Blutsverwandt

В полевом штабе промозгло. Осеняя слякоть уже пробирает до костей, хотя Сентябрь закончился совсем недавно. Людвиг сам не замечает, как в задумчивости растирает руки, разглядывая карту Вердена, испещрённую полосками. От непогашенной сигареты тянет дешёвым табаком, а в воздухе висит едва заметный запах железа. Он здесь въелся во всё, стал почти привычным и незаметным. Немец нервно поправил форму, аккуратно застёгнутую на все пуговицы, неприлично чистую для этого окружения; сапоги почти без грязи, несмотря на октябрьскую слякоть. Он выдохнул, покачал головой, пробегая глазами по строчкам документа и снова сверяясь с картой. Мотнул головой в такт своим мыслям, подхватил сигарету, затянулся. Потери. Пополнение. Артиллерия. Ожидаемые прогнозы. Картинка не складывалась. Это раздражало. Осложняло ориентировку, планирование. Он не хотел этого признавать, но был вынужден. Он снова затянулся, выпуская дым из лёгких, замер, концентрируясь на горько—кислом привкусе табака. Это успокаивало. Прищурившись, посмотрел сквозь дым на карту, разглядывая линию фронта, мысленно проходясь по позициям. Слишком дорогой ценой они платили за удержание этой чёртовой линии. Вот только вариантов особо не было. За стенками палатки глухо, но уже привычно звучал рёв, похожий на мотор. Машина? Кто пожаловал? Хотя нет, он знал кто, чувствовал где-то на подкорке. Пальцы с сигаретой немели. Ветер. Дождь. Зябко. Он снова посмотрел на карту. Если продержаться ещё неделю на этой линии, то есть шанс, что сектор удастся стабилизировать. Если резервы придут вовремя. Если союзники не подведут, если… слишком много сослагательного наклонения. Фраза прозвучала в голове насмешливо, голосом брата. Как будто тот уже стоял рядом, а не поправлял на ходу мундир, походя к палатке. Порыв ветра едва не сорвал карту. Он знал, кто вошёл, знал и заставил себя не двигаться. Не сжиматься, как напроказивший щенок. — Ты вообще понимаешь, что делаешь? Голос Гилберта был резким, охрипшим и как будто подсевшим – то ли от крика, то ли от бесконечных разговоров. Он не здоровался. Не до сантиментов сейчас. Не до мягких слов и напутствий. Не до разбора полётов. — Верден уже не операция, а чёртова воронка. Дюомон взял. Поздравляю. И что? Он уже тебе только мешается. Что дальше? Ты видел отчёты? Ах да, заучил наизусть. А думать забыл? И проверять цифры на адекватность тебя тоже не учили? Людвиг сжал зубы, медленно, не разжимая, выдохнул. Посмотрел на брата, на запавшие, заветренные щёки, яростный, злой взгляд. Сапоги в грязи, плащ распахнут, мундир под ним хоть и застёгнут, но испачкан чем-то тёмным. Живой. Злой. — Французы в состоянии менять дивизии каждые несколько дней. А у тебя люди сгнивают быстрее, чем ты успеваешь их считать! — Людвиг хотел ответить, но не успел. — Пересмотри стратегию! Ты застрял в ней, как… Людвиг наконец заставил себя заговорить. Холодно. Зло. Тихо и с нажимом, чувствуя, как собственная ярость, оттого что его отчитывают как мальчишку, сочится в словах и мыслях, проходит по телу обжигающим льдом. — Довольно. Этого хватило, чтобы Гилберт осёкся, на мгновение замолчал — от неожиданности. С непривычки. Игнор субординации… — Вы заговариваетесь, — продолжил Людвиг, осаждая брата, давя официальным статусом, сейчас на бумаге более высоким. — Здесь штаб, а не детский сад. И тут вы не воспитатель. Сердце билось гулко, болезненно. Он не привык так говорить с братом. Это было неправильно. Нет, правильно по форме, но страшно, непривычно