Тень

      Пламя свечи медленно покачивается вслед за переворачивающимися страницами нового отчета, с которым молодой ратник хотел ознакомиться до того, как лечь спать. Он должен был закончить с делами ещё несколько часов назад, но слишком задержался сегодня на патруле, из-за чего план хорошенько отоспаться после тяжелой смены шел крахом. Конечно, его никто не упрекнёт в невыполнении своих обязанностей: Иллуги исполнял их с необычайной придирчивостью.       Закончив с последним  из документов, глаза уже были переполнены усталостью и желанием закрыться и уткнуться в мягкую перину подушек.       Светоносец грузно встал из-за рабочего стола, оставив огарок свечи медленно догорать, позволяя тусклому огоньку освещать скромную личную комнату.  Свои покои он знает наизусть — хоть выколи глаза — он все равно сможет в ней прекрасно ориентироваться.  Стол, переполненный документами, на котором он заполнял бесчисленное количество отчетов, а еще больше нелепых черновиков, которые сразу же отправлялись в мусорку, кучу личных писем от друзей, на которых раньше было много времени, и скромные записи в дневнике; обветшалый шкафчик, в котором форма да парочка гражданских рубашек — когда он их последний раз надевал?; кривой стул, который не используется по назначению, а служит лишь дополнительной вешалкой, когда не хотелось  идти до шкафа, что случалось довольно часто с ним; полка напротив кровати, прибитая им самим год назад и служившая для хранения инструментов, которыми он мог сам починить свое снаряжение, когда не хотелось тревожить товарищей по пустякам;   скрипучая кровать, которая помнит его горькие слезы после очередного нападения Дикой Охоты.        Да, его комнатка  была свидетельницей многих моментов: от мелких неурядиц до ломающих его изнутри трагедий, которых он не смог предотвратить.         Стараясь не думать, как мало оставалось времени на сон, Иллуги лениво снимал свою форму, с трудом расстегивая ремни и крепления. Пальцы его с трудом слушались, расстёгивая пуговицу за пуговицей, а когда добрались до ботинок, то  терпение хватило их лишь стряхнуть с ног. Постарался аккуратно разложить свои пожитки и, дойдя до кровати, наконец смог в нее уложится.       Маленький огонек свечи отбрасывал свои последние лучи света, жалобно потрескивая. Этот звук расслаблял его, теплый огонь всегда был для него знаком надежды, когда они со сослуживцами собирались у теплого костра и рассказывали свои истории. Товарищи часто посмеивались над ним, когда еще совсем юный он прислушивался к их взрослым разговорам. Болтали о насущном — как надоели мокрые сапоги, о будущем — кто же успеет в таверне первым осушить бутылку горячего, но конечно все разговоры неизбежно приходили к утратам. А потери были их нескончаемые, иной раз хотелось выть от отчаяния и лучше бы дальше слушал с красными ушами непотребные шутки старшин.       Протирая лицо, он поворачивает свою голову к окну и замирает в надежде найти там утешение. За стеклом раскрывалась безлунная ночь — беззвёздное небо, покрытое густой тьмой, словно огромная накидка, наглухо скрывающая всё живое. Темные силуэты деревьев казались зловещими тенями, колыхавшимися от слабого ветра, который проникал в комнату и пронзительно эхом отзывался в его ушах. Холод пронизывал кожу, что казалось, он способен заморозить не только тело, но и душу, запечатать всё тепло и свет внутри навеки. В этой мгле он чувствовал свою ничтожность, свою незначительность перед лицом бесконечной, безжизненной ночи, которая казалась абсолютным отражением его внутреннего состояния — пустоты, холода и безнадеги.       Последние мысли покидали его, погружаю в легкую дрему, за которой всегда шел крепкий, глубокий сон. Навык, отработанный годами в полевых условиях его никогда не подводил, а теперь — когда ему доверили собственный отряд — очень даже выручал. Сон всегда был его маленькой отрадой, даря ему часы спокойствия и надежды, что с утром все проблемы растают вместе с тьмой.       