Отголоски войны

      Это началось с бессонной ночи. Не первой и, увы, не последней. Гость 1337 сидел на краю кровати, вцепившись пальцами в край матраса, его взгляд, остекленевший и невидящий, был прикован к трещине на стене. Руки мелко дрожали, а волосы, темные от пота, липли ко лбу. В комнате царила тишина, но в его голове все еще гудело эхо прошедшего дня — или, вернее, эхо далекого прошлого, которое отказывалось оставаться в прошлом.       Снова эти проклятые видения. Это место… оно будто магнитом притягивает кошмары.       Нервный тик дернул уголок глаза. И тут же, как прорвавшая плотину лавина, хлынули воспоминания: не образы, а целые сцены, ощутимые и ядовитые. Он снова чувствовал едкий запах гари и пороха, слышал приглушенные крики товарищей, заглушаемые свистом пуль и оглушительным ревом «Шершней» — самолетов Империи Беконов, прочерчивающих небо. Каждый взрыв отдавался в висках пульсирующей болью.       — Мэтт… Дэйзи… Шарлота…       Его голос был хриплым шепотом. Дрожащей рукой он достал из-под подушки пожелтевшую фотографию. На ней — улыбающаяся женщина и девочка сидящая на его плечах. Он провел большим пальцем по гладкой поверхности, словно пытаясь ощутить тепло их щек.       — Простите, что бросил вас… Я так… так скучаю.       По щеке, изборожденной усталостью, скатилась слеза, затем другая. Тихий, сдавленный плач нарушил тишину комнаты — звук беспомощности и невыносимой тяжести. Он сжимал фотографию так сильно, что картонка грозила сломаться. Совесть глодала его изнутри, как ржавое лезвие. Тот последний бой, то поле, отчаянный взгляд Мэтта… Его собственная рука, сжимающая гранату. Жертва, которая гарантировала победу Роблоксии и навсегда отделившая его от всего, что он любил.       Солдат без сил повалился на спину, уставившись в потолок. За закрытыми веками танцевали тени: смех дочери, крепкое рукопожатие друга, тихий вечер дома, которого больше нет. Он пытался отогнать их, сосредоточившись на звуках безопасного настоящего, но тщетно. Ночь тянулась мучительно долго, а сон так и не пришел.

***

      Утро не принесло облегчения. Гость сидел на диване в гостиной, его тело было тяжелым и ватным. Он медленно клевал носом, а когда открывал глаза, мир плыв перед ним в туманной дымке. Темные круги под глазами были красноречивее любых слов.       — Утра, Гость! Или… всё еще доброй ночи? — Шедлетский, весёлый админ, появился в дверях с привычной ухмылкой, но она мгновенно сползла с его лица. — Боже правый… Ты выглядишь хреново. Ты вообще спал?       — Нет, — был лаконичный, хриплый ответ.       — Снова твои… воспоминания?       — Можно и так сказать, — пробормотал Гость, отводя взгляд.       Внезапно с кухни донесся оглушительный грохот — упала кастрюля или противень. Звук, резкий и металлический, в искаженном восприятии Гостя мгновенно превратился в знакомый, леденящий душу хлопок выстрела из «Скорпиона».       Снайпер! Угол примерно тридцать градусов. Нужно уходить!       Адреналин, горький и знакомый, ударил в кровь. В одно мгновение он сорвался с места, приняв оборонительную стойку, его глаза метались по комнате, выискивая угрозу.       — Беконы! Они здесь! — выкрикнул он, и в его голосе звенела не поддельная паника, а самая настоящая, выжженная войной готовность.       — Воу, спокойно, дружище! Это всего лишь Эллиот! — Шедлетский схватил его за плечо, пытаясь вернуть на диван. Сила солдата была такой, что админ едва удержал равновесие.       — Простите! — донесся из кухни испуганный голос Эллиота.       Гость замер, дыхание сбивчиво свистело в его груди. Осознание медленно пробивалось сквозь туман паники. Он провел рукой по лицу, чувствуя, как дрожь постепенно отступает, оставляя после себя лишь стыд и пустоту.       — Слушай, Гость, — тихо, уже без тени насмешки, начал Шедлетский. — Я думаю тебе стоит остаться тут.       — Отказано, — солдат перебил его, голос снова стал жестким, как сталь. — Я отвечаю за вашу защиту. Не стану ей рисковать из-за… усталости.       — Но, может быть, все-таки…       — Никак нет! — рявкнул Гость, скрестив руки на груди в непоколебимой позе. В его глазах вспыхнул тот самый огонь, который видели солдаты Роблоксии перед штурмом. Шедлетский вздохнул, смирившись. — Эх, ладно. Как знаешь.

***

      Поле боя в очередном матче плыло перед глазами. Гость прислонился к стене у генератора, за которым возился Дусеккар. Монотонный гул машины сливался с гулом в его собственной голове. Веки налились свинцом. Он боролся с собой, пытаясь сфокусироваться на коридорах, но тени на стенах уже начинали шевелиться, принимая знакомые, ненавистные очертания…       Резкий, отчетливый хлопок выстрела разорвал воздух где-то совсем близко. Рефлекс сработал раньше мысли.       Контрольный выстрел? Разведка боем? Нащупывают наши позиции! Нужно определить источник и подавить!       Рефлекс сработал раньше мысли. Враг. Угроза. Защитить.       — Ложись!       Его тело стало оружием. Он рванулся к Дусеккару, не крича, а рыча. Мощным толчком он отшвырнул админа за колонну, а сам пригнулся, взгляд выискивал источник огня.       — Гость, что ты творишь, черт возьми?! — вскрикнул оглушенный Дусеккар.       — Беконы прорвались! Нужно эвакуи…       — Это был выстрел пистолета Шанса!       Слова дошли до него сквозь адреналиновый шум. Гость замер. Иллюзия рассеялась, обнажив растерянное лицо Шанса под каменной аркой. Стыд, горький и едкий, заполнил рот.       — А… Ой, пардон, — он прошептал, беспомощно потирая затылок.       Но если разум можно было обмануть, то память — нет. Позже, когда он бежал, спасаясь от преследования, мир вокруг снова поплыл. Гул генераторов превратился в рев двигателей, шепот ветра — в свист пуль, а далекие крики товарищей — в предсмертные хрипы его отряда. И он снова был там, в огненном аду под обломками Роблоксии.       