Купе на три дня

Поездка в Сан-Франциско с 29 мая по 14 июня. Заявила классная, ну супер, мне кажется, или школьные поездки ненавижу больше всего, друзей-то особо у меня и не было. Ехать в поезде три дня и подглядывать в окошко — такое себе занятие. Хотя можно будет поближе познакомиться с Аддамсом. Несмотря на то, что это его должок, за разговором будет интереснее. Вещи уже собраны, теперь сижу и жду, пока проявится время «18:00». Ещё 10 минут — и Аякс-староста зайдёт в комнату и заберёт нас. Теперь оставалось надеяться, что скучно не будет. Я перевёл взгляд на соседа, казалось, он ещё не до конца понял, что за поездка. Он вообще слушал учительницу? Сомневаюсь, конечно. Вот и зашёл Аякс, я встал и подошёл к Пагсли: — Тебя здесь оставить или ты всё-таки едешь? — сказал я, мои губы слиплись между собой, мне потребовалось несколько секунд, чтобы разомкнуть их. Я облизнул свои же губы, пока отвернулся от Аддамса, чтобы увлажнить их. Черноволосый нехотя поднялся с кровати и пошёл к двери, даже не ответил на мой вопрос. Мудак. Мне показалось, что его чемодан слишком мал для 15 ночей, или он хорошо их утрамбовал, или так мало вещей? Юджин, всё, заткнись, вон стоит Аякс-староста, иди поговори с ним, да? — Аякс, тебе что-то известно о нашем пути? — Единственная информация, которая нам была доступна, — это то, что мы будем на поезде. Разве сложно предоставить немного больше информации?? — Ну, нам сказали, что мы сначала поедем на автобусе примерно полчаса, типа чтобы до вокзала доехать, на этом вроде всё. — Мда, информации как кот наплакал, даже сама староста почти ничего не знает, но спасибо хотя бы и на этом. Аддамс слишком пристально наблюдал, немного настораживало, может, я сказал что-то не так или поставил не туда ударение? Чёрт с ним, как я могу знать, что у него в голове происходит, он всегда странный, не думаю, что этот момент исключение или типа того. Когда я посмотрел на него, он сразу отвёл взгляд, как будто даже и не смотрел. Меня пробрало с ног до головы лёгкими мурашками, надо было всё же надеть лёгкие штаны, а не шорты, но уже всё равно. (Сделаем вид, что едут 10 и 11 классы??) Наша группа уже садилась в автобус, классная считала головы — мало ли кого-то забыли. Чемоданы мы отдали водителю. В автобусе было тепло, даже не хотелось выходить оттуда. Пагс занял моё любимое место у окна, сукин сын. Ладно, сяду справа, если честно, меня уже клонило в сон, не спал всю ночь — слишком переживал или ждал этого момента? Автобус тронулся, Аякс и Бруно сели сзади нас с Пагсли. А девочки где-то сели сзади. Для сна рано, но если я закрою глаза на секундочку... Я немного положу голову на плечо Пагса, он не будет против, вроде. Он слушал какую-то музыку, плейлист красивый... Полчаса есть... Я проснулся от того, что кто-то толкал меня в плечо. Неужели уже приехали? Да, Пагсли получилось меня разбудить, так сладко спалось, ммм... — Юджин, вставай, мы уже приехали на вокзал, — повторял он то же самое подряд, прям бесить начинает. За окном и вправду виднелся вокзал, не соврал. Все вышли из автобуса, после чего он уехал. Наши чемоданы теперь у нас в руках. Теперь осталось подождать поезд. Я подошёл к часам, чтобы узнать, что все так встревоженно обсуждают. — Поезд через два часа, мы типа опоздали или его задержали. Типа того, не до конца понял.Недовольно прошипел Аякс,ну и опять какие-то проблемы с транспортом. Ладно два часа не так уж и много, только темнеть начинает и холодать при этом, надеюсь не замерзну до смерти. Я сел на лавочку возле стенки и за мной сразу же последовал Аддамс,нет,я не против,просто он слишком странно на меня смотрел,хотя это было сложно назвать обычным наблюдением,он просто пялился. Мне показалось что он знает то что не о чем даже не должен был догадаться,хотя это просто глупость. У меня ведь нету секретов. Вот теперь сиди и жди поезд. Если верить в то что говорят то в поезде будет наша параллель и мы сами. Разве у школы ест столько денег,ах да точно.. бабушка Уэнздей,ну тогда все ясно. Именно она и оплатила все ето. Ладно,плевать, Оттингер забудь. Я заметил как неподалеку горит свет, нужно взглянуть,это ведь