Гори!

Апатия.

Самое худшее состояние в жизни любого человека. Нет ни желания, ни сил что-либо делать. Банальные вещи — встать с кровати, сделать чай, переодеться — становятся непосильной задачей, чем-то неимоверно сложным и замуторным. Иногда кажется, что даже дышать надо самостоятельно, забирая у организма самореализацию дыхательных путей. Чувства тоже куда-то пропали. Они скрашивали серую, полную пыли жизнь своими яркими эмоциями, сейчас же — их нет в помине. Хочется снова почувствовать ту заядлую радость, противное отвращение, хрустящий гнев, может даже сковывающий тело страх. А в особенности любовь. Крылатое чувство, способное... Уже не способное сделать что-либо. Она тоже поблекла как и все остальное, оставляя за собой шлейф памяти о своем существовании. О памяти лучших днней всей жизни, глупых фраз и искренних улыбок. Памяти о нем. О Джасте. Он уехал четыре года назад за границу. В Америке был большой спрос на его способности и это понимал и сам Альфедов. Джаст всегда был человеком нарасхват — галантные манеры, идеальный тип характера, мягкий, но настойчивый нрав и знание всего, что только можно знать. Программист, способный сделать все за считанные минуты в наилучшем качестве, никогда не получавший негативный отзыв, что в своей работе, что от окружающих его людей. Поистине настоящий человек, способный поразить каждого, оставив приятное послевкусие после беседы. И сам Альфедов в нем тоже не видел изъянов. Их первое знакомство не задалось, сопровождаясь случайно попавшим снежком в спину черного пальто Джаста, что изначально адресован был Жирафу. Не заметив ошибочного попадания блондин проигнорировал Джаста, крича вслед убегающему другу шуточные угрозы. Во второй раз Джаст так же проглотил все недовольства, получив снежок уже по щеке, что и без того побаливала от жгучего мороза. Дергающееся веко глаза лишь недовольно кидало взгляд на отчего-то улыбающегося парня, что снова не заметил своего промаха. Терпение лопнуло получив третий удар по шее, куда снег попал за шиворот и плавно таял на согретом одеждой теле, стекая холодной струей по коже, притягивая хладный поток ветра. В тот момент уже "случайные" попадание по нему казались специальными. Собрав в охапку большую тольку сугроба он подошел со спины к парню, что сидел на корточках, собирая очередную партию снежков. Скинутый на себя снег Альфедов не оценил, крича в ответ маты, недовольства и вопросы: "Какого черта!?". Последующие их встречи всякий раз сопровождались подобными конфликтами, плавно переходя в игнорирование друг друга, молчаливые приветствия и после перетекая в простой диалог. Время быстро замело следы их несостыковки в общении, накладывая поверх трещины их знакомства новый грунт возможности обычного, дружеского разговора. Они нашли общий язык, не сразу, но эти проблемы того стоили. От любви до ненависти один шаг? Это не их ситуация. Прошло около полутора года с их встречи и только спустя такой большой период они смогли признать, что общение друг с другом им не чуждо. Наоборот — даже притягательно. Легкие шутки, сте́бы, коверканья фраз или слов стали для них их личным ритуалом в общении. Изначальный негативный настрой друг к другу перешел в дружеский. Встречи стали казаться не пыткой самой судьбы, а возможностью повеселиться и на какое-то время забыть о личных делах. На второй план уходили излюбленные статьи по политике, которые Джаст читал в свободное время. Альфедов тоже отрывался от собственных эскизов в блокноте, встречая чужую пару глаз. Шуточные беседы начали переходить в классические разговоры о интересах, улыбки, в сторону чужого недовольства, сменились на интересующие взгляды в диалогах, отчаянные оскалы перешли в трепещущее чувство. Джаст перестал на любое появления знакомой фигуры говорить: "О нет. Опять он.", давно поменяв все буквы в: "Хэй, куда сегодня идешь?". Альфедов тоже смягчился, теперь показывая в чужое лицо не сложенные из пальцев факи, а легкие помахивания рукой в знак приветствия. От чего-то с каждой встречей сердце билось быстрее. В венах кровь бежала марафон, пульс устраивал американские горки, то ускоряясь, то вовсе останавливаясь. На нежном, беловидном лице идеальной меловой кожи узорими вырисовывался румянец, расправляя свой градиент на щеках. Блеклая кожа на ушах стала покрываться сероватыми покраснениями, стоило ночным глазам лишний раз взглянуть в его утопию мирового тумана. В разговорах начали проскакивать просьбы одеваться потеплее в зиму, рекомендации о питье таблеток при плохом самочувствии и предложения сходить в кафе на соседей улице. Взгляды сталкивались чаще. Запинки в голосе Альфедова все больше проскакивали в обычных, казалось, предложениях, а Джаст часто прокашливал горло после любого долгого засмотраа на чужой силуэт. Сероватые пальцы со временем все больше касались белокурых волос, растрепывая их во все стороны, брезгливый Альфедов перестал обращать внимание, когда, казалось, чужой человек нагло забирает его напиток или откусывает его мороженое. Заваленный дедлайнами блондин зачастил спать на чужом плече, рука программиста на автомате, во время прогулок, аккуратно ложилась на чужое бедро. Эти полтора года знакомства затянулись в вечность. Возможно эта та самая любовь из фильмов, где все складывается в идеальные отношения. Дышать рядом друг с другом в разы стало легче.

