаге от Джаббера, не нарушая его личное пространство, а просто занимая его собой. Не дотрагиваясь. - Руки за спину - скомандовал он тихо, и его голос был ровным, как линия горизонта. Джаббер с видимым, почти сладостным усилием завел трясущиеся руки за спину, сцепил запястья. Его дыхание стало громким, свистящим, рвущимся сквозь стиснутые зубы. Он закусил губу до побеления кожи, чтобы не застонать уже сейчас, от одного лишь звука этого приказа, от ледяной, безличной власти в этом тоне. Зодил постоял перед ним, наблюдая. Он видел, как плоть подчинённого отвечает на его тишину: губа, зажатая до белизны, грудная клетка, ходящая ходуном под курткой, зрачки, расширившиеся так, что они поглотили весь скудный свет в комнате, превратив взгляд в два чёрных, ненасытных пятна голода. В этом взгляде не было ни вызова, ни страха - только чистое, нетерпеливое ожидание разрядки. Рука Зодила метнулась вперёд. Не с размаху, а с короткого, резкого импульса от плеча. Свист рассекаемого воздуха был коротким, острым, как удар бича. Открытая ладонь Зодила нашла щеку Джаббера с безупречной, обезличенной точностью. Звук удара - звонкий щелчок - разорвал гробовую тишину громче и окончательнее, чем любой выстрел. Джаббер дёрнул головой, его тело инстинктивно качнулось назад. Он отшатнулся на шаг, спотыкаясь, теряя равновесие, и мир на миг поплыл. Капля тёмной, почти чёрной крови тут же набухла в его ноздре, сорвалась и побежала вниз, пересекая линию разбитой губы, чтобы растечься по подбородку. Он шумно, с присвистом, втянул воздух сквозь зубы, моргнул, и в его глазах, на секунду затянутых влажной пеленой, вспыхнули искры - не от боли, а от удара по натянутой струне внутри него. И улыбка. Улыбка на его окровавленном лице не просто расползлась - она разверзлась. Из кривого оскала она превратилась во что-то влажное, обнажённое, почти гротескное в своей откровенности. Края губ, смазанные кровью, дрожали. Он сглотнул, почувствовав тёплую, солоноватую жидкость в горле, и громко, нарочито причмокнул, пробуя её знакомый, металлический, почти сладковатый вкус на языке, как гурман пробует редкое вино. В этом жесте было больше вызова и наслаждения, чем в любом слове. - Ещё... - выдохнул он хрипло, звук вырвался из горла, забитого восторгом. Его глаза сияли мокрым, животным блеском. Зодил смотрел на него, не меняясь в лице. Он выждал. Он дал дрожи в коленях Джаббера утихнуть, позволил ему инстинктивно найти точку равновесия, чтобы следующее воздействие не было смазано потерей устойчивости. Он наблюдал, как та самая дрожь не исчезает, а меняет качество: из поверхностной, взрывной она становится глубже, пронизывающей, идущей из самого центра тяжести и растекающейся к конечностям, как яд по венам. Он снова занёс руку. Движение было экономичным, без лишнего размаха. На этот раз удар пришёлся по другой щеке, с той же холодной, баллистической точностью, но теперь в него был вложен не только импульс руки, а вес всего корпуса, переданный через плечо. Это был уже не щелчок, а полноценный удар. Голова Джаббера дёрнулась в сторону с неестественной резкостью. Дреды с золотыми кольцами звякнули, ударившись друг о друга с сухим, костяным звуком, как примитивная погремушка. По щеке, прямо под скулой, поползло алое, отчётливое пятно, которое на глазах наливалось и темнело до густого, грозного багровца. Джаббер не устоял. Новый удар выбил из-под него последние опоры. Он споткнулся о собственные, не слушающиеся ноги, запутался в них и тяжело, всем весом, рухнул на пол спиной. Удар о холодный металлический настил прозвучал глухо и весомо, отозвавшись коротким, пустым эхом в каменном чреве комнаты. Он лежал, раскинувшись, тяжело и шумно дыша сквозь рот, набитый медным вкусом крови. Его грудь вздымалась и опадала частыми, аритмичными толчками, как у выброшенной на берег