Он бы хотел погрузится в сладкое небытие, но холодный ветер задул ему в окна так, что раздалось дребезжание. Неохотно открыв глаза и покосившись в окно вновь, не увидев ничего интересного, он было снова попытался отключиться; однако что-то изменилось.       Холод распространялся, покрывая его не только снаружи, но и внутри, заставляя сжаться, пытаясь сохранить остатки тепла. Невольно скрючились пальцы ног, будто что-то холодное облизнуло его несмотря на большое, теплое одеяло. Ему хотелось лишь тщательнее прикрыть ноги, но приподняв корпус, он заметил движение. Бледный длинный палец. Это был палец. Вытянутый, с острым ногтем, больше походящий на смертоносный коготь гарпии. Палец. Ни перо от гусиной отбивки одеяла. Ни хвост уличного кота. Ни даже хвост заблудившейся ящерицы.       Тонкий палец лежал на самом краю матраса. Медленно, почти издевательски палец соскользнул вниз, прячась.       Юноша задержал дыхание; его сердце забилось с такой силой, что он почувствовал глухоту. В этом всепожирающем страхе он терялся, боясь сделать лишнее движение и привлечь что-то.       Но когда оно пробралось сюда? Он сидел в трех метрах от кровати в сумерках, выполняя работу, не слыша подозрительных звуков, не видя чьего-то присутствия. Не мог же он в одночасье забыться, потерять сноровку и впустить без приглашения?       Иллуги вновь почувствовал себя маленьким мальчиком, словно он уменьшился и лежал в своей кровати, будучи потревожен дурным сном и желанием снова убежать к маме, чтобы уткнуться в её тёплый живот. Но мамы давно уже нет, а вот вытянутый указательный палец лежал в нескольких сантиметрах от его ноги совсем недавно.       Холодный воздух обжигал легкие. Он всеми силами старался удерживать ровное дыхание, буквально проталкивая маленькие глотки воздуха и не привлекая внимания громким вздохом. Юноша медленно опустился на — предательски скрипучую — кровать, почувствовал как от напряжение у него закололи плечи и спина. Ему было нужно время для какого-нибудь маневра или пространство — что-то большее, чем просто матрас, повидавший жизнь.       Когда морозец на коже только начинал оттаивать, а разум медленно возвращался, до него доносился жалобный последний всхлип свечи, чей фитиль окончательно погрузился в расплавленный воск и погас. Комнату накрыла торжествующая тьма.       Светоносец почувствовал, что потерял последние нити хотя бы мнимого контроля над ситуацией. Теперь он находился не на своей территории и он сразу уловил таинственного нового хозяина.       Под кроватью тонко поскрипело — звук, напомнивший бег мышей под полом, — однако он почувствовал, что оно смеется. Что-то вроде тихого хихиканья и коварного потирания сухих ладоней.       Притворятся, что не заметил чужого появления было уже поздно. Незваный гость не таился, он буквально дразнился, желая разжечь в нем страх и у него получилось.       Иллуги злобно укусил губу, ругая себя, что оставил копье слишком далеко, у противоположной стены. Никак не дотянуться. Дверь там же — далеко. Можно было бы схватить хотя бы фонарь, свет которого был способен отгонять приспешников Дикой охоты.       Время было на исходе, он ощутил, как краешек одеяла, свисающий с кровати, начал медленно тянуть вниз, в логово чудовища. Нет, оно больше не высовывало свои когтистые лапы, предпочитая дразнить его неизвестностью. Но давало понять — время на исходе. Тихо сидеть под кроватью в ожидании оно больше не будет.       Иллуги решил действовать, нужно было показать, что выбранная цель была ошибочная и он будет этой ночью не сопротивляться, он будет биться до конца.       Не давая очухаться ни себе, ни хозяину когтистой руки, Иллуги резко двинул стул, чтобы уменьшить расстояние между поверхностью кровати и фонарём, опирается на него коленом и тянется к фонарю. Всё происходило в одно мгновение, и юноша был уже готов победно улыбнуться, так как до ручки фонаря оставалось совсем немного. Вдруг раздался громкий треск дерева — стульчик не выдержал резкого давления и разломился. Иллуги все равно успел схватить фонарь и с грохотом опрокинулся на плечо, кое-как избегая проломить себе нос о пол.       