***

(Д): Пока просто берут на стажировку. Лишь год, Альфедов. Джаст собирает вещи во второй из саквояжей, прочитывая параллельно на листке все учебные материалы, поверяя их наличие в стопке на столе. Все учебники в нужном составе без пропажи, личные конспекты, записки и отметки так же в полном комплекте. Пенал и прочую канцелярию он решил не брать, подобные мелочи он заменит либо печатным мощным ноутбуком для работы, либо вторым компьютером, который ему обеспечат за границей или же купит на скорую руку. Альфедов помогает закрыть первый масштабный чемодан, складывая черно-белый шарф пополам, утрамбовывая его между вещей. Замки сумки щелкают. (А): Да знаю. Просто-... Ну-у. Бля-я.. Они много раз обсуждали уезд Джаста еще на моменте только пришедшего преложения на его почту. Оба взвешивали все "за" и "против" и все же пришли к одному решению. Джаст — талантливый человек с невообразимым складом ума и талантом к своему делу, а компания, что предложила свои услуги по принятию на работу через стажировку — далеко не крошечная организация, а знаменитое в мире предприятие. Сам Альфедов не слышал о нем, он не особо интересуется миром технологий, но что Джаст, что остальные увлекающиеся гаджетами друзья уже заплетали часовые беседы при упоминание компании. Видимо все же туда и вправду трудно попасть, а про личное приглашение и вовсе только мечтать можно. Хотя блондин так и не понял, почему именно с Джастом связались и вышли на прямой контакт, но не это ли называется "подарок судьбы", когда дается шанс на самопродвижение? Альфедов же сам так стал популяризированным модельером и дизайнером одежды, опираясь, по большей части, на вторую профессию. До сих пор помнит как горели глаза, стоило прийти на почту заветному письму после сдачи вступительных в один из самых масштабных дизайнерских университетов. Казалось улыбка не спадала с лица несколько месяцев, а конец света не станет причиной плохо настроения. И он не пожалел с выбором. Уехал из родного города на другой конец страны, предварительно долго копив на личный дом с небольшим участком. Погрузился в работу по голову, полностью отдавая себя любимому делу. Заниматься тем, что тебе нравится — жизнью дарованное счастье. А если и построить на этом удачную карьеру, то вовсе выграл жизнь в дуэли. В тот момент переезда сомненья долго терзали его душу. Все же бросить родных, излюбленные места и приевшиеся сердцу земли, уехать от друзей без возможности увидеться — душераздирающий досуг. Но он сделал выбор. И не пожалел. Пришло время Джасту теперь его сделать. И они оба знали, что он выбрал. (Д): Ты зря волнуешься. Я же вернусь через год. Стажировка — стажировкой, но ты думаешь я там проживу без тебя? (А): Просто вдруг ты там останешься на... На ебать как долго.. Больше, чем год. Парень глубоко вздыхает. Оставляя на столе держащую в руках книгу. Он поворачивается к Альфедову, шурша носками по растеленному ковру на полу. Джаст осторожно приблизился к нему, заставляя белокурую макушку поднять глаза выше. Легко, почти незаметно, он положил ладони на чужие плечи, слегка прижимаясь пальцами. (Д): Я не переживу там больше года без тебя, дурень. Может даже год не переживу. Медленно, бережно, Джаст обвил руками спину, притягивая ближе, укрывая его своим теплом. Обнимающий жест был тихий, деликатный, полный нежности и искренней заботы. Альфедов почувствовал себя защищеным, окруженным вниманием, растворившись в мягком, уютном объятии. Он всегда был романтиком, джентльменом и чутким человеком. Пусть в начале их общения это выглядело забавно и, в какой-то степени, даже слишком "сладко", но по мере сближения блондин часто ловил себя на мысли, что чужих объятий ему не хватает. Именно объятий Джаста. Его приторных словечек о любви и мелких жестов внимания. Парню не хватало только элегантного костюма с элегантным галстуком на шее. Но тот всегда отказывался от официального стиля, придерживаясь безрукваных свитеров и рубашек грязных цветов с просторными штанами. Чувство стиля у него было свое. Конечно, Альфедов уже нашел с десятки образов, которые ему бы больше подошли, но рушить стиль свободного вкуса своего любимого человека не хотелось. В этом весь Джаст — любитель замуторных, пыльных и грязных вещиц. Тот ни разу не надевал даже смокинг, вечно на просьбы говоря: "Ну ты же вечно ходишь в своих пиджаках. Вот вместо меня сегодня тоже сходи. Они идут тебе больше". А после подмигивал глазом и расплывался в своей ехидной, опошленной улыбке. И Альфедов не мог ее игнорировать, скупаясь на такие комплименты. Нос упирается в чужую кофту у груди, руки отрываются от блямок чемодана, обнимая его плечи в ответ. Чужой подбородок касается его макушки, тот чувствует, как его шампнуть внюхивают напоследок всеми легкими, запоминая запах блондина. Дрожащие губки пронзает мимолетная, спокойная улыбка. Он делает также: всей грудью вдыхает чужой запах — странное, невозможное сочетание чернил и чего-то современного. Глаза закрываются, желая остаться в этом моменте навечно. Мобильник телефона с голосовым модулем оповещает о приезде такси. Джаст плавно отстраняется, тут же наклоняясь вперед от невыпускающих, въевшихся в его тело чужих рук. (Д): Дурак ты, Альфедов. (А): И что? (Д): Ничего. Просто буду скучать. (А): Я тоже. В воздухе повисла тихая, почти осязаемая грусть. Последняя минута, словно застывший кадр, тянулась мучительно медленно. Джаст, с его всегда чуть суховатыми губами, прикоснулся к губам Альфедова в прощальном поцелуе. Это было касание, пропитанное нежностью и гнетущей уловимой тоской. На его губах остался легкий, сладковатый привкус клубники и мяты – эхо чужой гигиенички вечно мягких губ. (А): Я люблю тебя. (Д): Я в тебя тоже навечно влюблен. Их глаза встретились — лишь на мгновение, но этого хватило, чтобы прочесть друг в друге целую гамму чувств. Тоска по уходящему теплу, тихая надежда на скорую встречу и невысказанное обещание сохранить эту связь, несмотря на разделяющее их время. Год. Целый год разлуки, словно бездонная пропасть, зиял между ними. Они успеют еще встретиться, повторяя этот момент, но уже со всей страстью. Год, длиной в сотний дней. Но один ли?

***

Дни вяло сменялись одним да другим. В собственном доме стало пусто без присутствия уже привычного образа любимого человека. Кровать стала неимоверно огромной для его одного. Пустой. Холодной. Одинокой. Первоначальный стресс от резкой перемены обстановки был едва ли ощутим. Ничего не поменялось в основном, просто эхо собственных шагов резало уши в коридоре между комнат. Сероту дней скрашивали ежечасовые переписки с Джастом о всем, что только можно. В особенности о проведенных днях, почти сотней сообщений о любви друг к другу и восторгом самого Джаста от чужой страны.

Мой черт.

>Видел бы ты здесь саму студию >ОНА ГИГАНТСКАЯ

Наверняка и там все засрешь

>Неа, такое чудо творения человечества не смогу. Я пришлю тебе как снова приду

Дашь возможность увидеть офис в чистом виде, до того, как там появишься ты?

>Ха. Ха. Очень смешно.

)))

>Злодей!

—***—

Ты ел сегодня что-нибудь?

>Прямо сейчас пробую какую-то шнягу >Странный вкус, на любителя

Наверняка какой-то фаст-фуд

>Ващето перекус!

Васета пирикус

>Так. Не кривляй давай >А ты что ел?

О черт

Дедлайн горит, времени нет, эскизы не готовы!

>НУ УЖ НЕТ. ОТВЕЧАЙ ! >ВЕРНИСЬ..

—***—

Доброе утро?

>О >Извини, у нас же разный часовой пояс >Думал напишу чуть позже >Доброе утро)

Фу, растяпа

—***—

В этом месяце без тебя в два рада меньше коммуналка

>Радуйся

Очень рад

—***—

У тебя сейчас уже десять утра же?

>Ты чего не спишь?

А что?

>Выключай чат, ложись спать

Йоу, не хочешь говорить со мной?

>Спокойной ночи, дурак

—***—

Как ты?

>Привет >Все плюс-минус путем >Извини, что редко пишу сейчас. Работы очень много

Да понимаю, че уж

Как в коллективе? Прижился?

Джаст?

Ладно уж, я пойду спать, завтра будет пробный экзамен

Доброй ночи

—***—

Я сдал экз почти на сотку

Бляди на преподах, задали вопрос не касающийся моей тематики наряда

Прикинь бля, я им ответил какую-то хуйню, они типо так задумчиво посидели, чето там покивали

Ну крч, один вопрос решал 4 балла

Но и без того 96) почти самый наилучший во всем университете

Вот вот и уже гением дизайна буду

А ты как?

>Поздравляю, знал, что у тебя будет высокий результат. У меня все хорошо, спасибо

***

Первый год общения поодаль друг от друга выдался самым сложным. В доме стало до жути холодно, хотя сам Альфедов был излюблен лишней прохладой. Но, почему-то, по телу пробегали мурашки от мерзлости и сквозняка, что бесцеремонно гулял по полу. В раковине стояла гора посуды, чуть ли не равняясь с Эверестом. Обычно ее мыл Джаст, но сейчас она просто ждала своей участи либо упасть в дребезги, либо надеяться на лучшее и быть вымытой хозяином дома. На экране телевизора скопилась куча пыли, излюбленный его пользователь давно ухел, оставляя экран чернеть с каждым днем наедине с Альфедовым. Во время сшива наряда больше не слышится мелодия клавиатуры и цоканья мышки, что позволяли когда-то сконцентрироваться на работе. Дом опустел, будто из него внезапно исчезли звуки жизни. Тишина стала звенящей, тяжелой, заполнившей каждую щель, каждое пространство комнаты. Прошел день. Два. Неделя. Постепенно тишина превратилась в невыносимый гнет, сковавший сознание. Голова начинала болеть от постоянного одиночества. Сначала слабое покалывание, потом тяжелая, гудящая боль, похожая на раскаты грома внутри черепа. Настроение опускалось все ниже и ниже, подобно медленно тонущему кораблю. Каждый новый день приносил ощущение пустоты и бессмысленности существования. Все казалось серым, унылым, лишенным радости. Желание что-то делать окончательно испарилось. Дом превратился лишь в убежище для сна, куда возвращался блондин. Здесь больше ничего не ждало, кроме одиночества и тоски. Единственным спасением оставались редкие переписки с Джастом. Их беседы становились лучиком света в темноте, уничтожая ощущение одиночества. Еще немного тепла дарили занятия в университете. Там было легче отвлечься от мыслей о пустоте дома, погрузиться в учебу, пытаясь заполнить внутреннюю пустоту новыми знаниями и впечатлениями. Милая улыбка Кэтрин и вечно шутящий Секби по плече́ в ноль убирали чувства единства с самим собой и пустотой. Обсидиан с Молвиным все чаще маячили перед глазами, "случайно" вляпываясь в какие-то передряги. Веназар вечно снимал на камеру их проделки в их общую группу. Отчего-то она называлась "Верстания" — то ли от вечного создания шумихи, то ли от их общего участия в студсовете, что состоял только из них. Раньше тут был и Гельмо, но потерявше желание создавать новые дизайны — перевелся в экономический институт.