рыбы. Яркая алая струйка теперь проступила и на распухшей, разбитой губе, сливаясь с тёмной, густой кровью, всё ещё сочащейся из носа, в один грязный, блестящий поток. Его дреды раскинулись по грязному полу вокруг головы в хаотичном веере, словно тёмные, лишённые воли щупальца мёртвого спрута. Золотые кольца, вплетённые в них, слабо и беспомощно поблёскивали в тусклом, жёлтом свете одинокой лампы, отсчитывая последние секунды его сопротивления. Зодил медленно подошёл ближе. Каждое движение было размеренным, неспешным, лишённым малейшей поспешности или тени гнева. Его тень от лампы, длинная, чёрная и чётко очерченная, поползла по полу, настигла и накрыла лежащего Джаббера с головы до ног, словно преждевременно наброшенный саван. Он смотрел вниз тем же пустым, безучастным взглядом, каким механик рассматривает лужу отработанного масла под неисправным агрегатом - без интереса, без раздражения, просто констатируя факт технической неполадки, которую предстоит устранить. Он остановился в точке идеального баланса - между его расставленных, всё ещё подрагивающих мелкой, агонизирующей дрожью ног. Затем его нога в тёмном, безупречном ботинке пришла в движение. Она поднялась не для удара. Может, для чего то пострашнее. Нога опустила на пах. Точное, выверенное, контролируемое давление всей плоскостью пятки пришлось точно в центр тяжести, прямо через слой грубой, потной ткани. Он не пнул, не нажал резко. Он просто, с ледяной методичностью, перенёс на эту точку ровно ту часть своего веса, которая была необходима для достижения желаемого эффекта - достаточного, чтобы превратить дыхание Джаббера в захлёбывающийся хрип. Из горла Джаббера вырвался звук. Не крик - его голосовые связки были скованы шоком и нехваткой воздуха. Это был высокий, сдавленный, животный стон, который, едва родившись, оборвался и застрял где-то глубоко между рёбер, так и не сумев вырваться наружу, захлебнувшись собственной невозможностью. Всё его тело отозвалось инстинктивной, дугообразной судорогой. Лопатки и пятки оторвались от пола, выгнув спину в неестественную, томительную арку. Он застыл в этом немом, парящем над полом напряжении, натянутый, как тетива. Глаза закатились так, что в жёлтом свете лампы на миг отразились только белки, лишённые взгляда. Боль была не просто острой. Она была рвущей. Не поверхностной, а глубокой, животной, выжигающей всё на своём пути от самого низа живота до горла, будто раскалённый прут пронзил его насквозь. Но затем, по его лицу, искажённому гримасой чистого страдания, пробежала короткая, яростная судорога. Спазм, который невозможно было спутать ни с чем, кроме как с глубинным, чёрным экстазом. Это было не выражение, а прорыв - наружу пробилось то, что скрывалось под болью. В этот миг боль и кайф не просто сплелись. Они срослись, превратившись в один неразрывный, порочный клубок где-то в самой тёмной, неосознаваемой глубине его существа. И Джаббер не сопротивлялся этому. Он утонул в этом клубке. Сознательно, всем своим естеством, он позволил этой адской смеси поглотить себя. Зодил наблюдал за этой реакцией, стоя неподвижно. Его лицо под светом лампы оставалось каменной маской учёного, фиксирующего фазы предсказуемой химической реакции. Ни одобрения, ни отвращения. Только холодный учёт. Зодил не убрал ногу. Давление оставалось неизменным, постоянным, как закон гравитации. Он не нажимал сильнее, но и не ослаблял его, превращая боль в фон, в непреложный факт существования. - Сними кольца, - произнес он. Его голос звучал не как человеческая речь, а как холодный, металлический щелчок затвора. Он не повторял приказа и не повышал тон. Он просто констатировал следующее необходимое действие и ждал его выполнения, продолжая давить. Джаббер замер на секунду, его прерывистое дыхание застряло где-то между грудью и горлом, превратившись в тихий, свистящий