Это совсем не ощущалось как маленькая победа — повезло, если он себе ничего не сломал, но главное: он сейчас на полу, на одном уровне с чудовищем. Заглянув под кровать с расстояния, он увидел слабый туман. Оно было живое, двигалось и слегка искрилось синим пламенем. Чудовище было почти бесформенным и издавало омерзительный шипящий звук — голос голода.       Иллуги крепко держал фонарь в руках, словно щит, и заряжал его энергией. Как только за стеклышком начал теплиться свет, в душе появился оптимизм. Скоро чудовищу придёт конец. Первый луч озарил комнату. Под кроватью зашевелилось: искры то вновь возгорались, то потухали под натиском света, и злобное визжание затрясло всю комнату. — Так тебе и надо, отродье бездны, — произнёс он с чувством победы, чувствуя, как нагреваются руки от озаряющего света.       Плечо отдавалось болью в шею, но нужно было вставать. Он не мог отказаться от правой руки, держась за фонарь. Пересилив себя, он встал и начал отступать к противоположной стене, пока чудовище обиженно булькало тьмой. Но, заметив это, чудовище разозлилось: из мглы повылезали множество когтей, одна из которых дотянулась до него и нагло схватила, сбросив его на пол. Иллуги не сдержал болезненного стона, упав на локти и выпустив фонарь из своей хватки. Лампа покатилась в угол комнаты, тревожно замигала и, после внутренней борьбы, зажглась холодным синим пламенем — и вскоре потухла, сломавшись.       Чудовище вновь победно захихикало, скребя когтями по деревянному полу, и начало оттаскивать в свою сторону. Светоносец зацепился за ножку сломленного стула здоровой рукой и отчаянно бросил к кровати. Обломок не нанес существенного урона, лишь снова послышалось скрежетание-фырчание, и оно ослабило свою хватку, чем юноша сразу же воспользовался и вскочил ногами на кровать. Лучше, чем ничего.       Упиравшись в стену спиной и переводя дыхание, до юноши подкатывало осознание, что все это не более чем фарс. Что бы там не сидело за каркасом и матрасом, оно было способно переломать его в щепки и четверть часа назад. Но не убило, как и сейчас. Это была игра, прелюдия для возбуждения аппетита, где жертва, как кролик, отчаянно пытается вырваться из клетки, но каждый раз попадает в капкан.       И чудовище уже разбушевалось, начиная бесцеремонно раскачивать под ним кровать. — Знаешь, мне всегда было интересно, — внизу стало тихо, оно притаилось, с интересом ожидая что скажет юноша, — зачем бездна, прежде чем поглотить, доводит до сумасшествия? Я же не могу никак сбежать, ведь так?       Иллуги бросает свой взгляд на свое оружие — далеко. Если и убегать, то без оглядки, до двери то же расстояние. Для совсем отчаянного хода только окно и километр вниз со скалы. Без шансов.       Опора под ним опять качнулась и вдруг на его глазах копье у стены упало и начало трескаться под чьим-то влиянием.       Юноша не сдержал самообладания, стиснув зубы. Оно издевается и, кажется, прекрасно понимает, куда Иллуги направляет взгляд. Темная тварь уже поглотила эту комнату. Кто знает, может, оно поглотило и его самого, и все, что здесь происходит — не более чем плод фантазии, предсмертная агония, попытка подарить последние мгновения в борьбе перед неминуемой гибелью.       От чувства собственной никчемности кололо в глазах. Если нужно, он будет отбиваться даже подушкой, чем угодно, даже если ему это будет стоить жизни.       Сделав глубокий вдох и попытавшись охладить свой разум, он, наконец решается. Тело напрягается, плечи — с болью — сгибаются, а взгляд сосредотачивается на последней цели — стол. Безрассудно это или нет — уже не важно. Это ночью уже ничего не важно. В мгновение ока Иллуги отталкивает от края кровати, максимально напрягая мышцы ног. В воздухе ощущалась каждая мышца, каждая клетка его тела — все ради точности и скорости. Стол всего в метре, но сейчас все на грани, одна оплошность и он рухнет. Вытяну кисти, юноша пытался найти равновесие в воздухе и резко приземляется на стол, удерживая корпус руками. В мимолетной эйфории боль притупилась, как и чувства равновесия.       