ларёк,да? Пирожки, газировка и ничего сытного,класс. Один перекус,ну это по сути моя вина я же решил ничего не есть. Я вернулся на прежнее место, где меня, как и следовало ожидать, ждал черноволосый. Он сидел, сгорбившись, и уставился куда-то в пространство перед собой, но я поймал его быстрый взгляд, скользнувший в мою сторону, когда я приблизился. В руках у меня были два пирожка с мясом — на вид еще теплых — и бутылка газировки. — На, — бросил я один пирожок Аддамсу на колени, даже не глядя на него, и плюхнулся рядом на лавку. — Чтобы не сдох с голоду до отхода поезда. Он медленно посмотрел то на пирожок, то на меня. Его лицо не выражало ничего, кроме легкого, почти незаметного недоумения. — Я не просил, — его голос был тихим и ровным, без эмоций. — А я не спрашивал, — откусил от своего пирожка. На вкус он был как картон, но горячий. — Просто ешь. Мне за тебя стыдно, такой тощий. Он не стал возражать. Развернул шуршащую бумажку и осторожно откусил маленький кусочек. — Спасибо, — вдруг сказал он, почти шёпотом, после паузы. Я чуть не поперхнулся. От неожиданности глотнул газировки, которая шипела и щипала язык. что-то промывала от напитка который казалось резал язык. — Не за что, — пробормотал я, протянул ему бутылку. — Будешь? Аддамс медленно перевел взгляд с бутылки на меня. В его глазах читалась какая-то сложная, невысказанная мысль. —Нет, — ответил он коротко, и его взгляд снова устремился в пустоту перед нами, словно стена была самым интересным объектом во вселенной. Я сунул бутылку обратно в пакет, чувствуя прилив досады. Ну конечно. Зря я вообще... Всё. Ладно. Я откусил от своего пирожка, который теперь казался еще безвкуснее, и уставился на рельсы. Мы просидели так в полном, гнетущем молчании все оставшееся время. Я пытался придумать хоть какую-то фразу, но в голову лезли только самые идиотские варианты, а его каменное, отрешенное выражение лица не располагало к разговорам. Время растянулось, стало липким и тягучим. Я уже начал замерзать, когда вдалеке, наконец, показался и медленно подкатил к платформе длинный состав, сверкая огнями иллюминаторов. Я встал, отряхивая крошки с шорт. —Ну, поехали, — бросил я через плечо и, не дожидаясь, пошел к месту сбора группы. Я пошел к месту сбора группы, слыша за спиной его почти бесшумные шаги. От этой осознанности по спине пробежали мурашки — он всегда двигался так тихо, будто не касался земли. У вагона уже толпились все. Аякс с лицом мрачнее тучи сверял список, а Бруно, стоя рядом, беспомощно пытался разнять двух девчонок, споривших о том, чья очередь тащить общий чемодан. — В общем — крикнул Аякс, перекрывая гам. — Рассадка по купе уже есть в моем телефоне. Сейчас разошлю. Телефон уныло завибрирывал в кармане. Я достал его, пытаясь игнорировать нарастающее чувство тревоги. Вот сейчас я открою список и увижу, что мне выпало с кем-нибудь вроде Бруно, который всю дорогу будет рассказывать о своих спортивных достижениях. Или, что еще хуже, я окажусь один. Я пролистал, отыскивая свою фамилию. «Юджин Оттингер... Купе 4...» Вторая фамилия «...Аддамс Пагсли.» Ладно,не так уж и плохо, да,зато скучно не будет.Толпа на перроне наконец рассосалась, оставив на платформе лишь разрозненные группы наших одноклассников. Я вздохнул и посмотрел на телефон: «Юджин Оттингер... Аддамс Пагсли». Ну, хоть не с Бруно, который все три дня пути будет рассказывать про свои спортивные достижения. — Поехали, наше купе четвертое, — кивнул я Аддамсу, с трудом подхватывая свой перегруженный рюкзак. Он молча последовал за мной, ловко управляясь со своим скромным чемоданчиком на колесиках. В купе я с облегчением швырнул рюкзак на нижнюю полку у окна. — Я вот тут, если не возражаешь. Верхняя твоя. — Да без проблем, — спокойно ответил он, легко закидывая свой чемодан наверх. — Я и наверху посплю. Кстати, у тебя удобное место — и розетка рядом, и до окна рукой подать. Мы уселись на противоположных нижних полках. Неловкая тишина повисла в воздухе, нарушаемая только равномерным стуком колес и приглушенными голосами в коридоре. Я уже собирался сделать вид, что проверяю что-то в телефоне, когда он неожиданно