звук. Потом его руки - всё ещё мелко, беспорядочно трясущиеся, словно от внутренней лихорадки - медленно, с огромным усилием поползли вверх, навстречу друг другу. Каждое движение было мучительно медленным, преодолением. Каждый сустав ныл тупой, глубокой болью от полученных ударов, а пальцы, затекшие и непослушные, скользили по холодному, гладкому металлу колец, не находя зазора, не чувствуя собственных кончиков. Он сжимал челюсти до хруста, так что боль отдавала в виски, вгрызаясь в собственное мучение, чтобы не издать ни звука, кроме тяжёлого, влажного сопения, вырывавшегося сквозь нос, полный крови. Первое кольцо, со скрипом трения кожи о металл, сошло. Звяк. Чистый, леденящий звук о пол. Второе. Звяк. Третье. Звяк. Каждое падение отдавалось в гробовой тишине комнаты не просто звуком. Это был отсчёт. Звенящий, неумолимый отсчёт последних секунд его боевой идентичности. С каждым «звяком» от него отваливался кусок его сути, его силы, его права быть опасным. Когда десятое, последнее кольцо наконец соскользнуло с кончика его мизинца и, покатившись, замерло где-то в темноте, его руки - пустые, бесполезные - бессильно шлёпнулись на холодный настил, ладонями вверх. Без своих дзинки они выглядели не просто голыми. Они казались ампутированными. Чужими, неестественными придатками, лишёнными цели, как конечности обезглавленного существа. Уязвимость была не метафорической. Она была настолько физической, плотской, что от её осознания в животе сводило тошнотворной судорогой. Только тогда Зодил убрал ногу. Он наклонился с той же беззвучной, функциональной плавностью. Его пальцы, не глядя, собрали разбросанные кольца в одну пригоршню, будто подбирал разбросанные на верстаке болты после завершённого ремонта. Тяжёлый, холодный комок чужой власти. Он убрал их во внутренний карман своего плаща, и лёгкий, глухой бряк изнутри ткани прозвучал не как случайный звук, а как стук молотка по крышке гроба Теперь Джаббер лежал перед ним полностью обезоруженный. Лишённый не просто оружия, а продолжения своей воли, своего особого, ядовитого дара. Без своего дзинки, без силы, что определяла его суть. Просто человек на полу, в луже собственной крови и пота, с пульсирующим пятном боли и странного экстаза внизу живота. Зодил смотрел на Джаббера немигающим взглядом, в котором не было ничего, кроме ожидания выполнения следующей команды. - Встань, - произнёс он. Его голос срезал тишину, как скальпель. Джаббер сделал глубокий, прерывистый вдох. Его тело пронзила волна боли от двинувшихся мышц. Он перекатился на бок, упираясь локтем в холодный пол, и с видимым, мучительным усилием поднялся сначала на колени. Каждая мышца дрожала мелкой, предательской дрожью. Он уставился в пол перед собой, не в силах поднять голову, сжимая зубы так, что скулы выступили буграми. Медленно, как под страшной тяжестью, он поставил одну ногу, затем другую и поднялся во весь рост. Он встал, пошатываясь, как пьяный после долгой гулянки, колени подгибались. Он даже не успел выпрямиться до конца, не успел перевести дух. Удар пришёлся под ложечку. Кулак Зодила, плотный и тяжёлый, как молоток, вошёл в солнечное сплетение со всей сдержанной силой расчёта. Воздух с хрипом вырвался из лёгких Джаббера. Он согнулся пополам, не в силах издать звук, захваченный спазмом, который вывернул все внутренности наизнанку. Из сжатого горла наконец вырвался короткий, сиплый стон - звук чистой, животной агонии, вперемешку с удовольствием. Но Зодил не дал ему остаться в этом согнутом, защитном положении. Почти в том же движении, что и удар, его рука вцепилась в дреды у самых корней, у черепа. Пальцы впились в волосы и кожу с такой силой, что костяшки побелели. Он дёрнул - резко, безжалостно - оттягивая голову Джаббера назад и заставляя всё тело выпрямиться в неестественной, болезненной дуге. Шея