И тогда он увидел его. Впереди, фигура целилась. Не Шанс. Нет. В очертаниях этой фигуры, в самой ее позе, он с абсолютной, животной яростью узнал генерала Беконов — того самого, что убил его родителей. Того, в чьих глазах он видел холодное удовлетворение, прежде чем нажать курок.       Ты! Это ты! Жив, после всего. После смерти моих родителей! Убью!       Ярость, черная и всепоглощающая, затопила его. Разум отключился, остался лишь инстинкт и кипящая ненависть. Он развернулся и бросился вперед не бегом, а мощным, хищным рывком, как танк, сносящий все на своем пути.       Шанс, услышав тяжелые шаги, обернулся слишком поздно.       БАМ!       Удар в грудь сбил с ног. Пистолет с лязгом отлетел в сторону.       Слишком медленно. Как и тогда, вы все слишком медленные.       — Гость, что ты!.. — начал Шанс, но голос застрял у него в горле. Он замер, глядя в лицо солдата. Это было не лицо союзника. Это была маска чистой, нерассуждающей ярости. Зрачки сузились в точки, в уголках рта заплясала нервная судорога. — Гость? — выдохнул он, уже с опаской.       Железная хватка впилась в воротник его куртки, и следующее, что почувствовал Шанс, был холод шершавой каменной стены у спины и жар безумного дыхания у самого лица.       — Ну что, паскуда, — прошипел Гость, и его голос звучал чужим, низким и скребущим.       Сейчас ты всё почувствуешь. Каждый осколок, каждый крик. За каждого из них.       — Я из тебя всю дурь выбью!       — О чем ты, спятил что ли?!       Ответом стал сокрушительный удар кулаком в солнечное сплетение. Воздух с хрипом вырвался из легких Шанса, мир померк на секунду, заполнившись болью и нехваткой кислорода.       — Ты прочувствуешь всё, что чувствовали они, — голос Гостя был ледяным шепотом у самого уха. — Но в сотню раз хуже.       Его оторвали от стены и с размаху швырнули в противоположную. Шанс ударился плечом, и тупая, жгучая боль пронзила тело — вывих. Инстинкт самосохранения, чистейший и неоспоримый, заставил его вскочить и броситься прочь, на ходу хватаясь за больную руку.       — А ну стой, выблядок! — рявкнул ему вслед солдат, но добыча уже ускользала среди сотни деревьев.       Гость тяжело дышал, стоя возле руин. Ярость медленно отступала, оставляя после себя странную, пугающую пустоту.       Убежал, как крыса. Но ничего, я тебя из-под земли достану…       Его взгляд упал на брошенный пистолет. Он медленно наклонился, поднял его. Вес оружия в руке был привычным и успокаивающим. На его губах, лишенных всякой теплоты, медленно растянулась тонкая, безрадостная ухмылка. План, холодный и методичный, как разведка перед атакой, уже складывался в его воспаленном сознании. Он знал, что делать дальше.       — Вы будете страдать, мрази! — его крик, хриплый и разорванный, прорезал тишину не призывом, а обещанием. Обещанием, выкованным в горниле войны и отточенным безумием. Он стоял, сжав кулаки так, что суставы побелели, а по жилам разливалась не адреналиновая ярость, а нечто куда более холодное и страшное — ледяная, методичная решимость мясника, приступающего к работе.

***

      Шанс бежал. Не думал, не планировал — просто бежал, подчиняясь древнему инстинкту добычи. Каменные руины и остроконечные крыши проносились мимо в смазанном пятне, сливаясь с бешеным стуком сердца в ушах. Воздух обжигал легкие, каждое дыхание было похоже на всхлип. Но сквозь этот шум до него донеслись голоса — знакомые, человеческие. Надежда, острая и болезненная, кольнула в грудь.       Он рванул за угол полуразрушенной стены, и его нога наткнулась на скользкий камень. Мир кувыркнулся. Он упал, ударившись плечом о землю, и боль от вывиха прожгла тело белым огнем.       — Шанс?! О боже, что с тобой?! — крик Нуба был полон неподдельного ужаса.       Тени склонились над ним. Дусеккар, отбросив свою обычную небрежность, упал на колени рядом, его руки дрожали, когда он пытался помочь Шансу подняться.       — Шанс, говори, что произошло? — прошептал админ, и в его шепоте читалось волнение.       — Г-Гость… Он… Он сошел с ума! — выдавил из себя Шанс, его глаза, полные паники, метались между лицами товарищей.       В этот момент раздался выстрел.       Не громкий, а скорее сухой, хлопающий, словно лопнувшая ветка. Но его последствия были ужасающе конкретны. Голова Шанса дернулась назад, как будто его невидимо ударили по лбу. Его фирменные очки медленно сползли с переносицы, открыв остекленевшие, ни на чем не сфокусированные глаза. На секунду воцарилась тишина, нарушаемая лишь бульканьем. Затем тонкая струйка алой крови вытекла из аккуратной дырочки у виска, смешалась с пылью на лице и, наконец, хлынула потоком, забрызгав тыквенную голову склонившегося Дусеккара. Тело Шанса, внезапно ставшее безвольным и тяжелым, безвольно обмякло и рухнуло обратно в пыль.       — ШАНС! — крик Дусеккара был не словом, а воплем растерзанной души, эхом отразившимся от каменных стен.       Вдалеке, на фоне бледного неба, стоял Гость. Слабый дымок медленно вился из дула пистолета в его опущенной руке. Его лицо не выражало ни триумфа, ни сожаления — только каменную, непробиваемую решимость, за которой клубилась ледяная злоба.       — Привел меня прямо к своим… Как любезно, — его голос донесся до них, ровный и безэмоциональный, как чтение протокола. — Теперь очередь за вами.       Он сделал первый шаг. Потом второй. Его поступь была неторопливой, мерной, как шаги палача, поднимающегося на эшафот.       — Гость, какого черта?! Что это значит?! — закричал Дусеккар, отступая от окровавленного тела, его голос срывался.       Ответом была лишь тишина, давящая тяжелее любого крика. Солдат продолжал приближаться, и в его молчании было больше угрозы, чем в любой браваде.       — Нуб… — прошипел Дусеккар, не отрывая взгляда от приближающейся смерти. — Беги.       — Ч-что?       — БЕГИ, Я СКАЗАЛ! — это был не приказ, а мольба.       