заговорил. — Слушай, про пирожок на вокзале... спасибо, — сказал он, глядя на свои потрепанные кеды. — Я в дороге обычно есть не могу, нервничаю. А тут вроде нормально пошло. — Да ладно, ерунда, — я махнул рукой. — Самому есть было скучно. Кстати, а ты чего такой малоразговорчивый всегда? В автобусе молчал, на вокзале молчал... Он усмехнулся, наконец подняв на меня взгляд. —Да не, просто с утра не выспался. Бабушка в шесть уже будила, чтоб ничего не забыл. Она у меня такая, все должно быть по плану. Еще и список вещей три раза проверила. Говорит: «Аддамс, паспорт на месте? Зубная щетка? Термос?» — он скоморошски передразнил чей-то строгий голос. — Это та самая бабушка Уэнздей, которая нашу поездку оплатила? — уточнил я. — Ага, она самая, — он подтвердил, и в его глазах мелькнула теплая искорка. — Говорит, «молодежи нужно путешествовать, расширять горизонты». Сама вон в прошлом году в Непал съездила, в треккинг ходила. Прислала фото — стоит на вершине горы в своем неизменном плаще и с зонтиком от солнца. Я тогда чуть не поседел от волнения, а она как ни в чем не бывало: «Аддамс, не драматизируй, прекрасный вид был». — Серьезно? — я удивился. — А выглядит на фото такой... строгой. — О, да она еще та, — он засмеялся, и его лицо сразу преобразилось, стало моложе и живее. — Дома у нас все по расписанию: завтрак в семь, ужин в семь. Но когда остаемся вдвоем смотреть старые фильмы, она может и попкорн разрешить, и до полуночи засидеться. Она крутая, конечно. Именно она мне всю эту музыку привила, — он показал на свои наушники, висевшие на шее. — Помню, в десять лет она вручила мне пластинку The Beatles и сказала: «Начни с истоков, внук». — А что слушаешь сейчас? — поинтересовался я, чувствуя, как неловкость постепенно уходит. — Да разное. Вот сейчас больше старый фолк слушаю, Боба Дилана, Джони Митчелл. А так — от джаза до рока. Бабушка говорит, что у меня музыкальный вкус как у старика, — он снова улыбнулся. — А ты что слушаешь? — Честно? В основном подкасты. Научпоп разные, исторические. Иногда кажется, что я единственный ученик в школе, кто добровольно слушает лекции по квантовой физике перед сном, — я покраснел, внезапно осознав, как это должно звучать. — О, это круто! — его глаза загорелись искренним интересом. — Бабушка как раз недавно заставляла меня смотреть документалку про теорию струн. Я, честно говоря, мало что понял, но было интересно. — Прикольно, — я кивнул, чувствуя неожиданное облегчение. — А я думал, ты какой-нибудь супер-замкнутый тип. — Да нет, — он пожал плечами. — Просто с новыми людьми сначала сложно. А когда привыкаю — от меня потом словами не отделаешься. Спроси у моей бабушки, я ее по вечерам своими рассказами из школы заедаю. Она даже в шутку говорит, что пора мне свой подкаст заводить. В этот момент в купе постучали. Дверь отъехала, и в проеме показался Аякс с планшетом в руках, выглядевший немного помятым. — Так, пацаны, сбор через пять минут у меня в седьмом купе. Будем решать, как жить дальше — расписание, питание, все дела. И да, — он тяжело вздохнул, — похоже, мне придется организовывать дежурство по уборке. Бруно уже чуть не устроил потоп в туалете первого вагона. Когда он ушел, я посмотрел на Аддамса. —Ну что, пойдем послушаем нашего многострадального старосту? — Ага, давай, — он легко встал, поправив свитер. — Только надеюсь, он долго не будет болтать. А то я есть хочу, несмотря на твой пирожок. Вон, кажется, буфет через два вагона. Успел заметить, когда мы заходили. — Ты что, карту поезда уже изучил? — удивился я. — Ну а что? Бабушка говорит: «Прежде чем отправиться в путь, изучи местность», — он снова цитировал ее с такой комичной серьезностью, что я не сдержал смеха. — Кстати, если хочешь, у меня есть расписание всего поезда в телефоне. Скачал еще дома. — Да ты шутишь, — я покачал головой, выходя в коридор. — Ты как скаут подготовился. — Всегда готов, — он улыбнулся, шагая рядом. — Кстати, о еде... Может, после собрания сходим в тот буфет? Если, конечно, тебе не надо срочно слушать свои подкасты про квантовую физику. — Да брось, — я фыркнул. — После твоих галет с тмином я готов на все. Только давай без тмина, ладно? И как-то так вышло, что за эти пятнадцать минут мое представление о Аддамсе Пагсли перевернулось с ног на голову. Вместо молчаливого странного парня передо мной оказался... нормальный, даже интересный собеседник. С бабушкой-путешественницей, странным музыкальным вкусом и манией подготовки к любым неожиданностям. Возможно, эти три дня в поезде пройдут не так уж и плохо.