и… Он видел, как брат сбился, чуть склонил голову, на мгновение приподнял верхнюю губу, как хищник перед нападением, показывая зубы. Он видел это не раз, но почти никогда направленное на себя. Людвиг продолжил, понимая, что сейчас последует взрыв, и понимая, что не может предсказать, что сделает взбешённый на него Гилберт, залепит пощёчину, наорёт или просто расстреляет в упор. — Французы потеряли под Верденом больше трёхсот тысяч. Мы – сопоставимо, да, но линия удержана. Отпустить Дюомон значит плюнуть на все вложенные усилия. Артиллерия держит сектор. — Он говорил чётко, быстро, не спотыкаясь, с удивлением отмечая, что Гилберт его слушает. Всё ещё зол, но контролирует себя, смотрит чуть внимательнее, как будто даже заинтересован. — Убрать людей, покинуть позиции сейчас означает провал всей операции. Это освободит силы противника, можно будет ждать повторения Соммы, а давление на востоке мы тогда уже не потянем, не говоря о полной потере инициативы по всему периметру. Есть вариант ротации людей каждые несколько дней, это даст возможность зафиксировать позиции и… Гилберт рассмеялся. Зло, каркающе. Прошёлся по палатке, прищурился на него, свободно облокотился на стол, сбивая стопку документов. — Для чего ты позиции собрался фиксировать? Для отчёта в Берлин? Там всё понимают, в отличие от тебя. Альбинос смотрел на него не поднимая головы, расслабленно, разочаровано. — Ты дурак. Потерял из виду основные цели, сосредоточился на деталях и базовых стратегиях. Людвиг, я... Не ожидал от тебя. Германия сглотнул. Было противно. Противно от всей ситуации, от такой войны, не похожей на то, про что он читал в книгах и слушал в рассказах. Противно от смеха Гилберта, от их контраста, его собственной чистой формы и потрёпанного мундира брата. Как, да чёрт его, как Гилберт умудряется быть ближе к людям сейчас и при этом говорить про общую стратегию одновременно? — У тебя нет ресурсов. Хватит. Как уже сказал, Дюомон - обуза, давным-давно. Хватит смотреть на бумажки, они наполовину сфабрикованы, наполовину просто тупо опаздывают. На сколько там дней? Недель? Ты не то что Верден не удержишь, тебя перемолют вместе с ним в труху. Французы могут меняться. Да, им тяжело, но у них есть ресурсы. У тебя – нет. То, что ты хочешь от людей, у них нет сил на это. А ты потерял контроль над ситуацией. Причём давно уже. На это просто жалко смотреть. Моя ошибка, видимо. Людвиг на мгновение закрыл глаза. Не готовый согласиться, но не в силах отрицать правоту брата, которую не мог заставить себя признать. Гилберт покачал головой, уже в каких-то своих мыслях, то ли планируя дальнейшие действия, то ли прикидывая, имеет ли смысл вообще что-то обсуждать. Потом резко вскинул голову, распрямился, почти весело фыркнул, достал конверт, положил его на стол и направился к выходу, на ходу хлопнув Людвига по плечу. — Ладно. Думай дальше. Я тебя не учить пришёл, а закинуть новые данные. Вперёд, разгребай. Людвиг повернул голову медленно, почти через силу, спросил в спину резко севшим голосом: — Ты уводишь своих людей? Получилось сухо. Без интонации, будто он всё ещё пытался приказывать. Гилберт остановился. Замер, не оборачиваясь, стоя в дверях и глядя куда-то за пределы палатки. Одно то, что он думал над ответом, говорило слишком много. И отдавалось болью где-то в груди. — Чтоб ты тут один подох? Не дождёшься. Силуэт брата исчез. В полевом штабе было всё так же промозгло. Запах потухшей сигареты больше не мог замаскировать запах крови.