Джаббера напряглась до предела, сухожилия выступили верёвками. Боль пронзила позвоночник острым лучом. Зодил держал его так, не давая согнуться, не давая спрятать лицо. Он притянул его голову ближе, на расстояние выдоха. Теперь их глаза были на одном уровне. Джаббер смотрел в ледяные зрачки Зодила, и мир для него сузился до этой точки. Боль от вывернутой шеи горела белым, чистым пламенем, пронзающим позвоночник. Каждый вздрагивающий вдох обжигал рёбра, вспоминая удар под дых. И этот дикий, пылающий комок агонии в солнечном сплетении был… сладостным. Он был центром всего. Вот оно. Он чувствовал, как пальцы Зодила впиваются в корни его дредов, сдирая кожу с черепа. Больно. Прекрасно. Кровь, должно быть, уже выступила и потекла по вискам, смешиваясь с потом. Пусть течёт. Пусть пачкает его руки. Джаббер ловил ртом воздух с громким, хриплым присвистом, и каждый глоток был полон вкуса железа - его собственной крови с разбитой губы. Он кусал её сильнее, не чтобы заглушить звук, а чтобы выжать из боли ещё одну каплю этого пьянящего нектара. Судорога свела ему челюсть, и по лицу пробежала дикая, неконтролируемая гримаса, которая была на грани между плачем и смехом. Изнутри, из самой глубины, поднималась волна тёплого, влажного блаженства, накрывая холод страха и ярости. «Боже, боже… он же всё видит.» Зодил смотрел на него, и в этом взгляде Джаббер читал не презрение, а… понимание. Холодное, безжалостное понимание самой его сути. И от этого было ещё жарче. Стыд? Какой к чёрту стыд? Стыд - для слабаков. А это… это была правда. Голая, грязная, восхитительная правда его тела, которая кричала громче любого разума. Его взгляд затуманился. Мысли расползлись, превратившись в обжигающий туман ощущений. Боль в шее. Давление пальцев в волосах. Горячая пульсация внизу живота, настойчивая, требовательная, растущая с каждым ударом сердца, которое колотилось где-то в горле. «Кончу. Ёб твою мать, я щас просто кончу.» Он почти не слышал тишины. Он слышал только гул собственной крови в ушах и этот тихий, предательский шорох ткани, кричащий о его позоре и его торжестве. Он видел, как в глазах Зодила что-то меняется - не эмоция, а расчёт. Оценка. И это последнее, холодное наблюдение стало той самой каплей, которая переполнила чашу. Джаббер зажмурился, сжав зубы. Всё его тело напряглось в немой, отчаянной судороге предвкушения. Ещё секунда. Всего одна секунда… Зодил разжал пальцы. Резкое, почти болезненное ощущение, когда корни волос высвободились, сменилось новым: холодная, крепкая ладонь легла ему на шею сзади, чуть ниже линии роста волос. Захват был не удущающим, а контролирующим - как надевают ошейник на взбесившегося пса. Он не толкнул. Он просто надавил, и тело Джаббера, уже отключившееся от воли, послушно наклонилось вперёд. Зодил повёл его - несколько неуверенных, спотыкающихся шагов по холодному полу. Джаббер почти не видел, куда идёт. Всё его внимание было приковано к точке, где ладонь босса касалась его кожи, и к тому дикому, растущему пожару ниже пояса, который угрожал вот-вот вырваться наружу. Они остановились. Джаббер успел мельком увидеть массивное кресло перед собой, прежде чем давление на шею усилилось, сменив направление. Резкий, решительный толчок вниз. Он не упал на колени - он рухнул на них. Коленные чашечки с глухим стуком ударились о твёрдый пол. Боль пронзила суставы, острая и чистая, вливаясь в общий котёл его ощущений. Он неловко оперся руками о пол, чтобы не грохнуться лицом вперёд, его спина выгнулась, а голова бессильно опустилась. Прямо перед его глазами теперь были ноги Зодила в идеальных, тёмных ботинках. Сверху раздался лёгкий скрип кожи. Зодил медленно, неспеша устроился в кресле. Его тень снова накрыла Джаббера, и в этой позе - на коленях, сгорбленный, с ладонью хозяина - окончательная, унизительная картина