Кто-то

Мир был полон ловушек. Лестницы внезапно поднимались, чтобы ударить его по носу, или исчезали из-под ног, заставляя лететь вниз. Ковры предательски вздымались холмиками, цепляясь за носки сапог. Дверные косяки, казалось, обладали сознанием и специально подстраивались под траекторию его движения, чтобы больно стукнуть его по плечу, а то и по виску. Даже воздух, порой, становился гуще и сопротивлялся, заставляя спотыкаться на ровном месте. Ричард Окделл смирился со своей участью ходячей катастрофы. Его тело было живой картой мелких происшествий: синяк на локте от встречи с углом стола, царапина на щеке от непокорной ветки в саду, ссадина на колене после особенно эпичного падения с последних трех ступенек парадной лестницы. Он воспринимал это как данность, как странную особенность своей натуры, сродни цвету волос. Окружающие же видели в этом нечто иное. Каждый новый фингал, каждая перевязанная царапина были для них кирпичиками в стене ужасающей сплетни. Сплетни о жестоком Первом маршале, который избивает своего юного оруженосца. — Опять он? За что на этот раз? — трагическим шепотом спрашивал его Наль, встречая кузена на улицах Олларии с фиолетовым пятном на скуле (результат неосторожного знакомства с низко расположенной полкой в библиотеке. Ричард был готов поклясться, что её там не было). — Сильно болит? Может, мазь дать? — участливо предлагал кто-нибудь из слуг в замке, видя перевязанную руку (пострадавшую при попытке поймать падающую вазу, которую Ричард, конечно же, сам и задел. Ваза разумеестя разбилась, и осколки больно впились в кожу). — Как ты вообще это терпишь?— качал головой Арно Савиньяк, замечая свежий синяк на запястье (оставшийся после схватки с упрямым замком на старом сундуке, Ричард давно хотел его заменить, да всё руки не доходили, зато теперь его нет, поскольку Алва лично выкинул). Ричард только глупо моргал, не понимая. — Что именно? Кто? Маршал? Нет, это я сам… Но ему не верили. В его искреннем, недоумевающем взгляде видели лишь страх разгласить правду. Его считали запуганной жертвой, слишком боящейся назвать своего мучителя. А мучитель… его «мучитель» давно сделал для себя единственно возможный вывод: Ричард слеп. Не в прямом смысле, конечно. Но он явно не видел половины препятствий, которые мир расставлял на его пути. Возможно, его взгляд был всегда устремлен куда-то внутрь, в дебри долга, чести и болезненных воспоминаний, а на окружающую действительность просто не оставалось ресурса. И Рокэ Алва, циничный и расчетливый Первый маршал Талига, взял на себя несвойственную ему роль щита. Нет, даже не щита, а скорее некого пузыря из мягкой, но непроницаемой оболочки, который должен уберечь это хрупкое, вечно натыкающееся на углы существо от самоуничтожения, которое видимо внесено на подкорку головного мозга каждому Окделлу. Он ловил его на лету, когда тот, задумавшись, делал роковой шаг в пустоту вместо очередной ступеньки. Мгновенная, железная хватка за пояс, едва слышное: «Смотрите под ноги, юноша». Он мягко, но неуклонно оттягивал его за рукав от столкновения со слугой, несущей тяжелый поднос. Он заранее придерживал створки дверей, в которые Ричард неизменно пытался пройти, пока они еще закрывались. Он убрал из его комнаты все низкие столики с острыми углами, приказал обезопасить створки гардероба и велел постелить в коридорах самые толстые и мягкие ковры для более мягких падений. Также рядом с лестницей теперь всегда лежали подушки. Это превратилось в странный, молчаливый танец, где Рокэ постоянно предугадывал следующий неуклюжий шаг своего оруженосца и парировал его. Он был как курица-наседка, хотя скорее он был похож на ледяного, смертельно опасного ворона, чьи крылья всегда были готовы мягко накрыть своего несуразного цыпленка-воронёнка, окружив заботой и любовью. Ричард смущался до красноты ушей. Каждый раз, когда сильная рука хватала его, не давая упасть, или когда Рокэ, не глядя, отодвигал бокал с вином с края стола прямо перед тем, как Ричард собирался его опрокинуть, он чувствовал жгучее сочетание стыда и странной, согревающей безопасности. Никто и никогда так о нем не заботился. Даже когда он пытался протестовать: «Монсеньор, я не ребенок!», — Рокэ лишь поднимал одну бровь, кивая на свежий синяк: «Очевидно. Ведь дети обычно учатся на своих ошибках, чего не могу сказать о Вас». Именно поэтому Ричард слушал все эти шепоты за спиной, все эти сочувствующие взгляды, и внутри у него все закипало от несправедливости. Они не видели, как Рокэ молча ставит перед ним чашку горячего чая, когда тот продрог и чихает после неудачного купание в фонтане, а в фонтан он попал из-за кривого камня («Я поражаюсь Вашему кругозору, юноша, где же Вы смогли найти кривой камень?»). Не видели, как маршал, скрипя зубами от досады, заботливо перевязывает его царапины, потому что «если каждый раз, когда Вы себя калечите обращаться к лекарям, то могут подумать, что я Вас на мельничном жернове перемалываю, а мне итак хватает слухов». Не видели, как в его взгляде, когда он думает, что Ричард не смотрит, нет ни капли жестокости, а есть лишь усталое, почти отеческое раздражение, смешанное с чем-то еще, что Ричард боялся назвать, но был уверен, что, если бы речь шла о другом человеке, то это была бы любовь. Но окружающие