***

Спустя полгода все стало хуже. Университет перевели на дистанционное обучение из-за гуляющего вируса по стране. Ничего страшного в царящей болезни не было, лишь простуда и зуд на теле. Но лишний раз рисковать не стали из-за того, что небольшая эпидемия быстро распространялась. Многие успели переболеть дважды, а то и трижды. Альфедова это не коснулось. Вроде не коснулось. Тень болезней миновали его, но вместо разрушения разума, мрак поселился в душе. Это была не крадущаяся болезнь памяти, а всепоглощающая апатия, тяжелая, как надгробная плита. Депрессия оплела его сознание колючей проволокой, а одиночество стало не просто спутником, а единственным собеседником. Глухим и безмолвным. Его дом превратился в чужую территорию. За пределы спальни он почти не выходил, словно заключил с собой негласный договор о заточении. Где-то глубоко внутри он помнил, каким был раньше: опрятным, любящим свежий воздух и запах чистоты. Но теперь это казалось воспоминанием о ком-то другом, о человеке, которого больше нет. Пыль давно перестала быть случайным гостем, она въелась в обивку мебели, покрыла слоем все поверхности, словно саваном. Духота стала привычной атмосферой, свежего воздуха уже давно не было. Забытый мед на столе забродил, привлекая назойливых мушек, но и это не вызывало у него никакой реакции. Он больше не боролся. Зачем? Любая борьба требовала сил, а сил у него не осталось. Он просто наблюдал, как дом, как и он сам, медленно погружается в хаос и запустение, безразлично принимая этот печальный финал. Вечеринка, которую устроили пыль и духота, была пиром его угасающей души. Спустя уже неделю онлайн-обучения он потерял силы вовсе включать рабочий компьютер, заходя на сайт проведения занятий. Кажется уже полмесяца прошло, пропусков нахватал достаточно. Может придется пересдавать все предметы, одновременно утопая в долгах и переписывая стопки тетрадей, пытаясь понять чужой почерк. Разбросанные по полу ткани и вышивки лежат уже который день, чуть ли не соединяясь с полом воедино. Одежда на самом теле помятая до невозможности, покрываясь пятнами то от пота, то от разлитого чая. Он ничего не ел. Иногда перекусывал напитками, уже давно червствым куском хлеба, может брал еще несгнившие овощи из холодильника. Желудок переваривал даже такие пытки, все же хоть какой-то досуг еды, а не пожирание самого себя. Тускнели ли и без того черные глаза? Их, кажется, давно уже нет. В зеркало он не смотрел, но ощущение, что вместо глазных яблок то́мные дыры — отчетливо отображалось в уме. Любимое дело дизайна резко померкло. Желание завести кота, чтобы хоть как-то скрашивать серые будни — исчезло в помине. Он за собой не может уследить сейчас, про кого-то еще он говорить не может. Телефон давно потух от нулевого заряда. Да и он не знает где он валяется, вспоминать не хочет, нет на это надобности. Ежедневные переписки с Джастом медленно гасли под предлогом "кучи работы". У блондина самого ее было невпроворот. Только ему было все равно. Резкая перемена вонзилась в его жизнь, как осколок стекла. Уход Джаста оставил после себя не просто пустоту, а зияющую рану, которая кровоточила тишиной. Альфедов и раньше знал одиночество, жил в нем, только переехав в новый дом. Но это было привычная, предсказуемая и даже желанная немота тишины в доме. После Джаста она стала невыносимой и удушающей. Прежде, в этом одиночестве можно было найти умиротворение, возможность побыть наедине со своими мыслями. Теперь же, каждая секунда без него казалась вечностью. Каждый предмет в доме, каждая мелочь, напоминала о его присутствии, о смехе, разговорах, совместных ужинах. Тишина раньше казалась просто фоном, теперь же кричала об утрате. Она подчеркивала отсутствие Джаста, его запаха, его голоса. Привычное молчание превратилось в убийственную тишину, в пытку, от которой невозможно сбежать. Дом, когда-то наполненный жизнью и теплом благодаря Джасту, теперь казался ледяной гробницей, где Альфедов был заживо похоронен вместе со своими воспоминаниями. Он стал пленником этой тишины, задыхаясь в ней, медленно, но верно угасая. Общение с друзьями скатилось на "нет". Желание учиться, развивать любимое дело — пропало. Уже который день он не выходит на связь, слушая смех за окнами дома, под которыми пробегают ученики начальной школы.

***

Прошел год. Ожидаемый, сложный период времени был канут в небытие и наконец-то пройден. На днях он должен был вернуться, обнять так же крепко как раньше, поцеловать побледневшие от тоски губы и снова сказать: "Я люблю тебя, дурак". Должен был. И без того начавший пустовать чат сейчас молчал. Попытки Альфедова развить разговор в хотя бы какое-то русло были безуспешны. Джаст почти все время был в сети, но не отвечал часами. Может даже чат случайно открывал, от чего ему приходилось отвечать, но не так, как это было раньше. Тихо. Резко. Кратко.

Мой черт.

Ну че там? Нормально конференция прошла?

Уже вечер, че весь день молчишь?

Я читал статью по твоему сайту. Ниче не понял, но выглядело очень заумно

У вас все так там пишут?

Джаст?

>Извини, я сейчас говорю с директором.

А, понял

Добро

—***—

У нас дождь

Как дела у тебя?

Ладно, я плохо себя чувствую

Спокойной ночи

Ну или утра

Не знаю че у вас

—***—

Наступил тот день, который он ждал больше всего. Он стоит в аэропорту. Наконец-то смывший всю устлось с себя и кое-как выспавшись в кровати перед значимым днем. Он чувствовал себя лучше, чем когда-либо. Предвкушение увидеть его было выше, чем радость от поступления в университет. Нога отбивала бит ели слышимой песни в помещении, нервно дергаясь под барабанный стук мелодии. В руках телефон, наконец зарядившийся до полных ста процентов. Чат был открыт. В нем так же пустовало все — молчаливое прочтение его сообщений, резкие ответы и порой проигнорированные фразы "Я скучаю" и "Люблю тебя". Раньше на них были десятки ответов на каждое. Со временем сухие "Я тоже", потом обычная реакция. Потом ничего. Но это сейчас не важно. Альфедов понимал загруженность, тем более в Америке, тем более в знаменитой организации. Джаст наверняка сейчас спал в самолете, который как раз приземляется на ту полосу, которая пренадлежала его рейсу. Полчаса пролетели, на удивление, незаметно, но знакомая пепельная макушка не вошла в аэропорт с улицы. Чат все так же молчал, ни одного звонка. Рейс задержали? Он потерялся? Телефон отключен? Вопросы ломили голову так, что начинала гудеть от уже отвыкших потоков мыслей.

Мой черт.

Ты где?