сложилась. Он был ниже. Намеренно и бесповоротно поставлен ниже. И от этого осознания, смешанного с болью в коленях и жаром в животе, по спине Джаббера пробежала новая, сладкая дрожь. Джаббер не стал ждать неизвестности. Волна потребности, более сильная, чем боль или страх, двинула им. С подавленным стоном он пополз вперёд, по полу, на котором уже остались тёмные пятна от его крови. Он не поднял голову, а скорее дотянулся ей, как животное, ищущее прикосновения. Он уронил щеку на бедро Зодила. Тёплая, твёрдая мышца под тонкой тканью. Мгновенно, тёмно-алая влага из его разбитого носа и губы впиталась в идеальные, тёмные штаны, оставив мгновенное, грязное пятно. Джаббер замер на секунду, ощущая под щекой это тепло и неотвратимость своего поступка. Потом его губы, липкие от крови, растянулись в широкую, открытую улыбку. Его белые зубы, обагрённые алым, выглядели жутко и откровенно. Он поднял взгляд. Он прижался к ноге сильнее, чувствуя, как его собственное дыхание, горячее и прерывистое, нагревает ткань, а в его глазах, прикрытых полуопущенными веками, не гасло, а тлело низкое, горячее пламя ожидания. Зодил не заставил ждать. В тишине, настолько густой, что в ней звенело в ушах, его руки опустились к поясу. Движения были лишены суеты, выверены до миллиметра. Сначала - глухой, весомый щелчок металла: пряжка ремня расстегнулась под давлением его большого пальца. Ремень, скользнув сквозь шлёвки, издал тихий, шуршащий вздох и повис, безжизненный. Потом - шипящий, точный звук молнии, зубчик за зубчиком. Он не торопился. И вот, в жёлтом круге света от настольной лампы, перед затуманенным взглядом Джаббера, оказалась его плоть. Тёмная, с чёткими, напряжёнными прожилками, плотная от притока крови - она казалась не частью человека, а отдельным, властным существом. Влажная, прозрачная капля смазки дрожала на самом кончике головки, пойманная светом, и в этой дрожи был странный, пугающий контраст с неподвижностью всего остального - с каменным лицом Зодила, с его спокойной позой в кресле. Для Джаббера это зрелище было как удар под дых. Воздух перехватило. Всё его нутро, всё тлеющее внутри возбуждение сжалось в один тугой, горячий узел внизу живота. Запах - чистый, мускусный, чуждый - ударил в ноздри, смешиваясь с запахом его собственной крови, пота и чего-то ещё. Он не видел ничего, кроме этой дрожащей капли. Его язык инстинктивно провёл по сухим, окровавленным губам. И именно в этот миг полной, парализованной концентрации тело Зодила едва заметно подалось вперёд в кресле, на сантиметр приближая эту плоть к его лицу - безмолвное, неоспоримое повеление. Джаббер знал. Его тело знало лучше разума, обходя сознание по короткой, животной петле. Не было мысли, был лишь импульс - жгучий. Он не ждал приказа. Его голова сама потянулась вперёд, будто на невидимой нити. Сначала - язык. Кончик, шершавый и обожжённый дыханием, коснулся дрожащей капли. Миг. Солоноватая, чуть горькая жидкость смешалась на его вкусовых сосочках с привкусом железа - его собственной крови, всё ещё сочащейся из носа. Этот коктейль из чужой и своей плоти ударил в мозг резким, отрезвляющим сигналом. А потом тело взяло своё. С глухим, жадным звуком, похожим на всхлип, его губы - потрескавшиеся, липкие от крови - обхватили головку. Челюсти разомкнулись шире, горло открылось, и он поглотил её, чувствуя, как упругая, живая плоть упирается в нёбо, заполняет всё пространство. Ощущение было немедленным и всепоглощающим. Тепло, идущее из самой глубины чужого тела. Упругость, сопротивляющаяся мягким тканям его рта. И вкус - уже не просто смазки, а самой кожи, пота, власти. Он смешивался с его кровью и слюной, превращаясь в густой, солёный раствор, в котором тонуло всё остальное. Он зажмурился. Не от отвращения, а чтобы отсечь внешний мир. В его веках вспыхнули оранжевые всполохи. Всё