видели Ворона — жестокого, эгоистичного, зловещего. А Ричард видел того, кто был единственной опорой в этом скользком, полном ловушек мире. Того, чьи руки ловили его, когда все остальное ускользало. И какими бы страшными ни были истории об Алве, как бы ни проклинали его имя матушка, эр Август и другие люди Чести, Ричард знал одно: он никуда не уйдет. Он останется здесь, рядом с этим невероятно терпеливым, заботливым и опекающим человеком, который видел в нем не правоприемника Эгмонта, не человека, который должен сделать что-то великое, а просто неуклюжего Ричарда, нуждающегося в защите даже от самого себя. И однажды, когда он встретил младшего Савиньяка на улице они разговорились. Арно в очередной раз начал свой заученный монолог о необходимости помочь страдающему другу, Ричард, с новым синяком на лбу (дверь буфета оказалась не милосердна к наследнику Скал, лишив того удовольствия от поглощения печенья), впервые не стал мямлить и оправдываться. Он посмотрел прямо в глаза бывшему однокорытнику, и его голос, обычно тихий, прозвучал с неожиданной твердостью. — Арно, мне очень приятно, что ты за меня переживаешь, но у меня правда всё хорошо. Алва очень хорошо ко мне относятся. Лучше, чем я того заслуживаю. И если я упаду, то он единственный, кто не станет надо мной смеяться, а просто поднимет. Больше мне ничего не нужно. И обсуждать его со мной — не стоит. Он развернулся и пошел прочь, наступая ровно и стараясь не споткнуться в подступающей темноте, чувствуя на себе удивленный взгляд Арно. А в тени соседнего дома, невидимый для обоих, стоял Рокэ Алва. Его тонкие, всегда готовые к сарказму губы, тронула едва уловимая улыбка. Ричард всё-таки учится на своих ошибках. Хотя бы в плане влияния. Недолго думая Алва последовал за своим оруженосцем и не зря. Буквально спустя несколько домов Ричард на полной скорости врезался в табличку магазина. И сткнулся сильно, поскольку стал оседать на землю. Рокэ был тут как тут. Подхватив юношу на руки, он переместил бесчувственную тушку к ближайшему фонтану. При взаимодействие с водой Ричард поморщился и пришёл в себя. — Монсеньор? А откуда Вы тут? Всё… всё в порядке? Рокэ упёрся тяжёлым взглядом в эту прекрасную катастрофу. На его лице было простое, чистое изнеможение. — Нет, Ричард, — голос его звучал непривычно глухо. — Всё не в порядке. Я веду войны, плету интриги, участвую в делах королевства. Но сохранить в целости одного, единственного, невероятно неуклюжего юношу это, кажется, задача, превышающая мои силы. Ричард почувствовал, как его щёки пылают. — Я… я не нарочно. Я постараюсь быть осторожнее. — Вы не можете,— отрезал Рокэ, сделав шаг вперёд. — Это вне Ваших возможностей. Как дышать водой или летать без крыльев. Вы созданы для того, чтобы за Вас молились, сражались и ловили Вас на лету. Постоянно. И мне приходится быть этим кем-то. Они были так близко, что Ричард мог разглядеть мельчайшие морщинки у его глаз, отсвет луны в тёмных зрачках. Пальцы Алвы коснулись свежей, шишки на лбу Ричарда — следа от встречи с той несчастной табличкой. Прикосновение было таким лёгким, почти невесомым, но от него по всему телу Ричарда разлилось жаркое пламя. — Больно? — прошептал Рокэ, и его голос стал низким, бархатным, интимным. Ричард мог только покачать головой, потеряв дар речи. Всё его внимание было сосредоточено на точке, где кожу жгли пальцы Рокэ. — Они все думают, что это я оставляю эти следы, — продолжил маршал, его пальцы теперь медленно двигались по линии щеки к уголку губ. — Что я ломаю эту хрупкость. А я трачу все свои силы, чтобы её сохранить. Чтобы уберечь тебя от самого себя. И знаешь что? — Что? — выдохнул Ричард. — Я устал просто оберегать. Я хочу большего. И тогда Рокэ наклонился. И поцеловал его. Это не было похоже ни на что, что Ричард мог себе представить. Поцелуй из невинного быстро перешёл в глубокий. Рокэ слегка прикусил губу Ричарда от чего тот застонал. Всё эти ощущения сводили неискушённого Ричарда с ума. Мир, всегда такой неустойчивый и опасный, внезапно обрёл единственную, непоколебимую точку опоры — вот эти губы, эти руки, которые теперь обвили его талию, прижимая ближе. Когда они наконец разъединились, Ричард был абсолютно дезориентирован. Он держался за рукав Рокэ, чтобы не упасть, но на этот раз причина головокружения не имела ничего общего с его неуклюжестью(хотя это всё же могли быть последствия столкновения, но думать об этов совершенноне хотелось). — Вот видишь, — хрипло произнёс Рокэ, не отпуская его. — Ты падаешь. И я ловлю. Просто теперь я буду ловить вот так. Всегда. Это приемлемо для тебя? Ричард посмотрел в эти бездонные глаза, видевшие в нем не дурака, не жертву, не пешку, а что-то ценное само по себе. Что-то стоящее бесконечного терпения, заботы и теперь этого поцелуя. Он почувствовал, как на губах появляется улыбка. Несмелая, дрожащая, но настоящая. — Я думаю, мне потребуется много таких поимок, монсеньор, — прошептал он. — Чтобы привыкнуть. Уголок губ Рокэ дрогнул в ответной, редкой, истинной улыбке. — Это единственная задача,которую я принимаю с бесконечным удовольствием, — он снова приблизил свои губы к его уху, и его шепот обжег. — Начиная с этой секунды, каждое твоё падение будет в мои объятия. И знаешь, мне нравится быть для тебя этим кем-то.