бегут мурашки. — В этом-то и весь смысл. Никто не знает. Даже ты. —Пугающе, — пробормотал он, но в его голосе теперь слышалось не напряжение, а нечто новое, почти забытое… Азарт? — Как мы это назовём? У любой операции должно быть название. Я задумался,глядя, как синеватый свет ночника рисует на потолке дрожащие узоры. —«День Моржа», — сказал я. — Потому что мы будем как те самые львы на пристани. Никуда не спешить. Просто быть. Лежать и смотреть по сторонам. Сверху снова раздался сдавленный смешок,на этот раз более тёплый. —Моржи… — он попробовал слово на вкус. — Ладно. Пусть будет «День Моржа». Но я требую права взять с собой бутылку воды и яблоко. На случай, если это «простое лежание» окажется занятием, требующим энергии. —Утверждаю, — торжественно прошептал я, изображая строгого командира. — Яблоко и вода разрешены уставом моржей. Пункт первый. —Спасибо за снисходительность, — он явно улыбался. Потом его голос стал тише, задумчивее, будто он уже видел это перед глазами. — Интересно… а они правда ревут, эти львы? Или просто… молча лежат? —Узнаем, — так же тихо ответил я. — Узнаем на нашей набережной. Воцарилась долгая, густая, насыщенная тишина. Она была уже не пустотой, не отсутствием звуков. Она была наполнена до краёв. В ней уже стоял туман, набегающий на огненно-оранжевые опоры моста. Чувствовался резкий, солёный запах океана и старой, промасленной древесины пирсов. Виделись грустные, мудрые глаза морских львов. И две фигуры — неясные, пока лишь силуэты — на самом краю причала, там, где заканчивается дерево и начинается бескрайняя, серая вода. Две фигуры, у которых впереди целый день. Только их день. — Спи, Юджин, — наконец нарушил тишину голос Аддамса, ставший мягким, тягучим, почти сонным. — Надо выспаться перед… нашей миссией. —Ага. Спокойной, Аддамс, — ответил я, и мои собственные веки уже наливались свинцовой тяжестью. — Спи крепко. Я закрыл глаза. Сан-Франциско за стеной купе перестал быть просто пунктом в экскурсионной программе, списком улиц и зданий. Он превратился в место, где должно было случиться чудо. Маленькое, личное, наше с ним чудо под названием «День Моржа». И поезд, мерно стуча колёсами, уносил нас вперёд не к обязательным достопримечательностям, а к обещанию. Обещанию одного простого, ни к чему не обязывающего, но бесконечно важного дня.В буфете пахло жареным и кофе. Было шумно — наши уже заняли несколько столиков. Бруно орал на кого-то через зал, Аякс пытался всех успокоить. Мы с Аддамсом просто подошли к раздаче. — Омлет, — сказал он девушке за стойкой. —И мне, — сказал я. Мы взяли подносы, нашли свободный столик у окна и сели. Ели молча. Омлеты были так себе, сухие, но горячие и с солью. Кофе — бодяга, но хоть тёплый. Мы просто ели, глядя в окно, где мелькали поля и редкие перелески. Иногда доносились обрывки чужих разговоров, смех. — Соль есть? — спросил он через некоторое время. Я молча подвинул ему солонку. Он посолил свой омлет, не глядя, как будто этот жест был давно отрепетирован, и подвинул обратно. Его пальцы слегка коснулись моих, и мы оба на секунду замерли — не от неловкости, а от простого осознания этого случайного касания. Потом он продолжил есть. Вот и всё. Казалось бы. Но именно в этой простоте и была вся суть. Не было глубоких взглядов, потому что в них не было нужды. Не было мудрых разговоров про сов или котов, потому что все важное уже было сказано ночью. Тишина между нами была не пустой, а наполненной. Наполненной общим знанием о «Дне Моржа», наполненной удивительным комфортом от того, что можно просто сидеть и не выдавливать из себя слова. Я отодвинул тарелку и облокотился на подоконник, глядя на мелькающий за стеклом мир. Это уже не были просто поля. Появлялись разметанные ветром