Нуб, сердце которого колотилось где-то в горле, бросился прочь, его легкая фигурка растворилась в лабиринте леса и руин.       Админ взмахнул своим посохом, тихо и отчаянно забормотав слова древнего заклинания. Кончик посоха вспыхнул лазурным светом. ВЖУХ! Сгусток магической энергии рванулся к Гостю.       Но солдата уже не было на месте. Он рванулся вперед не с уклоном, а с рывком хищника, рассекающего воздух. Магический заряд с шипением прожег дыру в стене позади.       — Твои фокусы не сработают, — прорычал Гость, уже сократив дистанцию вдвое.       Внезапно из темноты между руинами, с тихим свистом рассекая воздух, вылетел тяжелый меч. Он был метко брошен, с намерением пронзить спину. Но Гость, не оборачиваясь, лишь слегка сместил корпус. Клинок с глухим стуком вонзился в ствол ближайшего дерева, едва не задев его плечо, и завибрировал, издавая зловещий гул.       Из-за груды камней выползло нечто. 1×1×1×1. Его сипящее, шипящее дыхание, похожее на звук ржавых петель, резало слух, вызывая физическую тошноту.       Для Гостя в этом существе не было ничего загадочного. Перед ним стоял лишь еще один Бекон — один из элитных палачей Империи, в его искаженном восприятии. Разодранный плащ, повязка на глазу, пара кривых мечей… Все те же, ненавистные атрибуты врага.       Элитный ударный отряд — Диверсанты. Два клинка, высокая скорость и смертоносность.       — Что с твоим взглядом? Будто убить меня хочешь, — прошипел Икс, и его усмешка звучала как скрежет металла по стеклу.       Гость ответил выстрелом. Резкий хлопок разорвал воздух. Но 1×1×1×1 был быстр. Его меч взметнулся, и раздался высокий, звонкий дзынь! — пуля, рассеченная пополам, отскочила двумя искрами в стороны.       — Воу! Откуда у тебя пушка?! — удивление в голосе убийцы сменилось пониманием, когда его взгляд скользнул к распростертому телу Шанса и алой луже, медленно растекающейся по земле. — Конфликт? Интересно…       Гость, не тратя слов, отшвырнул пустой пистолет. Он не побежал — он запустил себя вперед, как таран. 1×1×1×1, отвлекшись на зрелище смерти, не ожидал такой скорости. Кулак Гостя, обернутый в бинты, сочным, костоломным хрустом обрушился прямо в центр его лицевой пластины. Звук был похож на треск ломающейся скорлупы.       Икс отлетел на несколько шагов, пошатываясь. Он встряхнул головой и прошептал:       — Это… было больно… — его шипение стало еще более ядовитым. — ВЕШАЙСЯ!       Он ринулся в атаку, и воздух вокруг него превратился в водоворот серебряных бликов. Мечи выписывали смертельные дуги, стремясь рассечь, отрубить, распороть. Но Гость не отступал. Он уворачивался корпусом, делал микроскопические шаги в сторону, и клинки проносились в сантиметрах от него, разрезая лишь пустоту. На его лице не дрогнул ни один мускул. Это был не бой, а холодный расчет.       Очередной яростный вертикальный удар обрушился сверху. И Гость не стал уворачиваться. Он взметнул предплечье вверх, подставив его под лезвие. Раздался не звон металла, а глухой, тупой удар. Прочная ткань рукава порвалась, но под ней блеснула не плоть, а странная, темная, почти металлическая поверхность, оставившая на клинке лишь царапину. Меч замер, встретив непреодолимую преграду.       — Что за наху-?! — не успел договорить Икс.       Кулак Гостя, описав короткую дугу, снова нашел свою цель. Хрясь! Голова убийцы отклонилась. Хрясь! Еще удар. И еще один. Каждый последующий удар был точным, методичным, молотом, забивающим гвоздь. Мир перед глазами Икса поплыл в зеленой мгле. Его пальцы разжались, и один из мечей с лязгом выпал из руки.       Гость поймал падающий клинок в воздухе, движение было до отвращения плавным и выверенным. Без размаха, почти небрежно, он рванул его вперед.       Звук, который раздался следующий, был влажным, тугим, похожим на разрезание спелой тыквы и прокалывание мокрой глины одновременно. Клинок вошел под челюсть 1×1×1×1 и вышел через макушку, пройдя насквозь. Голова существа буквально насела на лезвие. На секунду воцарилась тишина. Зеленая, густая, как масло, кровь хлынула из раны, обливая клинок и руку Гостя. Затем тело убийцы, вздрогнув в последний раз, медленно осело на колени и замерло.       Гость резко дернул меч на себя, и тело рухнуло набок. Он развернулся. Его глаза, холодные и пустые, встретились с взглядом Дусеккара, застывшего в двадцати шагах в позе полного, парализующего ужаса. Взгляд солдата говорил яснее слов: Ты следующий.       Админ, словно очнувшись от кошмара, рванулся бежать.       Гость даже не побежал за ним. Он просто подобрал второй меч, лежавший у ног мертвого Икса. Примерился на мгновение, оценив вес и баланс. Затем — мощный, раскрученный бросок от самого плеча. Меч полетел, не сверкая, а жужжа в воздухе низким, зловещим тоном. Клинок вошел в спину Дусеккара чуть ниже ребер с такой силой, что вышел наружу, прорвав ткань его робы спереди. Админ замер, его тело изогнулось в немой гримасе агонии. Он рухнул лицом в густую траву, судорожно хватая ртом воздух. Его рука слабо потянулась вперед, к призрачному спасению.       Тяжелые, размеренные шаги приблизились. Гость встал над ним. Он посмотрел на тыквенную голову, изнутри которой еще теплился слабый, угасающий магический огонек. Затем он медленно, с невозмутимым спокойствием, поставил ногу ей на темя.       Давление усилилось. Раздался тихий, но отчетливый хруст, как от ломающейся сухой корки. Огоньки в глазницах Дусеккара вспыхнули в последний раз и погасли. Его вытянутая рука безжизненно шлепнулась на землю, подняв легкое облачко пыли.       Гость постоял над двумя телами, окидывая взглядом место бойни. Он наклонился, поднял посох Дусеккара, смахнув с него капли зеленой и алой крови. Затем, не оборачиваясь, он плюнул на землю рядом с раздавленной тыквой-головой. Плевок лег в лужу крови. И он медленно зашагал прочь, растворяясь в сгущающихся тенях леса, оставляя за собой лишь тишину и запах смерти.