Проходит еще злаполучные десять минут, все так же вися в непрочитанном формате. Сердце бешено билось, дыхание сбивалось с каждым вдохом и выдохом. Он набирает наизусть зазубренные цифры телефонного номера. Гудки долго рушат тишину, поднадавливая на волнение. На последнем по счету гудке на той стороне телефона слышится гул на фоне. Кажется музыка, вроде рок или что-то подобное, Альфедов не разбирается в жанрах. Иногда проскальзывают довольные крики и веселые беседы, переплетаясь в какофонию. Родной голос все затмевает. (Д):> Да-а? (А): При-.. Привет.. Ты как? (Д):> А. Это ты. (А): А? Я не услышал. (Д): Прости. Надо было написать тебе раньше. Меня оставили еще на год. Щас, подожди- Последнее предложение было адресовано кому-то по ту сторону трубки. Но пугало не это. (А): В... В каком плане "еще на год"? (Д):> Да в обычном плане. Просто теперь не стажировка, а типо работа. (А): Ахуеть. И-.. Ты типо останешься? (Д):> Почему нет? (А): А. Ну. Ладно. Ты мог и преду- (Д):> Что у тебя там за шум? Из динамиков у потолка здания разносится мужской голос, оповещающий об отбытие рейса, сменяясь на название города и авиакомпании. Громкая короткая мелодия повторяется под конец, оглашая завершение сообщения. (А): Телевизор. Я фильм смотрю.. На полной громкости. (Д):> А-а. Ясно. Ну я тогда- В трубке почти у самого динамика чужого телефона слышится протяжное "Джа~аст-" женским, нежным голосом. Девушку тут же перебивают, не дав ей договорить. (А): А ты где? У тебя там тоже ебать громко. (Д):> На-а собеседовании. Я не говорил? (А): Нет. О чем- (Д):> Так, я побежал. Меня уже зовут. (А): А, хорошо. Люб- (Д):> Пока. В трубке короткие гудки. Резкие, обрывающие нить, которая только что казалась такой прочной, натянутой между двумя страннами. Между двумя сердцами. Альфедов замирает, прижимая телефон уху, словно надеясь, что звук вернется, что Джаст снова будет там, на другом конце. Но нет. Только гудки. Последнее слово отправилось в пустоту. Повисает в воздухе, погребенный гулом аэропорта. Вокруг снуют люди, спешат, смеются, разговаривают между собой. Они не слышат главного. Не слышат, как этио нежное "Люблю", не сказанные вовремя, разрывают сердце Альфедова на части. Больно. Тупая, ноющая боль в груди. Кажется, что там, внутри, образовалась черная дыра, засасывающая все тепло и надежду. Разговор был сухим, словно выжженный пустыней. Чужим. Словно между ними выросла стена непонимания, которую он не в силах преодолеть. Женский голос на фоне, музыка – странное сочетание, не вяжущееся с деловой встречей. "Собеседование", – пронеслось в голове. Но ведь бывают разные собеседования? Может быть, все не так плохо? Может быть, он зря себя накручивает? Но предчувствие, острое и болезненное, шепчет обратное. Что-то хрустнуло. Он не понимает что. Вроде внутри кости, что еще хоть как-то держали его сердце в безопасности, жалко ломались, а вроде прошедший ребенок смял бутылку, выкинув ее в рядом стоящую урну. Верно. Все в порядке. Он тоже часами был занят, поступая в колледж и увлекаясь работой. В этом нет ничего удивительного. Выходя из приложения звонков, цепляясь глазами на повиснутую вверху полоску принятого созвона, тут же прилетает следующий запрос на принятие ответа. Веназар. Он сбрасывает трубку. Настроение, полчаса назад превышающее уровень человеческой радости, сейчас было в бездне. Пробивало землю, уходило в минус. Испарилось. Телефон вновь вибрирует. Белые буквы с черной тонкой обводкой вырисовываются на фоне фотографии друга, чье лицо измазано, вроде, в зеленке. Забавное фото, которое он сделал лично, больше не кажется таким забавным, как прежде. Второй сброс. Третий звонок. Он нервно вздыхает, обреченно отвечая. (А): Ну что!? (В):> Э-э. Потише. Я пришел конспекты передать, а ты не открываешь. (А): А. Ну.. Оставь у двери. (В):> Мне тебя еще проведать надо. Секби так-то в щепки меня разъебет, если не увижу тебя. (А): Не- (В):> Че за шум у тебя там? Пиздец жужжит. (А): Я... В аэропорту. (В):> Че блять!? Ты куда собрался, ало!? (А): Ебать тебя в рот. Не ори. Я-.. Домой еду. (В):> Блять, я тебя заберу. (А): Не надо. Я на такси. (В):> На такси? Да нахуй его. Моя Тойота пизже. (А): А-. О Боже, ладно.

***

Второй год. Апатия захватила его сознание, утаскивая в бездну постельного заточения. Лень, раньше казавшаяся просто временной слабостью, теперь стала всепоглощающей реальностью, лишающей его воли и энергии. Университет, прежде казавшийся плацдармом для будущего, превратился в далекое воспоминание. С трудом собрав остатки сил, Альфедов все же сумел добраться до деканата и оформить документы на домашнее обучение. Но даже эта незначительная победа не вызвала у него ни капли радости. Учеба перестала иметь для него какое-либо значение. Звонки из университета, письма на почту с предупреждениями об отчислении – все это пролетало мимо сознания, не вызывая ни малейшего отклика. Он погрузился в кокон безразличия, где мир за пределами комнаты перестал существовать. Его больше не волновало ни будущее, ни последствия его бездействия. Он просто гнил в своей постели, наблюдая, как жизнь утекает сквозь пальцы, и не находя в себе сил хоть что-то изменить. В чате с Джастом висели лишь пары слов во всех сообщениях. Каждый день, с ранних часов по поздний вечер, пальцы набирали: "Доброе утро", "Спокойной ночи". Иногда проскальзывали ответы, такие же пустые как их последний звонок. Джаст будто через себя писал несколько букв, а порой ответов вовсе не было. Днями сообщения могли быть не прочитанные, хотя в мессенджере всегда красовалось "был/а в сети две минуты назад". Что-то скомкано давило на горло. Организм, будто вспомнив о недостатке витамин, начал жутко болеть, словно внутри живота нет ни органов, ни кишки, ни мяса. Тело часто начало дрожать от этой же проблемы, чай и сухие крендели с доставки уже не помогали. Любая еда даже так не лезла в рот, попытки съесть что-то более человеческое приводили к итогу чуть ли не рвоты. Сон, что раньше включал четкие восемь часов, затянулся на двенадцать и больше. Иногда его не было — лежал молча, без попыток открыть глаза, точно овощ в постели. Телефон вечно был на беззвучном, безграничное количество сообщений то от Секби, то от Кэтрин, иногда от страгого друга — Жирафа, мозолили глаза. На команульном счету наверняка весит долг, в скором времени надо его оплатить теми деньгами, которые ему в помощь скидывают родители. Были дни, когда появлялось мелкое, мерцающее желание взять в себя в руки, но стоило увидеть фотографию в рамке стоящую на столе, или подарки Джаста, что стояли на тумбе — тень скорби сама приковывала его цепью обратно в постель. В комнате все так же стоял столбом запах чужого парфюма, который как-то за столько времени не выветрился. Скоро конец года, а значит все так же скоро кончится. Верно?

***

Зима прошла тихо, без песен с улыбкой или сердечной радостью. Молча забежала, раскидала снежные хлопья и молча ушла, будто за один день. Альфедов, будто Богом поцелованный, сдал зачеты и экзамены на которые пришлось появиться самолично. Приходил на каждое занятие последним, уходил так же, не говоря ни слова. Может и хорошо, что все предметы сдавались письменно, он бы вряд-ли потянул что-либо рассказывать и формулировать слова в одно предложение. Преподаватели на втором курсе остались те же, что были и на первом, когда парень показал себя как яркую звезду, способную на креативное мышление и интересный разговор. Может это первое впечатление и сыграло ключевую роль. Наверняка помогла сдать и его убитая внешность. Бледная, как пепел, кожа, относительно худое телосложение, заходящее за рамки, редкие глубокие вздохи и пустой взгляд. Те самые черные пуговки, наполненные глянцевым блеском сейчас тускнели на глазах с каждой минутой. Никто не решался спросить о его самочувствии, тот бы и не ответил, но, то ли преподаватели были лояльны, то ли сама удача шла с ним рука об руку — он сдал все на четкое "хорошо". Где-то виднелись и отметки "отлично", но удивлением было то, что не уча не единого материала из лекций и не сдавая не одну из практик его не только допустили ко всем экзаменам, но и не поставили тройку ни по одному предмету в зачетной книжке. Некоторые из преподавателей в уходящую спину утвержали, что "Талант не пропьешь". И вправду. За то талант может покрыться плесенью и пылью, как мотокарт, имеющий гигантский потенциал, но завявший на самом расцвете сил. Зима прошла без лишних мыслей и эмоций. Тихо и спокойно. Без чего-либо шокирующего или угнетенного. Только фотография Джаста в мессенджере на его аккаунте сменилась на серую, описание профиля пропало, телефон скрыт. Лишь подпись "был/а давно" в какой-то момент стала его спутником. Ни одного сообщения.