полиэтиленовые пакеты на придорожных кустах, одинокая покосившаяся будка, где, наверное, когда-то продавали овощи. Жизнь за окном была непарадной, не туристической, и от этого она казалась настоящей. Как и это наше молчание. Аддамс доел последний кусок. Он не торопился. Аккуратно сложил бумажную салфетку вчетверо и положил её на тарелку. Потом посмотрел на свой стакан с чаем, будто оценивая, стоит ли допивать. Решил, что стоит. Он поднял стакан, и я увидел, как солнечный луч, пробивающийся сквозь грязное окно, заиграл в янтарной жидкости, осветив его пальцы изнутри. Простая, ничем не примечательная картина. Но почему-то я не мог отвести глаз. — Тебе нравится смотреть в окно, — сказал он вдруг. Не вопрос. Констатация. Я повернулся к нему.Он уже поставил стакан, его взгляд был направлен на меня, но не давил. Просто фиксировал. —А тебе — нравится за мной наблюдать, — парировал я. —Это не наблюдение, — он чуть нахмурился, как будто искал точное слово. — Это… проверка. —Чего? —Гипотезы. Я поднял бровь,приглашая продолжить. Он помолчал, собираясь с мыслями. —Вчера вечером ты был одним человеком. Сегодня утром — другим. В теории, люди должны быть константны. Но ты — нет. Ты утром… мягче. Разница в 5.3 балла по моей шкале. От этой дикой,выдуманной «шкалы» я чуть не поперхнулся. —У тебя есть шкала моей мягкости?Стёкла в коридоре поезда дребезжали, выбивая приглушённый, монотонный ритм. Мы шли обратно в купе, и я ловил себя на мысли, что шагаю в такт этому стуку. Аддамс шёл чуть впереди, и я видел, как затылочные волосы у него взъерошились от подушки. Он остановился у двери, пропуская меня вперёд. —Спасибо, — пробормотал я. —Не за что. В купе солнце теперь било прямо на мою полку. Я скинул кроссовки и забрался туда. Аддамс после секундного колебания устроился напротив, на Пагслином месте, спиной к стене, вытянув ноги. Расстояние между нашими коленями было сантиметров тридцать. Ближе, чем когда-либо. Я достал из кармана беспроводной наушник, вертя крошечную белую капсулу в пальцах. Собирался включить подкаст, но не стал. Просто смотрел в окно. Сосед пошевелился. Я поднял взгляд. Аддамс держал в руке второй такой же наушник — чёрный, матовый. Он протянул его мне, не глядя, будто это было самое обычное дело. —Хочешь послушать? — спросил он, уставившись в свои колени. — Только предупреждаю, это… своеобразно. —У нас тут вдвоём паранормальное шоу, что ли? — я фыркнул, но взял чёрную капсулу. Она была тёплой от его руки. — Ладно, вперед. Я вставил наушник. Первые секунды — тишина, затем лёгкий, почти неслышный шум ветра. Потом — нежная, меланхоличная мелодия на каком-то старинном инструменте. И голос, низкий, начитывающий что-то на непонятном языке. То ли старый английский, то ли северный диалект. Слова были неразборчивы, но интонация… она была полной такой же созерцательной тоски, какая висела сейчас в купе. Я закрыл глаза. Звук был кристально чистым, без всяких проводов. Он плыл прямо в сознание, смешиваясь со стуком колёс. Я открыл глаза и посмотрел на Аддамса. Он сидел в той же позе, глаза закрыты, но я видел, как его пальцы слегка отстукивают ритм по собственному колену. Он был здесь, но и где-то там — среди айсбергов и китовых песен, о которых говорил. В купе было тихо. Я сидел, глядя в окно, где мелькали столбы и серое небо. Аддамс напротив что-то чертил в блокноте. Тишину нарушал только скрип грифеля по бумаге да изредка — резкий вздох, когда он что-то стирал. — Что рисуешь? — спросил я, всё ещё не отрываясь от бесконечной вереницы заборов и проводов за стеклом. Скрип прекратился.