***

      Напряжение нужно контролировать. Слишком много эмоций… Эмоции — слабость.       Тишина между руинами была обманчивой. Она не успокаивала, а звенела в ушах, как натянутая струна, готовая лопнуть. И в этой звенящей пустоте бушевала буря. Внутри Гостя. Гул низколетящих «Шершней», которого не было. Приглушенные крики медика, которых никто не слышал. Сухой треск автоматических винтовок Беконов, отдававшийся эхом в костях. Он шел сквозь призрачное поле боя, а его реальные шаги по каменной пыли были мерны и неумолимы, как удары метронома, отсчитывающего последние секунды для всех, кого он считал врагом.       — Как же меня это бесит, — прошипел он сквозь стиснутые зубы, и в его голосе кипела не просто злость, а глубокая, укоренившаяся ненависть, отравлявшая душу. — Морды этих Беконов… Так и просят, чтобы их набили, пока не перестанут дышать.       В его руке, сведенной в белый от напряжения кулак, был посох Дусеккара. Деревянная рукоять потрескивала под железной хваткой, тонкие паутинки трещин поползли по лакированной поверхности, угрожая раздавить реликвию в щепки. Это был не просто посох — это был трофей. Залог того, что месть уже началась.       Впереди, на фоне багровеющего от заката неба, высились темные контуры полуразрушенной крепости. И на самой ее вершине, у зубчатого парапета, мелькнуло испуганное лицо.       — Он здесь! — донесся приглушенный, срывающийся на визг крик Нуба.       На площадке у разрушенной башни собрались четверо. Нуб, мелко трясущийся от страха. 007n7, серьезный и сосредоточенный, его рука вводила что-то на GUI. Строитель, с холодной, расчетливой яростью во взгляде. И Ту Тайм, чья фигура уже растворялась в сгущающихся тенях, готовясь к своему фирменному трюку.       — Что делать, что делать?! — бормотал Нуб, бегая глазами по краю обрыва.       — Успокойся и держись плана, — Строитель говорил тихо, но жестко, подбрасывая в ладони небольшой пульт дистанционного управления. — Если он сунется сюда и нападет, я нажму на кнопку и турель откроет огонь. Это даст нам время. Пока он будет занят свинцом, Ту Тайм атакует сзади. Без шума, без ошибок. Всем понятно?       Их план был четок, как схема. Они были готовы к убийце, к маньяку. Они не были готовы к солдату, для которого это был уже тысячный бой.       Тяжелые, гулкие шаги послышались на каменной лестнице. Гость появился на площадке, как призрак из дыма. Его силуэт заслонил кровавый диск заходящего солнца. Перед ним, в паре десятков шагов, стояли трое. В его воспаленном сознании это были не люди. Это были Беконы. Один — офицер, холодный и оценивающий (Строитель). Второй — перепуганный новобранец, мечущийся взглядом (Нуб). Третий — штабной крыса с хитрыми прибамбасами (007n7). И его взгляд, ледяной и всевидящий, скользнул на механическую турель, установленную у стены. Ее красный сенсорный глазок уже повернулся в его сторону, издавая тонкое, противное пищание, как голодный металлический жук.       Сначала нужно вывести из строя турель, она реагирует на движение. Нужна живая мишень…       — Гость, — голос Строителя прозвучал резко, пресекая тишину. — Где Дусеккар и Шанс?       Солдат не ответил сразу. Он лишь медленно, почти с наслаждением, провел по окровавленному и потрескавшемуся посоху. Потом его взгляд поднялся, и в нем не было ничего человеческого.       — Там, где вы подонки, их не достанете, — прозвучало наконец. Его голос был низким, хриплым, лишенным всяких интонаций. Это был звук земли на могиле.       Строитель обменялся быстрым взглядом с Нубом. В глазах лидера читалось мрачное понимание. Потом его взгляд упал на пульт.       Щелчок кнопки прозвучал невероятно громко.       Турель взвыла, ее стволы завертелись, и мир взорвался грохотом. Очередь трассирующих пуль, ярко-зеленых в сумерках, прошила воздух, разбивая камни у ног Гостя в мелкую пыль.       — Бежим! — рявкнул Строитель, отшвыривая пульт и толкая Нуба к спуску вниз.       Гость не побежал. Он двинулся. Его тело, тренированное годами войны, уже знало, что делать. Он почувствовал, а не увидел — легчайшее движение воздуха за спиной, едва уловимый скрежет подошвы по камню. Ту Тайм, появившийся из ниоткуда, как тень, уже заносил свой длинный, изогнутый кинжал, целясь в почку.       Пули калибра 7.62 мм, скорость очереди средняя. Человеческое тело — приемлемая преграда на короткой дистанции.       Реакция Гостя была молниеносной и ужасающе жестокой. Он не стал уворачиваться. Он резко развернулся на пятках, и его левая рука, подобная стальной ловушке, вцепилась в запястье культиста в момент, когда клинок был в сантиметре от его тела. Хруст костей под хваткой был приглушен грохотом турели. У Ту Тайма вырвался стон. Гость использовал его как живой щит, резко встав между собой и свинцовым ливнем. Тело культиста затряслось от ударов нескольких пуль, вошедших в спину с глухими чмокающими звуками. Он дернул пленника за собой, двигаясь против шквала, как неумолимая машина, используя конвульсирующее тело как таран. Когда до турели осталось три шага, он с силой, ломающей хребет, швырнул Ту Тайма прямо на вращающиеся стволы.       Механизм на секунду захлебнулся, стволы, упершись в тело, издали скрежещущий звук. Этой секунды хватило. Гость рванулся вперед, и его окровавленный сапог с размаху обрушился на корпус турели. Металл прогнулся с душераздирающим скрипом, искры брызнули во все стороны, и оружие умолкло, превратившись в смятую груду. Одна-две шальные пули все же успели чиркнуть по его плечу и бедру, разорвав ткань и оставив на кровавых ремнях свежие, дымящиеся полосы. Боль была острой и знакомой.       — Гребаные мухи… — проворчал он сквозь стиснутые зубы, даже не взглянув на раны.       Его взгляд упал на каменную плиту. Там, среди осколков и пороховой гари, лежал изогнутый кинжал Ту Тайма, выпавший из обездвиженной руки. Лезвие блестело в последних лучах солнца. Гость наклонился, поднял его. Вес был хорошим, баланс — идеальным для броска. Он медленно повернулся лицом к спуску, куда убежали «кролики». На его губах, лишенных всякой теплоты, появилось что-то, отдаленно напоминающее улыбку. Не радостную, а предвкушающую. Улыбку охотника, взявшего свежий след.       Он зашагал вперед, к темному проему, сжимая в одной руке потрескавшийся посох, а в другой — окровавленный кинжал. Охота продолжалась.