***

Кажется второй год начался так же, сказать честно — он уже не помнит. Сейчас, гляда на календарь, что висел на холодильнике, виднелся указатель на середину июля. Двадцатое число самого жаркого месяца в году. На календаре изображена змея, обведенная белым свечением. Год воздушной змеи, если память не изменяет, по крайней мере так говорит Молвин. Светловолосый друг стоит у плиты, на сковороде жаря что-то до одури вкусное. Уже вторую неделю он приходит к нему в гости на несколько часов, пытаясь вытащить Альфедова из "собственного кокона". Подобные выражения связанные с насекомыми, Молвин часто говорил. Это даже казалось по своему забавным и милым, до поры, пока тот не начал хвататься коллекцией мух или показывать видео, где в ярких красках описываются рождения комаров, цыкад или самих молей, которых парень любил больше всего. На фоне играет радио, Молвин любил подобную атмосферу, когда ведущий радостно читает чьи-то комментарии, рассказывает о знаках зодиака, погоде в их городе, включая между тем старые песни, которые каждый знает наизусть. В их компании он всегда был со своей атмосферой. Веназар часто шутил над ним, что тот как бабушка — то пирожки принесет, то заставит под кастрюлей с картошкой насморк лечить. И на самом деле Альфедов не видел в этом ничего плохо. Даже иначе — такая сложенная атмосфера напоминала о деревне и детстве, когда он вставал в самое ранее утро и в пекло гулял с Жирафом на улице, не боясь получить солнечный удар, клеща на колено или ссадин от падения с дерева. На стол с тихим стуком ставится тарелка с жареной яичницей, по бокам красиво надрезанные, с золотой корочкой, сосиски. По другую сторону тарелки гренка, пропитанная молоком и белком яйца. Все́ блюдо раскрашивает яркий зеленый лук, аккуратно нарезанный на мелкие кусочки. Аромат настоящего перекуса врывается в нос, пробуждая аппетит. Наконец-то он съест что-то весомое уже который день подряд. Молвин ставит себе порцию на соседний участок стола, позже подносит две кружки чая с кипяченным молоком от которого идет дымка. Еще до главного блюда на столе стояла нарезка из помидоров с огурцами и парой редисок. Солнце яркии желтым светом падает на стол, создавая "идеальную" картину для завтрака. Восьмой час утра. Молвин каждый день приходит под семь часов, врываясь в чужой дом. В первый раз пришлось залезть через окно в спальне, пугая до смерти Альфедова. Тот же ответил, если блондин не будет ему открывать двери в семь — он будет пролезать либо через окна, либо через дымоход в гостиной. Не оставит в покое друга, позволяя тому гнить в постели. Изначально Альфедов посчитал это шуткой, только на следующий день чужие слова таковыми не оказались. Пришлось отдать тому копию ключей, чтобы не вставать ни свет ни заря. Помогло ли это? Нет. Молвин заставлял того вставать со своим приходом, иногда балуя на десять минут позже. Включает свое радио на всю громкость, что сон снимает щелчком пальцев, и заставляет того подняться с кровати. Он начал с ежедневной уборки по одной комнате, ставя на пол перед парнем ведро с водой и обмоченной в нем тряпкой. Отдельно заставлял мыть стекла и зеркала, перебирать грязные вещи и заново вспоминать как включать стиральную машину. За шкирку вытаскивал в небольшой дворик, проводя утреннюю зарядку на пару минут, потом кидал в него пустую лейку, с требованием снова заняться заросшим садом. Альфедов не знает почему слушался его. Может ему не хватало того самого пинка под зад, может наконец-то мелкие, рутинные и бытовые дела все-таки вернут его в прежнее состояние, а может просто Молвину на лентих каникулах нечего делать. Но он благодарен. Ни сказал и слова "спасибо" в его сторону, но видел, как сам парень светится от этой помощи, будто чувствовал, что она нужна Альфедову. Да и сам любитель мотыльков замечал, как давно пропавшая улыбка с каждой неделей становилась все ярче на бледном лице, вес парня стабилизировался, а движения переставали быть вялыми. Ему этот толчок пошел на пользу. Настольные игры, игры в слова и еще пару активностей без гаджетов тоже сыграли роль — медленно возвращали тот луч солнца, что был до отъезда Джаста. Но и о нем Альфедов не забывал. Думал о любимом человеке, стоило появится свободной минуте для мыслей. Он все так же не брал телефон в руки, как бы его не уговаривал Молвин. Боится. Боится увидеть пустой диалог, ноль сообщений от одного человека или что еще похуже. Молвин не знает, но и не спрашивает. Тот подход, который он организовывает в сторону друга — рабочий, значит нет необходимости пытать блондина на расспросы, как бы это сделал Секби. Только вот усталые глаза все так же не возвращали блеск, теряясь в матовой черноте. Молчаливая натура, как пасмурный день, не сходил с небосвода, лишь изредка возвращая солнце обратно на свое изначальное место. Он все так же был сломлен. Просто сейчас не так сильно, как прежде.

***

Лето закончилось, закончились и часовые посиделки с Молвиным. Начался новый учебный год с первым семестром четвертого курса. Альфедов остался на домашнем обучении. Не смотря на помощь друга резко вернуться в шквал громких голосов и визгов в университете не хотелось. Моральное состояние стало лучше, по крайней мере переносилось мелкое одиночество по ночам гораздо проще. От ежедневной рутины легко спалось ночью, он не маячил взглядом по потолку, пытаясь в нем найти секрет для быстрого засыпания. Сон накатывал с одеялом поголовно, возвращая те самые четкие восемь часов сна. Режим стабилизировался, вернулся рацион питания и вовсе желание что-то съесть. Осень выдалась насыщенной, хотя ее померкшие цвета, увядшие лепестки деревьев и тонны дождей не отставили. Венезар под конец недели приносил свои конспекты. Пожалуй, единственный человек в группе, у которого понятный почерк и стабильная посещаемость. Ему это было не в тягость, забегал по пути к своему дому, ибо жили на соседних улицах. Временами забегала и Кэтрин, пользуясь его установкой с графическим планшетом для дизайна. Ее аппаратура сломалась, от чего пришлось заказывать новую. Технологии, требуемые для их университета, далеко не дешевые и нелегко собираемые. Одна доставка будет стоить около месяца ожидания, а сдачу проектов никто не отменял. Секби после учебы, по вечерам, звонил тому по телефону, приглашая через пару минут забежать в одну из игр всей компанией, что редко удавалось. По большей части они играли вдвоем в какие-то игры связанные с головоломками. Может это и не лучший подход в сторону опустевших мыслей для Альфедова, но не оставлять голову наедине с ветром и бездной? Пару раз в месяц забегал и Обсидиан на короткий диалог. В основном это были разговоры о готовке: рецепты пирогов, пироженных, рекомендации по специям для супов. Доставка все реже посещала его адрес, а готовка собственными руками "вернула вкус жизни" в прямом смысле фразы. Недалеко открыли небольшой круглосуточный магазин, прогулка по свежему воздуху тоже была своего рода оживляющей процедурой. Яркий солнечный свет незаметно грел бледную кожу, свежесть воздуха гуляла среди волнистых белокурых волос, а душистоть после дождя воцарилась росой на траве, от чего запах зелени приятно витал по улицам. Кажется жизнь начала налаживаться. Пропавшие синяки под глазами тому доказательство. Но пропало вместе с ними еще что-то. Более значимое, более близкое. Он не мог понять что. На его памяти в мессенджере было на один чат больше. Джаст. Он и не забывал о нем. Внутри зияла дыра, размером с целую вселенную. Что-то исчезло, словно его вырвали с корнем из самой души, оставив лишь кровоточащую пустоту. Что-то важное, что-то родное, ставшее частью его самого. Джаст. Одно лишь это имя, словно осколок стекла, вонзалось в самое сердце, вызывая приступ тоски. Острой, всепоглощающей, что перехватывало дыхание. Глаза наполнялись слезами против воли, а в груди поселялась ледяная тяжесть. Он не забывал о Джасте, нет. Как можно забыть о части себя? Просто любое упоминание о нем – тихий шепот, случайная фраза, промелькнувшая мысль – отзывалось нестерпимой болью. Они больше не общались. Бездна молчания разделила их. Каждый день, словно похороны: умерла надежда, умерла близость, умерла часть его самого. Последний разговор так и остался в аэропорту. Та сухость в чужих словах, тот резкий, ровный тон стоило ему услышать голос Альфедова. Он не помнит, когда Джаст в последний раз говорил, что любит его, скучает по его объятиям и ждет встречи. Но если не говорил, это не значит, что не ждет, верно? Сердце пытается доказать, что он лишь занят, не может ответить и написать. Работа программиста занимает большую часть времени. Но не весь же день? Мозг берет на себе контроль, пытаясь доказать сердцу, что ничего уже быть не может. Что короткие ответы — признак потери интереса, что куда-то девшийся чат из списка — обдуманное решение Джаста его удалить. Что женский голос в тот день был далеко не обращением коллеги. Свисающие ноги с кровати касаются пальцами досок на полу в спальне, пальцы выжимаются в одеяло, треская костями. Глаза раскрыты, в них безудержно трясутся зрачки из стороны в сторону. По вискам стекает пот, капая на ключицу. Он глубоко дышит, пытаясь выровнять дыхание, отречься от мыслей и забыть о плохих итогах. Но взгляд выжигает в рамке, стоящей на тумбе около постели, их общую фотографию. Клишированное фото двух влюбленных: оба показывают сердце из сложенных пальцев, улыбаясь в объектив камеры. Пара глаз смотрят точно в душу, кричат: "Мы были счастливы". Были. Улыбка на сером лице выглядит как что-то недосягаемое, чужое. Незнакомое. В углу корявым почерком подпись Джаста: "Прекрасный я, ну и ты". Своя романтика, свои шутки — как умел только он. Ниже аккуратным каллиграфическим почерком выведена дата от руки Альфедова. Почти три года назад. Три года назад они были вместе. Три года назад они были счастливы. Три года назад они друг другу говорили о любви. Но и сейчас они вместе? Да, может не физически но духовно. Сердце безустанно ноет об этом, пытаясь что-то усердно внедрить в рациональные мысли. В тишине комнаты нарастало напряжение, давящее, словно предгрозовая туча. Альфедов сидел неподвижно, внутри него бушевал ураган. Зубы стиснуты до боли, а в глазах плясала безумная смесь боли и ярости. (А): Сука! Выкрик, сорвавшийся с губ, прозвучал как выстрел, разорвав тишину в клочья. Не осознавая до конца, что делает, он схватил с тумбы фотографию в рамке и с силой швырнул ее о стену. Звон разбивающегося стекла, треск ломающейся рамки – эти звуки, как гильотина, отрубили все остатки самоконтроля. Дыхание замерло, словно удушенное. Он застыл, глядя на разлетающиеся осколки стекла и на валяющуюся в них фотографию. В глазах плескался ужас. Он не хотел этого. Это вырвалось само, как крик от невыносимой боли. С трудом оторвавшись от ступора, он соскочил с кровати и кинулся к фотографии. Пальцы, дрожа, касались осколков, царапаясь о стекло. Он осторожно поднял смятую карточку, пытаясь стряхнуть с нее кусочки рамки, словно возвращая к жизни что-то хрупкое и бесценное. (А): Бл-ля-ять... Я-.. Я не хотел.. Слезы падают на фотографию, в местах капель темнеет пленка, размывая матовое покрытие и фото, что на нем изображено. Одна капля упало на лицо Джаста, портя его в мыльном структуре. Лицо уже не читается, осталось лишь пятно меловых волос и сероватость чужой кожи. Если присмотреться, то видно, что есть силуэт руки и дымчатых глаз. (А): Б-блять... Прости... Голос дрожит. Срывается на плач. Между слов проскакивает прерывистая пауза, словно они с трудом проходят через напряженные чувства. Изредкие капли слез учащаются, погуржаю пустую оболочку глаз в клубине океана. Он теряет устойчивость, прерывается всхлипами, дыхание становится рыдающим, а звучание — хрупким и прозрачным. Руки дрожат, сжимая в руках тонкое фото. От влаги бумага воздухается, теряя свой изначальный вид. Одна из слез падает на лицо Альфедова, размывая его так же, как и Джаста.