его существо сузилось до точки контакта. Зодил выждал. Неподвижный, как изваяние, врезанное в кресло, он дал Джабберу время - не из милости, а как токсиколог даёт яду растечься по венам. Он наблюдал, как его плоть медленно исчезает в окровавленном, послушном рту, как мышцы на лице подчинённого судорожно играют, как веки дрожат, запечатывая внутренний блаженный кошмар. Дыхание Джаббера стало громче, хриплее, превратившись в ритмичный, влажный звук вокруг его члена. И только когда Джаббер, казалось, уже забыл обо всём, кроме этого рта, Зодил привёл в движение вторую часть механизма. Он не сменил позу. Не наклонился. Просто его нога в безупречном, тёмном ботинке оторвалась от пола с той же неторопливой, ледяной плавностью. Она поднялась, описала короткую, беззвучную дугу и опустилась. Остриё каблука, холодное и неумолимое, нацелилось и легло ровно поверх выпуклости на штанах Джаббера. Туда, где под грубой тканью бугрилась неприкрытая и предательская плоть, затвердевшая до боли, до ощущения вот-вот лопнувшей кожи. Зодил медленно, с расчётливой тяжестью, перенёс на эту точку часть своего веса. Холод подошвы через ткань, чёткий, давящий контур каблука - всё это впивалось в самую сердцевину возбуждения, смешивая острую, режущую боль с невыносимым, запретным наслаждением. Контраст был чудовищным: распирающая теплота во рту и это ледяное, давящее тавро в паху. Из горла Джаббера, сквозь плотно обхватывающие плоть губы, вырвался звук. Не крик и не стон в привычном смысле. Это был низкий, подземный гул, сдавленный мышечным спазмом и превращённый в хриплое, вибрирующее бульканье. Звук чистого, дикого, животного удовольствия, вырванного болью. Всё его тело дёрнулось в едином электрическом разряде. Челюсти свело судорогой, зубы на миг скользнули по чувствительной коже. Бёдра, вопреки всякому унижению, инстинктивно, жалко дёрнулись вперёд, навстречу давящему каблуку, ища хоть крупицу трения даже в этой пытке. В тот миг боль и кайф не просто сплелись - они взорвались, сметя все границы. Они стали одним целым: раскалённым, тугой узлом, затянувшимся прямо в солнечном сплетении, ниже живота, в самой сути его существа. Из глаз, крепко зажмуренных, хлынули слёзы, тут же смешавшиеся со слюной и кровью у рта. Но его губы, его челюсти не ослабли ни на йоту. Наоборот, казалось, они сомкнулись с новой, отчаянной силой - как вцепляется в солёную волну тот, кто решил утонуть и в последний миг находит в этом падении свой извращённый покой. И он начал сосать. Движения были неровными, прерывистыми, заглушёнными рыданиями и нехваткой воздуха. Он то погружался глубже, чувствуя, как незнакомая, чужая плоть упирается в податливое нёбо, заполняя гортань, то откатывался назад, выдыхая клокочущий, пропитанный чужим вкусом воздух. Каждый подъём, каждый толчок языком отзывался в нём мгновенным, острым эхом - там, внизу, где тяжёлый, холодный ботинок лежал неподвижной могильной плитой на его самом сокровенном, самом возбуждённом месте. Боль от давления превращала каждый его внутренний стон, каждую вибрацию в горле в отчётливый, унизительный гул, который отдавался прямо в кости таза, замыкая порочный круг между двумя точками его пытки - ртом и промежностью. А потом - рука. Будто возникла из ниоткуда. Как внезапная тяжесть в разрежённом воздухе. Холодная, обтянутая кожей гиря, опустившаяся ему на затылок. Пальцы - точные, безжалостные - впились в основание черепа, в ямку у позвоночника, найдя точки опоры. И надавила. Непреложная, абсолютная сила, против которой рассыпалось в прах любое микроскопическое сопротивление его мышц. Его челюсти, уже разомкнутые, разжались до хруста, до ощущения, что связки вот-вот порвутся. Гортань, за секунду до этого рефлекторно сжатая, была насильно раскрыта этим движением вперёд. И он почувствовал, как плоть проскальзывает глубже. Глубже, чем когда-либо. Минуя все барьеры, упираясь напрямую в спазмирующий, неготовый клапан входа в глотку. Ощущение было не просто глубоким. Оно было внутренним. Как будто ему вонзили нож не в тело, а в саму возможность дышать. Мир для Джаббера рухнул, схлопнувшись до двух полюсов агонии.   