***

      — Бежать, бежать, бежать… — слова вырывались из уст Нуба не молитвой, а проклятием, смешанным с хриплым свистом в груди. Каждый вдох обжигал легкие, как раскаленный песок. За ним, тяжело дыша, бежали Строитель и 007n7. Темный лес пытался остановить их: цепляющиеся ветви хлестали по лицам, оставляя царапины, корни подстерегали в темноте, норовя вывихнуть лодыжку. Внезапно Нуб, мелькнувший впереди тенью, с глухим тупым стуком во что-то врезался. Не во что. В кого-то. Удар был такой силы, будто он на полном ходу налетел на каменную стену. Мир кувыркнулся, и он рухнул на сырую, холодную землю, усыпанную гнилыми листьями. В глазах поплыли искры, рука инстинктивно потянулась к распухшему лбу.       — Нуб! Вставай! — крикнул Строитель, замирая в двух шагах.       Но Нуб уже не мог бежать. Его взгляд, затуманенный болью и ужасом, медленно пополз вверх. По грязи, забрызгавшей сапоги… по испачканной кровью и порохом форме… и остановился на лице. На лице Гостя 1337. Солдат стоял недвижимо, как изваяние из темного гранита, возникшее прямо из ночи. Он смотрел сверху вниз, и в его глазах не было ни гнева, ни ярости — лишь ледяная, бездонная пустота, в которой тонула душа. Этот взгляд не просто видел — он проходил насквозь, выскребывая последние остатки надежды.       — У-у-у… — из горла Нуба вырвался не крик, а жалкий, булькающий звук, нечто среднее между икотой и предсмертным хрипом. Он отползал назад, цепляясь пальцами за скользкую грязь, его тело извивалось в немой панике. Он был как кролик, завороженный взглядом удава.       Гость даже не наклонился. Он просто шагнул. Один быстрый, решительный шаг вперед. Его левая рука, тяжелая и неумолимая, как гильотина, опустилась на плечо парня, пригвоздив его к земле. Правая — взметнулась. И обрушилась.       Звук, который раздался в следующее мгновение, не был громким. Это был глухой, влажный хруст, похожий на ломание толстой сырой ветви, смешанный с отвратительным хлюпаньем. Голова Нуба дернулась, совершив неестественное, плавное вращение на сто восемьдесят градусов. Его широко раскрытые, полные немого вопроса глаза, еще секунду смотрели на собственные пятки, прежде чем остекленеть. Тело подергивалось в коротких, агонизирующих конвульсиях, ноги били по земле в последнем, бессмысленном спазме, пока жизнь не покинула его окончательно, оставив лишь странно скрученный узел из конечностей на лесной подстилке.       Солдат медленно выпрямился. Пальцы его правой руки были влажными. Он поднял взгляд. Не на тело. На двух оставшихся.       — Теперь… вы… — прошипел он. Шепот был тихим, но он прозвучал громче любого крика, врезаясь в тишину леса, как нож в плоть.       Строитель метнул взгляд по сторонам. Глаза, привыкшие вычислять углы и нагрузки, отчаянно искали путь к отступлению, лазейку, хоть какую-то слабину в смертельной ловушке. Темнота между деревьями казалась непроглядной.       — 007n7, уходи! — бросил он через плечо, не отрывая глаз от Гостя. — Держись левее, к руинам!       Тишина в ответ была оглушительной.       — 007n7?       Он обернулся. И застыл.       Хакер стоял все так же прямо. Но из центра его лба, прямо над переносицей, торчала рукоятка изогнутого кинжала Ту Тайма. Лезвие ушло глубоко, почти до самой рукояти. Его рука все еще была вытянута вперед, как будто он пытался активировать свой GUI. Но панель перед ним лишь беспомощно мерцала, покрываясь паутиной трещин, и рассыпалась на тысячи светящихся осколков, угасших, не долетев до земли. Затем, беззвучно, словно подкошенный, 007n7 тяжело рухнул на колени, а потом — плашмя на землю. При падении раздалось тихое, хлюпающее бульканье — клинок внутри черепа сместился, добивая последние островки сознания.       — Чёрт… — выдохнул Строитель, и в этом слове была вся ярость, все отчаяние и признание поражения.       Когда он вновь обернулся к Гостю, было уже поздно. Солдат не бежал. Он ринулся, преодолев расстояние в несколько шагов одним мощным, хищным рывком, разорвав пространство между ними. Его фигура на мгновение заслонила все небо.       — Твою ма—       Удар пришелся в солнечное сплетение. Это был не кулак, а таран, сконцентрировавший в себе всю холодную мощь. Воздух с силой вырвался из легких Строителя со звуком, похожим на лопнувший мех. Он отлетел назад, как тряпичная кукла, снес пару хрупких кустов и с оглушительным треском ударился спиной о толстый ствол старого дуба. Голова с силой откинулась назад, ударившись о кору. По спине прошел волной тошнотворный хруст — не смертельный, но ужасающий, звук перегруженных позвонков и рвущихся связок. Из его горла вырвался не крик, а протяжный, хриплый стон, который раскатился эхом по спящему лесу и далеким безмолвным руинам, словно последний привет умирающего мира.       Он кашлянул, и на подбородок, а затем и на грудь брызнула алая, теплая струйка. Мир плыл, боль была всепоглощающей, белой и горячей. Он попытался оттолкнуться от дерева, сделать хоть шаг, но ноги не слушались.       Тяжелые, размеренные шаги приблизились. Гость навис над ним, блокируя скудный лунный свет. В его глазах не было триумфа. Была лишь утомительная, рутинная необходимость.       — Ты идешь со мной, — прорычал он, и его голос был похож на скрежет камней. Рука солдата, быстрая, как кобра, метнулась вперед. Не кулак. Ребро ладони. Оно с размаху врубилось в бок шеи Строителя, чуть ниже уха. Раздался короткий, сухой щелчок. Мир для Строителя не погас — он схлопнулся мгновенно и безболезненно, погрузившись в беспробудную, глухую темноту. Его тело обмякло и безвольно сползло по стволу дерева на землю, в подушку из мха и прошлогодней листвы.

***

      Последний. Последний, кого еще не коснулось лезвие безумия. Шедлетский мчался сквозь чащу, не чувствуя усталости, не замечая хлещущего в лицо ледяного дождя. Капли стекали с его волос, смешиваясь с потом и грязью. В руке он сжимал рукоять своего меча так крепко, что узоры на коже отпечатались на ладони. Он уже видел. Вернее, он видел то, что осталось. Обрывки тел в лесной подстилке, неестественно вывернутые конечности, темные, липкие лужи, которые даже ливень не мог сразу смыть. Ярость в нем кипела не огнем, а черной, густой смолой — она не горела, а душила, лишала разума. Ему было плевать, кто это сделал. Чудовище, демон, предатель — неважно. Тот, кто это совершил, уже был мертвецом. Оставалось лишь официально поставить точку.       Пробежав несколько сотен метров, админ на секунду прижался спиной к толстому, мокрому стволу дуба, пытаясь перевести дух. Воздух со свистом вырывался из легких. И тогда он услышал. Не крик. Стон. Приглушенный, прерывистый, полный такой боли, что по спине Шедлетского пробежали мурашки.       Затаив дыхание, он краем глаза выглянул из-за дерева. Поляна перед небольшим утесом. И на ней — Гость 1337. Солдат стоял на коленях, а под ним, прижатый к мокрым камням, извивался Строитель. Ливень хлестал по обоим, делая землю под ними жидкой грязью цвета ржавчины.       — Отвечай, где остальные! — голос Гостя был низким, хриплым, лишенным всякой человечности. Это был звук камня, перемалывающего кость.       — Гх… Иди к черту! Ничего… не скажу! — выплюнул Строитель, и его слова были больше похожи на булькающий хрип.       На лице Гостя, освещенном бледной вспышкой далекой молнии, не было ярости. Было холодное, почти научное любопытство палача, экспериментирующего с порогом боли. Уголок его рта дернулся.       — Ты делаешь хуже… только себе.       Его рука, мокрая и грязная, медленно потянулась к лежащей на земле кисти Строителя. Он взял указательный палец, обхватив его у самого основания, как будто проверяя спелость фрукта. Палец был уже неестественно синим и опухшим.       