Наступила пауза, настолько длинная, что я уже решил, что он не расслышал. —Тебя, — наконец сказал он, и в его голосе не было ни вызова, ни смущения. Простая констатация, как если бы он сказал «стол» или «окно». Я медленно повернулся. Он сидел, сгорбившись, блокнот почти уткнув в грудь, защищая рисунок от посторонних взглядов, даже though кроме нас тут никого не было. Карандаш в его длинных, тонких пальцах замер. —Зачем? — мой вопрос прозвучал глупее, чем я хотел. Он пожал одним плечом,всё ещё не глядя на меня. —Руки чешутся. А ты — единственное, что не движется последние двадцать минут. Удобная модель. Он наконец поднял глаза. Не на моё лицо, а куда-то в область плеча, изучая складку на моей футболке. Его взгляд был настолько пристальным, безжалостно анализирующим, что мне стало не по себе. Как будто меня препарируют взглядом. —Не надо так пялиться, — буркнул я, чувствуя, как по шее разливается тепло. —А как иначе рисовать? — он, кажется, искренне не понял. — Надо видеть. Не просто смотреть, а видеть форму. Где свет, где тень. Где напряжение в мышцах. У тебя, например, правое плечо всегда чуть выше левого. Оттого, что правой рукой подпираешь голову. От этих слов стало ещё более неловко. Он заметил то, о чём я сам никогда не задумывался. —Ладно, ладно, — я махнул рукой, давая негласное разрешение. — Только… не делай меня уродом. Он не ответил. Просто снова склонился над блокнотом. Но теперь, зная, что он рисует, я не мог просто сидеть. Я замер в неестественной позе, пытаясь и «не двигаться», и в то же время выглядеть нормально. Через минуту мышцы спины начали ныть. —Расслабься, — тихо сказал он, не отрываясь от бумаги. — Ты сейчас как манекен. Мне нужно не позирование, а… естественное состояние. Какое было минуту назад. Я попытался расслабиться, снова уперев локоть в подоконник и положив подбородок на ладонь. Но осознание, что кто-то изучает каждую твою черту, превращало любое движение в спектакль. Я чувствовал, как напряжена моя шея, как неестественно лежит рука. Карандаш Аддамса снова заскрипел. Звук был настойчивым, уверенным. Он рисовал быстро, без сомнений. — Можно посмотреть? — не выдержал я через несколько минут. Он взглянул на меня поверх блокнота, затем молча протянул его. На странице был я. Не фотографический портрет, а что-то живое, схваченное несколькими смелыми, точными линиями. Тот самый наклон головы, приподнятое правое плечо, взгляд, устремленный в окно — но не просто в пространство, а куда-то далеко, за горизонт. Он умудрился передать эту отстраненность, эту легкую грусть в уголках глаз, о которой я и сам не подозревал. И странное дело — на рисунке я не выглядел уродом. Я выглядел… задумчивым. Почти интересным. — Похоже? — спросил он, наблюдая за моей реакцией. — Пугающе похоже, — признался я, передавая блокнот обратно. — Ты этому учился? — Нет. Просто всегда так видел. Бабушка говорит, это семейное — гипернаблюдательность. Иногда это больше проклятие, чем дар. Видишь слишком много. — Например? Он взял блокнот и начал быстро набрасывать что-то на соседней странице. — Например, вот. Аякс, когда нервничает, трет большой палец правой руки о подушечку указательного. Бруно перед тем, как заговорить, всегда делает едва заметный вдох, как будто набирает воздуха для важного объявления. А ты… — он на секунду замолчал, его карандаш замер. — Ты, когда думаешь о чем-то неприятном, проводишь языком по внутренней стороне нижней губы. Вот так. Он продемонстрировал едва уловимое движение. У меня похолодело внутри. Он подметил жест, который я делал абсолютно неосознанно. — Это… жутко, — вырвалось у меня. — Знаю, — он безрадостно усмехнулся. — Представь, каково это — видеть все тайны и не иметь права о них говорить. Как будто ходишь по миру, полному надписей невидимыми чернилами, которые можешь прочитать только ты. Я посмотрел на него по-новому. За его молчаливой, отрешенной маской скрывался не просто тихий парень, а целый вселенная наблюдений, анализа, незаметных для других открытий. В этом был своего рода гений и одновременно огромное одиночество. — А про меня что еще «написано»? — спросил я, уже не со страхом, а с любопытством. Он отложил карандаш и внимательно посмотрел на меня. Его взгляд снова стал аналитическим, сканирующим, но на этот раз я не съежился. Я выдержал его. — Ты носишь слишком большой рюкзак не потому, что много вещей, а потому, что он создает ощущение защиты, барьера между тобой и миром. Ты выбираешь места у стены или в углу, чтобы контролировать пространство перед собой. Ты ненавидишь школьные поездки не из-за скуки, а из-за принудительного, неконтролируемого общения. Но при этом… — он сделал паузу, подбирая слова. — При этом вчера вечером ты предложил план «Дня Моржа». Это был жест, идущий вразрез со всеми твоими привычками защиты. Жест… доверия. Доверия ко мне. Или, может быть, просто отчаяния. Или того и другого сразу. От его слов перехватило дыхание. Он разобрал меня по косточкам, как сложный механизм, и назвал все детали своими именами. Было страшно. Было неловко. Но, черт возьми, было еще и освободительно. Как будто кто-то наконец увидел тебя настоящего, без масок и уловок, и не отвернулся. — И? — мои губы были сухими. — Что со мной теперь делать, доктор? Уголок его рта дрогнул. — Ничего. Просто продолжать быть собой. Только, может быть, поменьше облизывать губу. От этого они трескаются. Я невольно рассмеялся — коротким, хрипловатым смешком. Он ответил легкой, едва заметной улыбкой. В этот момент поезд резко дернулся и пошел на замедление. За окном замелькали первые строения пригорода, гаражи, рекламные щиты на непонятном языке. Аддамс оторвался от окна и посмотрел на меня. В купе повисла неловкая тишина после его слов. Я отвёл взгляд в окно, чувствуя, как горит лицо. За стеклом проплывали унылые поля, однообразные и бесконечные. В дверь резко постучали, и она отъехала, впуская шум коридора. На пороге стоял Бруно, запыхавшийся. — Вы чего тут? Все у Аякса в седьмом! Срочно! — крикнул он и умчался дальше, громко топая. Мы с Аддамсом переглянулись. Он пожал плечами, вставая. Неловкость момента была развеяна, сменившись привычным школьным долгом. Купе Аякса было забито до отказа. Народ сидел на полках, стоял в проходе, прислонялся к стенам. Аякс, бледный и сосредоточенный, держал в руках листок бумаги и пытался перекричать гул голосов. — Так, тихо! Всем тихо! — закричал он, и шум на секунду стих. — Слушайте сюда. Завтра утром мы прибываем. Конкретика. Он поднял листок ближе к глазам и начал зачитывать чётким, официальным голосом: — 06:30 — общее подъёмное построение в коридоре у выхода из вагона. Вещи должны быть собраны. — 07:15 — прибытие на станцию Сан-Франциско. Сходим организованно, не разбегаемся. Забираем багаж. — 07:45 — садимся в заказанный автобус. Он отвезёт нас прямо в хостел в районе… Он прищурился, вглядываясь в почерк. — …в районе «Кастро». Заселение, размещение. У нас забронированы комнаты по четыре человека. Списки — после. — 10:00 — обязательный инструктаж и первый групповой сбор в лобби хостела. Там нам выдадут проездные карты и примерный план на первые два дня. — 12:00 — обед в столовой при хостеле. — 14:00 — первая вылазка. Пешая экскурсия по центру, ознакомительная. Маршрут: от хостела до площади Юнион-сквер. Свободное время — час. — 18:00 — возвращение в хостел. Ужин. — 20:00 — «вечер знакомств» в общей гостиной. Обязательно для всех. — Аякс тяжело вздохнул, произнося последнюю строчку. В купе поднялся ропот. — «Вечер знакомств»? Серьёзно? Это как в летнем лагере? — кто-то фыркнул сзади. — А что потом? — крикнул Бруно. — Потом отбой. Но это только завтра. На послезавтра будет новое расписание, — отрезал Аякс, складывая листок. — Всё. Кто не понял — переспрашивайте лично. Главное — завтра в 6:30 все встали и были готовы. Кто проспит — будет разбираться со мной и с классной. Всем ясно? Раздались нестройные «ясно» и вздохи. Собрание, на этом, видимо, закончилось. Толпа начала медленно расходиться. Мы с Аддамсом вышли в коридор, давясь в потоке тел. — Шесть тридцать, — пробормотал я, когда вокруг стало потише. — Это же ночь по местному времени, наверное. Джетлаг в лучшем виде. — Зато в десять уже инструктаж, — безразлично заметил Аддамс. — Никакого времени на раскачку. — Ну, по крайней мере, стало понятно, — я зевнул. — Теперь знаем, что ненавидеть с конкретных цифр. Мы дошли до своего купе. За окном уже плотно стемнело, и в стекле отражались наши силуэты и свет лампы. — Так, — сказал я, падая на свою полку. — Значит, завтрашний день расписан по минутам. Никаких сюрпризов. — Почти никаких, — тихо поправил Аддамс, глядя в тёмное окно. Я посмотрел на него. Он не был загадочным. Он просто был задумчивым, как человек, который видит за сухим расписанием что-то ещё. Может, ту самую толкучку на Юнион-сквер, или вид из окна хостела, или просто усталость, которая