***

Третий год начался с миллион сомнений. Привычное всем слышанное "начать с чистого листа" стало привычкой людей. И Альфедов не исключение. Что значит эта фраза на самом деле? Может найти себя, новое увлечение, новых друзей и начать жить как хочет он? Нет. Душа сама шепчет ему на ухо о попытке связать с тем, от кого сердце бешено колотится в груди. На счету пятидесятый звонок за полтора месяца. Ни один из них не был взят, меньше половины и то были переведены на автоответчик. Изначально блондин не знал, что говорить, он был готов к живому разговору, с живым, знакомым человеком, а не к монологу перед пустотой. Резко сбрасывал, молчал и тупил в трубку. Позже на тот же перевод в голосовое сообщение коротко зарывался, напоминал о себе и украдкой говорил о проведенном дне. Со стороны ему казалось, что тот беседует с неким Божеством, несуществующим человеком, точно псих, которому не ответят. Изначально это выглядело забавно, но позже ощущение бесценности и бессилия своих попыток сказались на деле. Звонки не прекратились, их стало меньше. Каждый уголок дома пропитан Джастом, его незримым присутствием, словно он только вчера вышел за дверь. Время, казалось, не властно над запахом чернил и свежей электроники, что навсегда въелись в обивку дивана кровати и даже деревянного стола. Чудилось, что он чувствует его повсюду – в кабинете, где Джаст просиживал ночи, в гостиной, где они вместе смотрели фильмы, даже в спальне, где они засыпали в объятиях друг друга. Этот запах был тайным кодом, понятным только ему одному, ускользающим от чужих носов, но таким реальным и ощутимым для него. Он, как наркотик, вызывал одновременно и блаженную тоску, и жуткую боль утраты. Фотографии, развешанные по стенам, теперь казались чем-то странным, будто застывшими в времени моментами другой жизни. Но при этом они оставались родными, до боли знакомыми лицами, улыбками, взглядами. Альфедов смотрел на них, как на артефакты из прошлого, пытаясь ухватить хоть каплю той близости, которая когда-то их связывала. Фотография, вынутая из разбитой рамки, аккуратно сложена в его штанах. Стоило руке опустить в карман, как сразу нащупывала сверток. Он знал, что достав его будет сидеть часами, смотря на фото печальным взглядом. Но он все равно смотрел. Он и сам не заметил, как парный шарф, забытый на дальней полке шкафа, стал все чаще появляться на его шее. Его мягкое прикосновение к коже напоминало об объятиях Джаста, о его тепле. О его некогда бывалой заботе. Этот шарф был якорем, связывающим его с прошлым, с тем человеком, который покинул его жизнь, но оставил в ней неизгладимый след. Шарф пах его запахом. Это сводило Альфедова с ума, но он не мог от него отказаться. Это — память о нем. В какой-то момент гудки перестали быть слышны при звонке. Где-то он вычитывал, что это значит о черном списке. Он надеялся, что это блеф.

***

Скоро минул третий год тишины, сменяясь на четную четверку. Время тянулось медленно, оставляя глубокие следы одиночества и грусти. Альфедову трудно точно вспомнить, когда именно все закончилось. Возможно, разрыв произошел сразу же, возможно, прошло немного больше времени. Но этот факт теперь не имеет значения. Несмотря на всю горечь расставания, сердце Альфедова отказывается принять реальность окончательно. Где-то глубоко внутри живет маленькая искорка надежды, что однажды ситуация изменится к лучшему. Он верит, что судьба сможет вернуть утраченное счастье. Иногда он ловит себя на мыслях, что его действительно оставили. Предали. Забыли. Однако каждый раз разум старается вытеснить эти неприятные размышления, заменяя их позитивными воспоминаниями и мечтами о возможном будущем, которые все больше гнило. Но друзьям не позволял уйти обратно в себя. В этом году они часто начали вместе проводить время, от чего сердце радовалось, давно забыв об это странном ощущении. Обсидан который раз выигрывал раунд Мортал Комбат, от чего заядло, с ехидной усмешкой, заставлял сыграть в еще одну партию со словами: "Да ладно тебе, в этот раз поддамся". Кэтрин комментировала все игры, советуя Альфедову порядок нажатия кнопок, а при каждом поражении все сильнее крича под ухо мотивационные слова. Это и вправду поднимало дух, не смотря на то, что одно из ушей чуть ли не оглохо. За рабочим столом играли в шахматы Секби и Веназар. Шатен называет фигуру коня "кобылой", как ему и сказал блондин. Он не знает правил игры, удивительно впервые услышав как называются все фигурки на поле, и что черные априори ходят первым, мол: "Секби, ну ты че бля. Это ж типо игра, которую придумали в качестве извинений за эксплуатацию рабов.", на что ловил протянутое угуканье и искренний шок. На самом деле Веназар тоже не знает правил игры, но, конечно, осведомлен базовыми знаниями о ферзе, о первом ходе былых и прочих мелочах. Но подшить над другом ему было интереснее, почти на каждый ход говоря Секби, что он так не может поставить ту или иную пешку, ссылаясь на выдуманные правила и исторические справки. Его дух подхватывает и Молвин, спрашивая под каждый конец игры: "А вы че не сказали "УНО" после шах и мат?". Уже на этом этапе Секби начал сомневаться в правдоподобности правил, но очередной бред со стороны Веназара сразу откинул подозрения. Молвин же пожимал плечами возвращаясь в готовке на кухне. Почти каждый день проходил по своему: то уличные игры, то домашние посиделки. Нередко компания смотрела фильмы, играли в популярне настольные игры, повторяли популярные тренды или разыгрывали кого-то из ухажеров Кэтрин. Жить сразу стало проще, проводя весь день с близкими людьми, не позволяя себе надумывать лишнего. Оставаться на едине с самим собой можно было лишь ночью. Глаза опухали под каждое утро от слез. От тоски. От удушающего чувства надобности Джаста. От Джаста.