Внизу: Давящая, холодная тяжесть ботинка, вминающая его возбуждение в лобковую кость.   Вверху: Распирающее, удушающее наполнение, забивающее глотку наглухо, как пробка. Воздух перекрыло. В ушах взревела белая тишина, пронзённая высоким, невыносимым звоном. Гортань, вопреки воле, в паническом животном рефлексе сжалась вокруг вторгшегося тела, пытаясь его вытолкнуть. И это самое сжатие, эта отчаянная, проигранная битва его собственной плоти против захватчика, послало по его позвоночнику не боль, а новый, извилистый, как молния, разряд. Чистого, нефильтрованного удовольствия, рождённого в самой глубине унижения. Слёзы хлестали из его глаз горячими, солёными потоками, немедленно смешиваясь с алой полоской из носа и пеной слюны у рта в одну отвратительную, блестящую маску на щеках. Он не мог дышать. Воздух был отрезан на входе. Отступить? Не было понятия «назад», была только данность - вот этот камень в глотке, вот этот каблук в паху. Всё его тело захватили мелкие, частые, как при лихорадке, конвульсии. Мышцы бёдер, совсем не слушаясь, забились в такт этим судорогам, отчаянно ища хоть крупицу трения, хоть призрачный намёк на движение под давящей, недвижимой тяжестью - будто само тело пыталось кончить впустую, в никуда, просто чтобы сбросить это невыносимое напряжение. Его сознание поплыло. Отчалило от берегов реальности. Звуки - бешеный барабанный бой собственного сердца где-то в висках, оглушительный гул в ушах, похожий на шум водопада, даже тихий кожанный скрип кресла под Зодилом - всё это отдалилось, превратилось в приглушённый, абстрактный фон. Зодил не двигался. Он был стальной хваткой в затылке, живым клином в глотке, каменной печатью в паху. Он стал абсолютным, неподвижным центром этого маленького, сжавшегося до размеров его тела, вселенского кошмара. Или блаженства? Хотя, наверное всё и сразу. Может и разницы уже не было. В глазах потемнело. Не от приближающегося обморока, а от перегруза. Как экран, на который вывели сигнал сильнее, чем он может передать. Нервная система захлёбывалась водопадом противоречивых импульсов - боль, паника, экстаз, удушье. Он перестал пытаться дышать носом. Всё его уцелевшее, животное «я» сфокусировалось на одной, простой задаче: пережить. Не выжить, а именно пережить. Впитать в каждую клетку, в каждый нерв каждую микросекунду этого тотального уничтожения. Он был пустым, треснувшим сосудом, а Зодил был тем, кто наполнял его до самых краёв - не водой, а расплавленным свинцом боли, абсолютной власти, своим всепоглощающим, неоспоримым присутствием и конечно удовольствием. Слюна, не имея выхода, закипела где-то в глубине, в слепом кармане между щекой и десной, добавляя к панике новый, жалкий, чисто физиологический слой утопленника. Но даже эта элементарная, рефлекторная паника, ударившись о кривые зеркала его сломанного восприятия, преломилась. Она откололась острым, ядовитым осколком и вонзилась в него не как страх, а как ещё одно, особо изощрённое лезвие, о которое можно было до крови порезаться наслаждением. Время не просто потеряло смысл - оно испарилось. Это могло длиться миг или вечность. Пока, наконец, давление на затылок не ослабло. Не отпустило - а отступило на волосок. Микроскопический зазор. Дать один спазматический глоток воздуха, один хриплый выдох перед тем, как загнать его обратно, ещё глубже. Но для Джаббера, чьё тело уже не балансировало, а парило над самым краю бездны, этот просвет стал не отсрочкой, а детонатором. Этот крошечный глоток прохладного воздуха, ворвавшийся в перегретые