ХРУСТЬ!       Звук был не громким, но отвратительно четким — как ломание сухой палочки толченого сахара. Палец согнулся под невозможным углом, почти касаясь тыльной стороны ладони. Крик, который сорвался с губ Строителя, не был человеческим. Это был визг, высокий, раздирающий, полный чистой, животной агонии. Он прорезал шум дождя и гул в ушах Шедлетского, заставив того невольно сжаться.       Я не могу просто смотреть. Надо думать, надо действовать… — мысли метались в голове админа, как пойманные в ловушку птицы. Но ноги будто вросли в грязь.       А на поляне, после нового, яростного отказа Строителя, рука Гостя уже переместилась на средний палец.       ХРУСТЬ!       Еще один сухой щелчок. Еще один леденящий душу вопль, который обрывался на полуслове, переходя в беззвучные, судорожные рыдания.       Ай, черт с ним! Будь что будет!       Это была уже не ярость, а отчаяние. Шедлетский выскочил из-за укрытия. Гость в этот момент уже отпустил изуродованную кисть и медленно поднимал руку, целясь пальцами в лицо Строителя, в его глаза, полные немого ужаса.       — Остановись, Гость! — крик Шедлетского прозвучал хрипло, он вонзил свой меч в грязь между собой и солдатом, делая линию, которую тот не должен был переступать.       Гость замер. Его рука медленно опустилась. Он повернул голову. Дождь стекал по его лицу, смывая брызги чужой крови, но не смывая того пустого, невидящего взгляда.       — Шед… лет… ский… — прохрипел Строитель, и в его голосе была последняя искра надежды, прежде чем сознание снова начало уплывать в пучину боли.       Солдат поднялся. Его движения были медленными, плавными, как у большого хищника, которого потревожили во время трапезы. Он отступил на шаг от своего пленника и развернулся, чтобы встать лицом к лицу с админом. Дождь лил стеной, превращая пространство между ними в размытую, дрожащую завесу. Гость стоял, слегка расставив ноги, его руки висели вдоль тела, пальцы медленно сжимались и разжимались. Его взгляд был тяжелым, как гиря. Он не просто смотрел на Шедлетского — он его оценивал. Взвешивал силу, проверял решимость, искал слабое место.       Очередная помеха... Не проблема...       Шедлетский ответил тем же. Его глаза, полные ярости и боли, скользили по фигуре Гостя: по порванной форме, по темным пятнам, которые не смывал дождь, по пустым кобурам и холодному, безжизненному выражению лица. Они стояли так, будто высечены из одного камня, а небо разверзлось над ними окончательно. Тихий шум дождя сменился нарастающим гулом. Потом грохнул первый раскат грома, осветив сцену ослепительной, мертвенно-белой вспышкой. Гроза обрушилась на лес во всей мощи, и два силуэта в ее свете казались последними живыми существами на покинутой богами земле. Раскат грома, оглушительный и всесокрушающий, стал сигналом к началу. Молния осветила их лица на миг: лицо Гостя — маску ледяной одержимости, лицо Шедлетского — гримасу ярости, искаженную болью и долгом.       Шедлетский рванулся первым. Его меч, выхваченный из грязи, рассек завесу дождя с тихим свистом, целясь в плечо Гостя — не для убийства, но для обездвиживания. Солдат не ушел от удара. Вместо этого он встретил клинок. Не оружием — предплечьем. Раздался высокий, пронзительный звон, будто меч ударил по закаленной стали. Ткань рукава разлетелась в клочья, обнажив не плоть, а темную, металлическую пластину под ней, оставшуюся лишь с глубокой зарубкой. Шедлетский отшатнулся, пораженный, а в это время кулак Гостя, словно поршень, врезался ему в ребра. Воздух с хрипом вырвался из легких админа. Боль, острая и тошнотворная, разлилась по боку. Но Шедлетский был не из тех, кто ломается от одного удара. Используя инерцию, он провернулся на пятке и нанес рубящий удар по ногам противника. Гость отпрыгнул назад, но кончик клинка все же прочертил глубокую борозду по его бедру. Темная, почти черная кровь мгновенно смешалась с дождевой водой.       Это задало тон всему бою. Это была не изящная дуэль, а схватка, бойня на выживание в условиях кромешного ада. Они метались по скользкой, заболоченной поляне, их удары были тяжелыми, грубыми, лишенными фехтовального изящества. Меч Шедлетского оставлял на теле Гостя длинные, сочащиеся разрезы, но каждый раз клинок встречал на пути либо стальную пластину, либо нечеловечески быструю блокировку. Гость же бил с ужасающей, сокрушительной силой. Его кулаки ломали блоки, пробивали защиту, оставляя синяки и треснувшие кости под плотью админа.       ХРЯСЬ!       Костяшки Гостя проломили защиту и врезались в челюсть Шедлетского. Тот отлетел, споткнулся о корень, но удержался на ногах, выплюнув на землю слюну с алой нитью.       ШИИИК!       В ответ меч админа вонзился Гостю в бок, чуть выше таза, и застрял, наткнувшись на что-то твердое внутри. Солдат рыкнул от боли, схватил клинок голой рукой, не обращая внимания на режущую сталь, и вырвал его из тела и из рук противника, швырнув меч в сторону. Из раны хлынула кровь, но Гость лишь глубже вжал ступни в грязь, как раненый медведь.       Они стояли, тяжело дыша, разделенные парой метров. Дождь смывал кровь с их лиц, но новые раны тут же начинали сочиться. Грудь Шедлетского вздымалась, каждое дыхание отзывалось болью в сломанных ребрах. Плечо Гостя неестественно отвисло — вывих или перелом. Они были зеркальным отражением друг друга: два измотанных, искалеченных титана, объятые одной целью — уничтожить.       И тут Шедлетский, увидев мгновенную слабину в стойке Гостя, собрал последние силы. Он рванулся вперед не с уколом, а с мощным, размашистым ударом, рассчитывая сбить солдата с ног. Гость, ослабленный раной в боку, попытался уйти в сторону, но его нога подкосилась на скользком камне. Он потерял равновесие.       В этот самый миг Строитель, лежавший в грязи в полубессознательном состоянии, застонав от боли, инстинктивно попытался отползти, откатиться от эпицентра бойни. Его движение было резким, неожиданным.       Удар Шедлетского было уже не остановить. Рассчитанный на широкую дугу, чтобы отбросить Гостя, он пронесся в сантиметрах от солдата, который падал. И со всей накопленной силой, со всей яростью и отчаянием…       ЧВУУУК!       Звук был ужасающе влажным и окончательным. Острый клинок с легкостью, которой не ожидал даже сам Шедлетский, вошел не в броню, а в податливую плоть и кость.       Время замерло.       Шедлетский застыл, его пальцы онемели на рукояти. Перед ним, сидя в луже, был Строитель. Но не весь. Взгляд админа медленно, с леденящим ужасом, пополз вверх. По телу… по плечам… и туда, где должна была быть голова.       Её не было.       Клинок меча Шедлетского снес ее одним чистым, чудовищным движением. Голова отлетела в сторону, как мяч, и с глухим стуком покатилась по мокрой земле, потухшие глазницы уставились в грозовое небо. На миг из шеи фонтаном била яркая, почти алая кровь, смешиваясь с дождевой водой, затем выброс ослаб, сменившись мерным, пульсирующим истечением. Безголовое тело задергалось в последней, бессмысленной судороге и рухнуло набок в грязь, окончательно обездвиженное.       