Письменный стол накренило на бок и завалился, скидывая прыткого светоносца вновь на пол. Он не успевает никак сгруппироваться и падает он на пол спиной, хорошенько приложившись. Голова сотрясается, словно молотком по наковальне, острое ощущение боли пронизывает всё тело. Перед глазами вспыхивают голубые и красные искры, полное забвение становится всё ближе. Всё окружающее словно затихает, оставляя только ошеломлённое ощущение удара и потери равновесия.       Все замерло.       Юноша медленно открывает глаза — отдает мутным, будто его припорошили пылью и пеплом. Его одолевает спокойствие, все тревоги разум ушли, оставляя в разуме мягкую, невесомую пелену. Иллуги хотелось раствориться в этой тишине, без боли и сопротивления. В этом безмолвии он постепенно растворяется, внутри каждая секунда — вечность, а в голове — пустота. Никаких важных, предсмертных, воспоминаний не проносятся у него в сознаний: ни последних речей соратников, ни кривой улыбки отца, ни мягких рук матери. Ничего.       Он не знает, сколько прошло времени. Сознание было отделено и пребывало в блаженном неведении, защищаясь от потрясений, от ноющей боли в теле и осознания собственной никчёмности.       Он не чувствовал, как холодные пальцы обвили его ногу, не видел, как реальность вновь смазывает её под движением, не понимал, как его тело уносили в неизвестность. Реальность была страшна и омерзительна, но не сразу пробилась через купол неведенья.       Спасительное забвение закончилось в тот момент, когда юноша почувствовал, как в его губы вгрызлись острые клыки монстра, как теплая — его собственная — кровь затекает в рот. Перед глазами заискрили два ярких огонька, излучающих губительный холод, покрывающий душу жертвы льдом, похищая силу и волю к сопротивлению. Может быть, поэтому монстру и нравится смотреть, как в агонии трепещет мотылёк, запутавшийся в паутине и не знающий смертоносного яда своего убийцы и участи быть переваренным заживо.       В голове вновь прилили волны боли, то ли от старых ран, то ли от первого раздирающего крика ужаса. Вокруг было темно, узко и пыльно. Все свободное пространство заняло мнимое чудовище, зарывающегося своими руками под ночную рубашку. Когти не знали нежности, бесцеремонно бродили, хватали и царапали. Морозные губы спускались, искали теплые, плотные артерии, зарывались глубже, обходили старые, грубые шрамы, а пальцы гуляли под исподнем. Оно искало там, где мягче, где кожа наливается, розовеет от грубых прикосновений, и аромат становится приторным настолько, что внутри щёлкало. Ледяные пальцы искали жар, чтобы согреть иллюзорную тьму внутри, обрести новый, совершенный вкус. — Ни за что… Я не умру так просто, — его голос смешивался с булькающей кровью уже больше напоминал туманный язык монстров, чем его собственный. Иллуги, насколько позволяла высота каркаса кровати, из всех сил пнул чудовище и он ощутил, как попал по чему-то и оно даже недовольно дернулось. Юноша увидел, как тварь расползлась в довольной улыбке и вновь немного похихикала над ним: между рядов острых зубов искрилось, будто за ними такая же эфемерная бесконечность. Светоносец почувствовал дыхание тьмы на своем лице, как медленно монстр вбирал в себя окружающее, чтобы пророкотать ему: — Кровь твоя — сладка мне на вкус, и отречься от нее я не смогу.       Сочная, ароматная кровь, насыщенная страхом, отчаянием и нескончаемой жаждой вновь и вновь биться, поглощалась монстром, растекалась в нем; это было амброзией. Совершенно ценный антиквариат в его коллекции, который он ни за что не согласиться ни с кем разделить. Благословленный богами и множество раз атакованный скверной, но все еще не огрубевшей душой.       Слишком сладок, чтоб потерять его за один раз. Оно вернется за ним не раз и испробует его сок не только со вкусом отчаянья, но и с нотами греховного удовольствия, когда не будет сил сопротивляться блаженству.