лёгкие, эта доля секунды иллюзии свободы, стала последней, точной каплей, что перелилась через край раскалённого, готового взорваться котла. И он взорвался. Волна накатила не из глубины, а из ниоткуда, из той черноты, куда отступило его «я». Она смыла всё на своём пути - и удушливую боль, и распирание, и последние клочки мысли. Его тело выгнулось в немой, дугообразной судороге, которая не сотрясла, а переломила его изнутри, от макушки до кончиков пальцев ног. Все конечности затряслись в беспорядочном танце, челюсти свело так, что кость заскрипела, и из его горла, сквозь плотно обхватывающие плоть губы, вырвался не звук, а хриплый, захлёбывающийся вибрационный рёв, искореженный тем, что всё ещё намертво забивало ему рот. Это был не оргазм. Слепой, подземный взрыв, который разорвал его изнутри, вышвырнув наружу всё накопленное - всё напряжение, унижение, ярость и восторг - в одном всепоглощающем, животном спазме. Он кончил. Прямо в своих штанах, под недвижимой тяжестью ботинка. Ощущение горячей, липкой жидкости, насильно выжатой и немедленно впитывающейся в ткань и кожу, смешалось с давящим холодом подошвы, создавая новый, извращённый виток ощущений. И он обмяк. Как мешок, из которого высыпали все кости. Всё напряжение разом вытекло из мышц, оставив после себя дрожащую, тёплую пустоту. Челюсти разжались, голова беспомощно откинулась, но рука Зодила на затылке не дала ей упасть. Джаббер просто повис на этой хватке, как выпотрошенная тряпичная кукла. Его дыхание было редким, прерывистым. По лицу, в паутине крови и слюны, безостановочно текли слёзы. Его глаза, остекленевшие и абсолютно пустые, смотрели куда-то, не видя ничего. Он был опустошён. До самой последней, тёмной капли. Вывернут наизнанку, встряхнут и оставлен так - пустой оболочкой. Только теперь, выждав ещё несколько секунд неподвижности - будто давая содержимому сосуда окончательно улечься, - Зодил пришёл в движение. Медленно, с той же методичной неспешностью, он вытащил свой член из расслабленного, безвольного рта. Раздался тихий, откровенно влажный звук, похожий на лопнувший пузырь. Он убрал руку с затылка, и голова Джаббера, лишённая опоры, тяжело шлёпнулась обратно ему на колени, словно отрубленная. Потом, с лёгким скрипом кожи, он поднял ногу, снимая последнюю точку давления, последнюю физическую связь. Зодил встал. Резким, единым движением, от которого кресло отодвинулось с тихим скрежетом. Он скинул Джаббера со своих колен, как стряхивают со штанины налипший мусор. Джаббер грузно рухнул на бок, и удар локтем и плечом о холодный пол на миг прорезал туман опустошения в его голове. Боль - острая, знакомая, приземляющая. Он глухо, с хрипотой простонал, и его рука, липкая, инстинктивно потянулась ко рту, как бы проверяя целостность челюсти, вытирая смесь слюны ,крови и спермы с подбородка. Зодил, уже развернувшийся к столу, на секунду замер. Затем, с той же холодной плавностью, обернулся, чтобы бросить последний, оценивающий взгляд на то, что осталось от его подчинённого. И увидел улыбку. Джаббер лежал на боку, прижимая руку ко рту, но над её костяшками его губы были растянуты в широкую, яркую, почти безумную улыбку. В его глазах, всё ещё мокрых от слёз, не было опустошения. Там тлел сдавленный, истеричный восторг. Он выглядел так, будто всё, что только что произошло - боль, удушье, унижение - было не пыткой, а чертовски удачной шуткой, кульминацией которой стал член в глотке. Зодил смотрел на эту улыбку несколько секунд. Он сунул руку в карман плаща. Раздался сухой, металлический бряк. Он не наклонился, не вложил их в руку. Он просто бросил пригоршню колец в сторону улыбающегося тела на полу. Десять металлических дисков с глухим, звенящим грохотом рассыпались вокруг Джаббера. Одно ударило его по ребру, другое прокатилось по полу перед его лицом. - Проваливай