Шедлетский стоял, не в силах пошевелиться, не в силах отвести взгляд от того, что он натворил. Дождь стучал по его футболке, а в ушах стоял оглушительный, звенящий гул — гул тишины после свершившегося кошмара. Его меч, все еще зажатый в руке, тяжелел с каждой секундой, как будто был отлит из свинца.       И в этот момент из-под дождя и тьмы, из лужи крови и грязи, поднялась тень. Гость 1337, опираясь на одну руку, медленно встал на ноги. Его взгляд скользнул с безжизненного тела Строителя на лицо Шедлетского — лицо, с которого вся ярость и решимость были смыты, оставив лишь шок и непреодолимый ужас. В глазах солдата что-то промелькнуло. Не торжество. Не жалость. Что-то более сложное и глубокое, но лишь на мгновение, прежде чем вновь поглотилось все той же ледяной пустотой.       Он стоял, покачиваясь, держа руку прижатой к страшной ране на боку, из которой сочилась тьма. Он смотрел на него через дождь и смерть, и между ними лежало нечто большее, чем тело их общего товарища.       Гость поднялся из лужи грязи и крови беззвучно, как призрак, порожденный самой грозой. Дождь смывал с его формы темные подтеки, но не мог смыть того звериного, сосредоточенного напряжения, что излучало его тело. Он двинулся не шагом, а крадущейся поступью хищника, который уже наметил жертву и теперь лишь сокращает дистанцию перед решающим броском. Каждый его шаг был беззвучен на мокрой земле.       Шедлетский не видел его. Он стоял на коленях в холодной грязи, его пальцы впивались в плечи безголового тела Строителя, будто пытаясь встряхнуть и разбудить его. Дрожь пробегала по его спине — не от холода, а от шока, проникающего в самое нутро. По его щеке, смешиваясь с дождем и потом, сползла единственная, предательски горячая слеза. Он зажмурился, пытаясь загнать обратно этот всплеск слабости. И когда веки снова открылись, в его взгляде не осталось ничего, кроме чистой, белой, всепоглощающей злобы. Она выжгла скорбь, выжгла сомнения, оставив лишь примитивную, кристальную потребность уничтожить.       Он развернулся с яростью раненого медведя, не видя ничего вокруг, кроме фигуры врага. Его удар не был техничным. Это был слепой, сокрушительный размах всего тела, вложенный в кулак.       БАМ!       Удар пришелся Гостю в грудь, туда, где уже зияла кровавая рана от меча. Боль, острая и ослепляющая, пронзила солдата. Он отлетел назад, его сапоги скользили по размокшей земле, не находя опоры. Камни, корни, кусты — все мелькало в глазах, пока его спиной не ударило о край утеса. Он едва удержался на грани, чувствуя, как за спиной зияет пустота и слышен рев ветра в расщелине.       — Ах ты ж… — прорычал Гость сквозь стиснутые зубы, и в его голосе впервые зазвучало не холодное безумие, а звериная боль и ярость.       — Ты сдохнешь! Сдохнешь! — закричал Шедлетский, его крик сорвался с губ хриплым, надрывным воплем. Он ринулся вперед, забыв про меч, забыв про все. Его пальцы, сильные и костлявые, впились в мокрую, порванную ткань формы Гостя, впились в ремни и пряжки. Он толкал, давил всем весом, пытаясь опрокинуть солдата в бездну. Ногти рвали ткань, костяшки пальцев побелели от напряжения.       Гость, прижатый к самому краю, почувствовал, как камень крошится под его каблуками. В глазах потемнело от боли в ране, но разум, заточенный годами выживания в безвыходных ситуациях, работал с холодной четкостью. Он оценил угол, вес противника, точку опоры.       Перегруппироваться! Создать пространство!       Вместо того чтобы сопротивляться напрямую, он внезапно ослабил давление, позволив Шедлетскому чуть «провалиться» вперед, и в тот же миг, найдя единственный устойчивый выступ ногой, рванул себя в сторону и с силой толкнул админа в грудь.       Расчет был точен. Шедлетский, потеряв баланс, отшатнулся, и на мгновение его собственная инерция понесла его к обрыву. Теперь они оба стояли на краю, их тела, переплетенные в смертельных объятиях, тряслись от нечеловеческого напряжения. Это был уже не бой, а борьба — грубая, примитивная, как у двух зверей, сошедшихся на узкой тропе над пропастью. Их руки сцепились, мышцы вздулись буграми, дыхание вырывалось хриплыми, свистящими рыками. Смешанный запах крови, пота и страха витал в воздухе.       Шедлетский чувствовал, как силы покидают его. Адреналин отступал, и на смену ему приходила леденящая усталость. Каждая мышца горела, сломанные ребра кололи при каждом вдохе. В глазах начинало темнеть.       Ещё немного… и мне конец…       И тогда, из самых глубин отчаяния, родилась мысль. Безумная. Рисковая. Единственная.       Собрав в комок последние остатки сил, он не оттолкнул Гостя, а наоборот — резко и мощно потянул его на себя, как будто желая заключить в последние объятия. Солдат, ожидавший сопротивления, на миг потерял равновесие, его корпус наклонился вперед. И в этот миг Шедлетский нырнул. Не назад, а вниз и вперед, под опустившиеся руки Гостя, проскользнув под его центр тяжести. Его плечо уперлось в живот солдата, рядом со страшной раной.       Раздался сдавленный стон Гостя — больше от ярости, чем от боли. Шедлетский, не давая ему опомниться, с рыком, в котором смешались все его боль, гнев и отчаяние, выпрямил ноги и спину в одном судорожном, мощном движении. Он не просто толкнул. Он поднял массивное, обмундированное тело Гостя на себя.       На миг солдат завис в воздухе над ним, его лицо, искаженное гримасой, было обращено к грозовому небу. А потом Шедлетский, с пронзительным, разрывающим глотку криком, который заглушил даже раскаты грома, швырнул его.       Не просто оттолкнул. А с силой, рожденной на грани жизни и смерти, перебросил через свое собственное плечо, через голову, послал в стремительном, неудержимом полете не в бездну за спиной, а в саму каменную громаду утеса, что возвышалась над краем обрыва.       Админ стоял на краю, его тело было разбитой оболочкой, в которой гудели боль и опустошение. Глубокий, дрожащий выдох вырвался из его груди, унося с собой последние остатки ярости. Он опустился на колени, не в силах больше держаться на ногах. Взгляд его, затуманенный дождем и усталостью, скользнул вниз, в черную пасть пропасти. Там, в десятках метров ниже, бушевали волны, вздымаясь о каменные зубы-пики, чьи белые вершины на миг обнажались в грозовых вспышках. Грохот прибоя, заглушенный расстоянием и ветром, доносился глухим, вечным рокотом. Словно сама бездна ликовала в предвкушении новой жертвы.       Это всё… Наконец-то кончилось.       Шедлетский поднялся, пошатываясь, и осмотрелся. Лес вокруг молчал. Только дождь и гром нарушали тишину. Он ждал знакомого щелчка окончания матча, ощущения телепортации на базу, но ничего не происходило. Система молчала. Раунд не заканчивался. Почему? Холодный укол тревоги пронзил истощение. Нужно уйти. Нужно сообщить… Кому? О чем? О мертвых? О своей победе?       