***

(С):> -И сок не забудь мой. Виноградный! (А): Да помню я. (С):> Виноградный, понял? Ви-но-град-ный! (А): Да бля, я по- (С):> Не томатный, не тротиловый, не какой-то там хуесодержательный. А вино- Альфедов скидывает трубку, не желая слушать еще пару повторных фраз от Секби. День рождения. Обычный день календаря, ничем особенным не выделяющийся среди остальных. Для него самого этот праздник давно утратил свою значимость и перестал вызывать яркие эмоции. После ухода Джаста любые события перестали приносить радость и ощущение праздника. Даже простая мысль о дне рождения вызывает скорее равнодушие, нежели желание отметить событие весело и шумно. Но друзья Альфедова видят ситуацию иначе. Для них важно поддержать своего товарища и напомнить ему, что жизнь продолжается даже тогда, когда кажется, будто мир вокруг остановился. Уведомляя именинника о том что они всей компанией заедут к позднему вечеру с уже всем готовым на руках они звонят ему еще ранним утром. Блондин решает заранее сделать небольшую уборку и подготовить бокалы и стол к приезжающим. Его уговорили отпраздновать, а это уже хороший знак. Скоро стукнет шестой час вечера, а ребята стоят в пробке на главной улице. Секби заранее позвонил блондину, сообщая о том, что приедут через полчаса может чуть больше. Но все равно заставляет того выйти на улицу, только уже в магазин. По словам Обсидиана, что на фоне пересматривал пакет с продуктами, заметил, что не хватает пары пачек сока. Альфедов вызвался сам сходить в ближайший продуктовый. На что Секби диктует каких соков нехватает и с десяток раз упоминает о своем любимом вкусе. Лишь раз Альфедов на первом курсе перепутал вишневый сок с томатным, из-за чего шатен запомнил его ошибку надолго и каждый раз припоминал, будь возможность. Прошло пятнадцать минут. Он выходит из магазина, запихивая банковскую карту в карман шорт и перекидывая пакет с напитками в более удобное положение в ладони. Вечерний ветер мягко касался лица, играя белыми локонами волос, заставляя их легко струиться вслед за каждым новым движением воздуха. Волосы, подчиняясь невидимой воле, плавно танцевали. Свободная футболка послушно откликнулась на прикосновения прохладного бриза, нежно колеблясь в такт дуновениям. Под тканью ощущалось приятное движение свежего, слегка ароматизированного цветами на клумбах у домов летнего воздуха, ласково обвивающего тело, даря легкость дыхания и приятную прохладу. Небо над головой было зелено-золотистым и оранжево-розовым одновременно. Сумеречный свет смешивался с последними лучами уходящего солнца, придавая всему окружающему волшебный оттенок. Улица наполнялось особым теплом, близким сердцу, уютным и родным. Легкая дрожь пробежала по спине, рождая едва уловимое чувство тревоги и ожидания. Что-то знакомое таилось в глубине души, вызывая тихое внутреннее беспокойство и предвосхищение грядущих перемен. День близился к концу, но впереди ждало нечто новое, неизведанное и волнующее. Сегодня Альфедов впервые за долгие годы позволит себе полноценно вдохнуть свежесть вечера и искренне насладиться праздником. Раньше каждый знаменательный день обязательно проходил рядом с Джастом — человеком, с которым были связаны самые светлые воспоминания и сильные чувства. Однако два года назад связь между ними прервалась, оставив глубокий след в сердце. Джаст не исчез бесследно, нет. Скорее всего, он попросту потерялся в суете рабочих будней, поглощенный делами и обязанностями. Так считал сам Альфедов, стараясь убедить себя в этом блефе. Только вот его внутренний голос периодически шептал обратное: возможно, причина кроется глубже, гораздо сложнее и серьезнее, чем обыкновенная занятость. Четыре года назад стали настоящим испытанием для него. Отсутствие поддержки близкого друга сделало многие важные дни человека лишенными смысла. Кажется Джаст ни разу не поздравил его ни с одним праздников за все четыре года их немого общения. Ни звонка, ни сообщения. Короткие сообщения от Альфедова, в те же самые праздники, как сам день рождения Джаста, Новый Год и даже день святого Валентина в чате остались либо проигнорированы, либо с проставленной реакцией и молчаливым ответом. Но блондин не забывал. На каждый из значимых дней он покупал свои подарки, которые готов был подарить по приезде любимого человека. Пара новых клавиатур для программирования с комплектом дополнительных горячих клавиш, эрудированную подушку на геймерское сиденье, книгу кого-то там ученого, издание которого вышла не так давно, о котором когда-то Джаст все уши прожужжал и еще куча иных сюрпризов, которые могли бы ему понравиться. Он не говорил о них, не намекал о их готовности, но каждый подарок был упакован под свой формат праздника: новогодние обертки, упаковка с шариками под день рождения, розовое полотно под лень всех влюбленных. И плевать, что может Джаст забыл о праздниках, Альфедов просто хотел их подарить и снова увидеть ту искреннюю улыбку, полную влюбленного шока и восторга. Дом Альфедова буквально утопал в памятных вещах, которыми щедро одаривал его Джаст до своего уезда. Каждая деталь хранит тепло и заботу ушедшего возлюбленного, продолжая согревать сердце хозяина. На каминной полке стояла небольшая фарфоровая фигурка ромашки. Когда-то давно Джаст увидел ее в сувенирной лавке и тут же купил, объясняя тем что сам она похожа на блондина. Теперь статуэтка стала своеобразным талисманом счастья, украшая интерьер гостиной. Однажды вечером, вернувшись домой, Альфедов обнаружил коробку с изящным набором чашечек, расписанных вручную. Джаст рассказал, что специально заказывал их у мастера-гончара. У окна располагается полка с множеством флаконов духов, привезенных другом Джаста из разных уголков мира. Среди них есть экзотический индийский парфюм, французский шипровый аромат и нежный японский цветочный букет. Он приволок их домой, предполагая, что может для образов который составит Альфедов, они будут как вишенка на торте. Любимым подарком стал огромный шерстяной плед цвета морской волны. Каждую зиму он укрывал Альфедова, пока они вдвоем смотрели разборы или разоблачение на медиа-площадках. Сейчас плед лежит свернутый на диване, ожидая возвращения владельца. Рядом со столом находится старинный деревянный глобус, приобретенный Джастом на антикварном рынке. Сам блондин не восторге был с этого подарка, но по интерьеру вещица хорошо вписывалась, да и занимала пустующий угол комнаты. Эти вещи стали неотъемлемой частью, что превратили дом Альфедова в музей воспоминаний. В каждом предмете оживали образы прошлого, делая пространство уютным и теплым, пусть и немного печальным. Возле ближайшего светофора он замедлил шаг, остановившись прямо напротив пешеходного перехода. Пока ожидал разрешающего сигнала, взгляд случайно упал на противоположную сторону дороги. Там стояли трое молодых людей, оживленно беседуя друг с другом. Один из них привлек особое внимание своим внешним видом. Парень стоял чуть позади двух других, его пепельные волосы казались удивительно знакомыми. Светлые пряди блестели в свете уличных фонарей, подчеркивая необычную красоту незнакомца. Эта прическа была настолько похожа на образ Джаста, что сердце мгновенно сжалось от внезапной острой боли. Альфедов почувствовал знакомый запах свежих чернил и электронной пыли, ассоциирующихся с прошлым. Кожа невольно покрылась мурашками, а дыхание участилось. Голова закружилась от нахлынувших воспоминаний, но самое сильное впечатление произвела улыбка парня. Она мелькала сбоку, отраженная тусклым светом витрин магазинов, и выглядела столь похожей на прежнюю улыбку Джаста, что Альфедову стало сложно поверить собственным глазам. Это был он. Без сомнений.

Это был Джаст.

(?): Ой, бля-я. Ну хз. Тот клуб был такой себе. (?): Да ладно, тебе, Клеш. Нормально было. (К): Да-да, конечно. У тебя вкуса нет, Пугод. (П): У меня-то? Ты бы Джасту это сказал. (Д): А что я? Ники была не так уж и плоха, знаешь ли. (К): Кста-ати, а как же твой этот... Как его... Бля, ну тот- (П): Альфедов? (К): Во-во, этот чел. (Д): Да похер уже на Альфедова. Бархатный голос произнес это так непринужденно, будто речь шла о забытом старом учебнике на пыльной полке. Усмешка мелькнула угрюмо, устало, словно исчерпала себя давно, еще тогда, когда все начиналось. Клеш хлопнул Джаста по плечу. Пугод захохотал вслед за Клэшем. Оба друга смотрели на Джаста с одобрением, наконец услышав то, что так давно хотели услышать. Джаст зевает в ответ на их смех, точно для него эта фраза ничего не стоила.