накатит к вечеру. — Ладно, — сказал я, отворачиваясь. — Главное — пережить этот «вечер знакомств». А там… посмотрим. — Ага, — просто ответил он. — Посмотрим. В его тоне не было ни тайны, ни предчувствия. Была лишь усталая готовность следовать расписанию. И в этой обыденности, против всех ожиданий, было спокойно. Мы оба знали, что нас ждёт. Никаких сюрпризов. Почти. сегодня прибытие, немного странно, ну или я боюсь, хотя... бред какой-то. Я проснулся первым. Посмотрел на наручные часы: 5:45. Цифры светились в полутьме купе тусклым, болезненно-зелёным светом. До общего подъёма — целых сорок пять минут. Целая вечность. Я перевёл взгляд на Пагсли. Он спал рядом, и в сером, предрассветном свете, пробивавшемся сквозь шторку, его было почти не видно. Только силуэт, смутная тень под одеялом. Но я знал, что он там. Слышал его ровное, почти бесшучное дыхание. Странное чувство сковало грудь. Не страх. Скорее... тяжесть. Ожидание. Как перед прыжком в холодную воду, когда ты уже стоишь на краю вышки и смотришь вниз. Сан-Франциско был где-то там, за стёклами, окутанный утренним туманом и чужими улицами. Не пункт в расписании Аякса, а настоящий, живой город. Чужой. Наш. Я прислушался. Весь вагон дышал во сне — поскрипывал, постукивал, гудел где-то в животе. Кто-то за стенкой громко вздохнул. Мир ещё не проснулся, а я уже был здесь, один в этой полосе времени между ночью и днём, между поездом и городом, между вчерашними разговорами и тем, что начнётся через час. Пагсли пошевелился. Одеяло сползло, и я увидел его руку, свесившуюся с полки. Длинные, тонкие пальцы, расслабленные во сне. Та самая рука, что вчера держала карандаш и разгадывала меня по линиям на бумаге. «День Моржа», — пронеслось в голове сквозь утреннюю одурь. Обещание. Оно сейчас казалось не планом, а спасательным кругом, единственной настоящей точкой в этом дне, расписанном от звонка до звонка. Я закрыл глаза, пытаясь поймать обратно обрывки сна. Не вышло. Осталась только эта тишина, стук колёс, замедляющихся на поворотах, и чужое дыхание рядом. И тихий, настойчивый вопрос где-то под рёбрами: А что, если всё пойдёт не так? Но нужно было вставать. Через сорок минут здесь начнётся ад построения. А пока — только я, спящий Пагсли и наш последний общий час в движущемся мире, который вот-вот остановится. Я так и лежал, прислушиваясь к тому, как стук колёс меняет ритм. Он уже не был ровным, завывающим. Теперь это были короткие, дробные удары, будто поезд перебирал рельсы, считая последние мили. Свет за окном был не серым, а грязно-жёлтым — фонари какого-то разъезда, складов, промзоны. Город. Пора. Мысль ударила чётко и ясно, как щелчок. Если сейчас его не разбудить, потом накроет волна общакого подъёма, криков Аякса, давки в коридоре. У нас не будет ни секунды. Ни на что. Я медленно поднялся, оперся локтем о свою полку и дотянулся. Моя рука зависла в сантиметре от его свисающей кисти. Пальцы Пагсли были расслаблены, на внутренней стороне запястья я разглядел тонкую голубую жилку. — Эй, — прошептал я, но в горле пересохло, и звук вышел сиплым, неслышным. Я кашлянул, собрался. — Аддамс. Он не шелохнулся. Дышал ровно. Я осторожно коснулся его пальцев. Кожа была тёплой, почти горячей после сна. Слегка потряс его за руку. — Пагсли. Просыпайся. Скоро приезд. что-то глухо шлёпнулось — он, видимо, дёрнулся во сне. Его пальцы рефлекторно сжались, на миг обхватив мои. Потом разжались. Послышалось сонное, нечленораздельное мычание. — Чего? — его голос был низким, густым от сна, совершенно непохожим на его дневной, ровный тембр. — Вставай, — сказал я уже громче, убирая руку и отворачиваясь, чтобы налить воды из своей бутылки. Сердце почему-то стучало где-то в висках. — Через двадцать минут построение. А вид за окном уже не тот. Мы почти приехали. Я слышал, как он переворачивается на матраце, слышал его первое осознанное дыхание — глубокий вдох, а потом медленный, тяжёлый выдох, будто он оценивал вес нового дня. — Сан-Франциско? — спросил он сверху. — Похоже на то, — ответил я, глядя в окно на проплывающие тёмные очертания эстакад и мостов. — Готовь своё яблоко для моржа. Наш день начинается.