Он сделал первый шаг, намереваясь раствориться в темноте леса, унести с собой этот груз смерти. И в этот миг из-под земли, из самой черной тени у края обрыва, вырвалась рука. Нечеловечески быстрая, покрытая грязью, кровью и содранной кожей, она впилась мертвой хваткой в его лодыжку. Хватка была не просто сильной — она была железной, окончательной, как капкан. Шедлетский не успел вскрикнуть. Его ногу дернуло с такой силой, что кости хрустнули. Он рухнул на землю, и затылком с оглушительным, глухим тупым ударом пришелся о камень, торчащий из грязи. В глазах взорвался фейерверк боли, мир поплыл, перевернулся, наполнился высоким звенящим гулом.       С трудом перекатившись на бок, через пелену тошноты и надвигающегося обморока, Шедлетский увидел его. И мозг отказался верить.       Рука. Все та же окровавленная рука, с вывернутыми суставами и белыми костями, просвечивающими в разрывах плоти, вылезала из-под обрыва. За ней, с нечеловеческим усилием, показалась вторая. Пальцы впились в мокрый грунт, в трещины камня. И затем, медленно, как восставший из могилы демон, на край стал выкарабкиваться Гость 1337. Его лицо было маской из грязи, крови и открытых ссадин. Один глаз заплыл и был закрыт, из другого стекала алая струйка, смешиваясь с дождем. Его форма висела клочьями, обнажая ужасные раны и темные синяки. Каждое движение давалось ему нечеловеческой ценой — слышался хруст костей, хлюпанье открытых ран. Но он лез. Неотвратимо. Его взгляд, единственный зрячий, уставился на Шедлетского. И в нем не было ни ярости, ни безумия. Там была только одна вещь — первобытное, хищное, абсолютное желание добить.       Шедлетский, отползая, в ужасе ухватился за пучки чахлой, мокрой травы, торчавшей у самого края. Но она с сухим, жалким треском вырывалась из земли, не оставляя никакой надежды.       Железные пальцы снова впились в его ногу, теперь выше, в икру. Боль была ослепляющей. Гость тащил его к обрыву, сантиметр за сантиметром, и Шедлетский не мог сопротивляться. Его силы, его воля — все было сломано. Он чувствовал, как холодный камень уступает место пустоте, как сырой воздух окутывает его спину, как гравитация начинает тихо звать его вниз.       В последний миг, уже вися на краю, Шедлетский поднял взгляд. Гость стоял над ним на коленях, его изуродованное лицо было в сантиметрах от его собственного. Админ видел в том единственном горящем глазу шок — не от боли, а от того, что он еще жив. Видел леденящее непонимание: Как? Как он вернулся? И глубочайшее, всепоглощающее отчаяние. Отчаяние жертвы, которая видит свою судьбу в глазах палача.       Пальцы Гостя разжались. И Шедлетский полетел.       Не сразу. Сначала было ощущение невесомости, странной тишины, когда грохот бури и прибоя внезапно стих. Он видел, как фигура Гостя, полумертвая, но победившая, медленно отползает от края, скрываясь из виду. Он видел темный зубчатый край скалы над собой, грозовое небо. Он падал, и время растянулось, наполнившись этим последним, вечным образом.       А потом время сжалось в одну точку. Точку звука. Не крика. Не всплеска.       ЧВУК!       Звук был коротким, глухим, ужасающе конкретным. Звук, с которым живое, сложное, полное боли и воспоминаний тело, встретилось с неумолимой, древней, абсолютной твердостью камня. Это был не эхо, а точка. Тире. Конец предложения. И после него осталась только бесконечная симфония дождя и моря.       На вершине утёса, у самого края, где камень заканчивался и начиналась пустота, стоял Гость. Дождь стихал, превращаясь в мелкую, ледяную изморось. Тело его было одной сплошной раной: форма висела кровавыми лохмотьями, обнажая темные синяки и глубокие, сочащиеся порезы. Ребра ноюще ныли с каждым вдохом, а левая рука висела плетью, но он стоял. Не опираясь, не сгибаясь — вытянувшись в струну, как выбеленный штормом обелиск. Лишь легкая, едва уловимая дрожь время от времени пробегала по его ногам, выдавая чудовищное напряжение и истощение.       Пальцы, заскорузлые от крови и грязи, с трудом разжали передний карман разорванной жилета. Оттуда, будто из другого времени, он извлек небольшую, помятую картонную пачку. Это сигареты пробывшие с ним с тех самых пор — с войны. Запечатанная коробка, забытый талисман, который он берег на «после». На «после», которое так и не наступило… Упаковка была потертой на сгибах, краска на ней поблекла, но целлофан все еще хрустел с первозданной сухостью. С трудом, почти слепо, он вскрыл ее, извлек одну тонкую, белоснежную сигарету. Она казалась абсурдно чистой и хрупкой в его окровавленных руках. Он зажал ее между потрескавшихся губ.       Где-то в самой глубине сознания, сквозь гул в ушах и давящую тишину после бойни, он уловил далекий, мелодичный звон. Чистый, системный звук, означавший окончание матча. Победу. Но в его искаженном восприятии, в разуме, все еще плававшем в кровавом тумане войны Роблоксии, этот звон преломился. Он услышал не сигнал системы. Он услышал радостные, ликующие крики. Крики его отряда. Восторженный визг молодого пополнения, его собственный хриплый возглас. Звук долгожданной победы. Той самой. И на миг уголки его рта дрогнули в подобии улыбки.       Из того же кармана, где хранились сигареты, он достал старую, армейскую зажигалку. На ее потускневшем металле еще можно было разобрать выгравированные буквы. Он щелкнул колесиком один, другой раз — руки плохо слушались. Наконец, с треском вырвалось маленькое, упрямое пламя. Он поднес огонь к кончику сигареты, втягивая воздух. Тлеющая бумага и табак зашипели, и первый, едкий, обжигающе-знакомый дым заполнил его легкие. Он закашлялся — спазм прошелся по избитой груди, — но затем выдохнул струйкой серого дыма в проясняющийся воздух.       Он поднял взгляд. На востоке, над порванными в клочья тучами, поднималось солнце. Его первые, робкие лучи пробивались сквозь разрывы, окрашивая небо в нежные персиковые и лавандовые тона. Буря отступала, уступая место миру — хрупкому, промокшему, но невероятно, пронзительно мирному. Ветер стих, и только капли воды, падающие с листьев, отбивали тихую, чистую дробь.       Гость стоял, курил и смотрел на этот восход. На небо, которое больше не резали трассирующие очереди и не освещали вспышки взрывов. Дым вился вокруг его лица, смешиваясь с паром, поднимающимся от его мокрой формы. В его единственном зрячем глазу, отражавшем рассвет, плескалась целая буря чувств: немыслимая усталость, глубокая, щемящая пустота после ярости, и что-то еще… что-то, отдаленно напоминающее горькое, невыразимое облегчение.       Он сделал последнюю затяжку, вынул сигарету и, глядя на тлеющий кончик, произнес хриплым, едва слышным шепотом, который был скорее выдохом, чем словом:       — Ну и ну…       Фраза повисла в тихом утреннем воздухе — невесомая, многослойная, полная всей боли, потери и призрачной тишины, которая теперь наступила. А потом он бросил окурок в огромный, глубокий утёс, и продолжил стоять, одинокий солдат на краю мира, глядя в мирное небо, которого он так и не смог увидеть по-настоящему…