Что-то разбилось.

Туманные глаза мельком кидают взгляд за спину, видя знакомую яркую фигуру на другой стороне дороги. Бровь недовольно дергается, он раздраженно выдыхает. Закатывая глаза, которые лишь секунду смотрели на него, он похлопывает ладонями по чужим спинам, мягко поспешая друзей пройти на только что загоревший зеленый свет.

И не оглядывается.

Алфедову казалось, что внутри что-то резко сломалось. Сердечная мышца сжалась болезненно, каждый нерв защипывал острой болью. То, что ранее горело ярким пламенем надежды, вдруг погасло, оставив пепелище опустошенности. Четыре года, столько бессонных ночей, проведенных в ожидании возвращения любимого, оборвались одним равнодушным взглядом. Он стоял, застывший, неспособный сдвинуться с места. Все мысли исчезли, остались лишь жалящие ощущения предательства и разочарования. Четыре долгих года своей жизни он посвятил ожиданию чуда, которое должно было вернуть его мир в прежнее русло. Теперь этот мир казался разрушенным навсегда. Ничего не двигалось вокруг него, кроме далекого голоса Джаста, постепенно удалявшегося вместе с его друзьями. Только тут Альфедов осознал, насколько глубоко укоренилась эта привязанность, какой огромной частью его существования стала надежда на возвращение любви. Теперь, лишившись ее, он почувствовал всю меру своего одиночества. Ему хотелось бежать следом, кричать, звать обратно. Но тело отказывалось повиноваться. Оно замерло там, где остановилось сердце, парализованное осознанием, что любовь ушла безвозвратно. Истощенный и разбитый, Альфедов смотрел, как тень Джаста исчезает за углом здания, оставляя за собой пустынную улицу и его собственное опустошенное сердце.

Но правда вонзает в глаза иглы — Джаст забыл о нем.

Послал его.

Изменил ему.

Джаста больше нет.

Альфедов бежал по улице, словно пытаясь убежать от самого себя. Его ноги едва касались асфальта, сердце бешено колотилось, а дыхание сбивалось с каждым шагом. Светофор впереди неумолимо отсчитывал последние секунды зеленого света. Но даже если бы зеленый сменился красным, он продолжал бы бежать. Внутри горел огонь. Слезы жгли глаза, мешали видеть, заставляли щипать кожу лица. Они текли нескончаемым потоком, каждую секунду становясь все горячее, и все соленее. Дыхание перехватывало, грудь сжимало невидимой рукой. Легкие отказываются служить и пропускать воздух внутрь. Сердце билось неровно, болезненно, пульсируя болью в каждом уголке тела. Ключ дрожал в руке, пальцы никак не могли попасть в замочную скважину. Наконец, дверь открылась, впуская его обратно в знакомое пространство. Он рванул в спальню. Внутри бушевала смокота эмоций, разрывающая душу на части. Он чувствовал себя преданным, обманутым. Все его ожидания, надежды и мечты рухнули в одно мгновение. Джаст, тот самый человек, которого он ждал целых четыре года, оказался совершенно равнодушным к его чувствам. Вместо того чтобы вернуться к нему, он предпочел забыть прошлое и окунуться в новую жизнь, полную нового веселья и новых друзей. Он хотел закричать, выплеснуть всю накопившуюся ярость и обиду наружу, но голос отказывался подчиняться. Из горла вырывались лишь тихие, жалкие стоны, терзая глотку как ангина. От бессильной злости Альфедов начал сметать предметы со стола. Дизайнерские вещицы, аккуратно расставленные ранее, теперь беспорядочно падали на пол. Баночка с оливковым маслом, которое он заливал в засохшие краски, тоже была задета, упала и раскатилась по поверхности пола, оставляя за собой липкую дорожку. Рядом приземлилась и зажигалка, издав звонкий звук удара о деревянный пол. Она лежала неподвижно, словно ожидая, когда на нее взглянут заплаканная глаза. Глаза Альфедова метались по комнате, словно ища укрытие от воспоминаний, но находя лишь следы присутствия того ублюдка. Каждое пятно, каждый уголок квартиры хранили память о нем, о той самой первой любви, полной несравненных чувств и надежд, которые он грубо уничтожил своим уходом. Картинки на стенах выглядели отвратительно, раздражающе яркими фото и нарочито счастливым сюжетом. Они представлялись фальшивыми декорациями, скрывающими грязную правду. Запах Джаста, раньше наполнявший квартиру приятными воспоминаниями, теперь превратился в тяжелую тошноту. Воздух казался густым, наполненным запахом гниющих цветов и старой мебели, пахшей именно так, как помнил Альфедов, но только теперь вызывающей удушье. Каждая вещь напоминала ему об этом человеке. Его взгляд упал на пол, остановившись на брошенной зажигалке. Маленькая металлическая штучка оказалась последней каплей. Глаза сузились, губы сжались в тонкую линию, руки обернулись в кулаки. (А): Конечно... Тусклая улыбка медленно натягивается на лицо. Он плавно на опускается на корточки и подбирает с пола огниво, вставая обратно. Зажигалка будто гипнотизирует его, ментально подсказывает, что нужно сделать. Секунду спустя он кидает взгляд обратно на комнату. Серую, мертвую комнату, где несло вонью пережитых времен. Свободная рука тянется обратно к столу, наощупь находя тонкий обрубок какого-то листка. Руки сами тянутся друг к другу, пальцы, словно зная, что делать, щелкают по железной вставки зажигалки, чиркая искрами в воздухе. Красное пламя поджигает лист, завораживая внимание. Может есть-.... Нет. Нет иного выхода. Он не хочет его искать. Рука, слегка подрагивая, отпускает горячий лист бумаги, позволяя тому упасть. Огонь эластично пробегает к масляной луже, обволакивая всю ее поверхность. Дальше он не смотрел, сжимая в руках черную вещицу и вялыми шагами выходя из комнаты, а потом вовсе из дома.

***

Альфедов замер перед собственным домом, погруженный в собственный внутренний хаос. Стены, которые еще недавно хранили теплые воспоминания, теперь превращались в языки пламени, жадно пожирая все, что оставалось дорого. Огонь скручивал деревянные балки, шипел и трещал, окутывая здание плотным красным покрывалом, будто торжествуя собственную власть над миром, некогда принадлежавшим двум сердцам. Он стоял недвижимо, наблюдая за финальным танцем пламя, который методично уничтожал прошлое, как и его собственные мечты. Легко было представить, как огонь поедает комнату за комнатой, растапливая оставленные воспоминания, растворяя каждую частичку связи с любимым человеком, сохраняя лишь горячую дымящуюся пустоту. Воздух наполнился едким запахом дыма, проникая в легкие, усиливая чувство ненависти. Он оставался спокойным, словно душа ушла от своего бренного тело, оставив лишь физическое присутствие. Взгляд застыл, безразличный, ровно как взгляд Джаста, бросивший на него мимоходом. Будто обе жизни завершились разом, и осталась лишь холодная безмолвная ночь, озаряющая последнее прощание. Слезы катились медленно, равномерно. Глаза были пусты, словно вся энергия жизни покинула их. Он понимал, что уходит последняя ниточка, связующая его с прошлой жизнью, но даже осознание этого не вызвало никакой реакции, кроме мучительного смирения. Так он стоял, не чувствуя тепла пожара, только холод собственного одиночества, углубляясь в мрачные глубины собственной тьмы, куда не проникнет ни один луч света. Дома нет. Воспоминаний нет. Надежды нет. Осталось лишь зеркало его собственных страданий, выгравированных в мимолетных тенях пламени, который продолжал танцевать перед ним жестокий финал, ставший началом нового бесконечного пути одиночества. Рука бренно возвращается в карман, нащупывая что-то мелкое. Пальцы держат бумажку за уголок не решаясь ее открыть. Он знает что это. Он не хочет ее расправлять. Палящий от огня ветер делает это вместо него. Другой угол фотографии отводится в сторону, полностью показывая содержимое. Фотография с размытыми лицами от слез. В стороне перекрестка слышится мигание пожарной машины вместе с полицией и скорой помощью. В другой стороне, в паре метров от него, кричат знакомые голоса друзей. Частички пепла трагично, предвещая конец, маячат перед лицом.

Он сжигает последнее фото.