Гало

      Как сгорает солнце Вилле Вало знает доподлинно.       Жёлтые лучи, огибая два родимых пятна, расплываются по радужке глаз. Весёлых, добрых, тёплых. Улыбка, в которой нижняя губа больше верхней, образует ямочки на щеках. Чуть левее от уголка губ маленькая родинка. Лицо мягкое, овальное. Солнце вспыхивает и на короткие ресницы ложится слой туши, затем ещё один. Глаза бегают, всё чаще широко распахиваются. И смотрят почти безумно, пока губы поджимаются в тонкую линию горизонта. Небу жарко. Руки резче выдавливают жвачку из упаковки. Тонкий силуэт размывается в пятно, заполняет собой всё пространство. Голос звонкий всё ярче лжёт о счастье. Солнце горит, пылает и яростью, и тоской, и чем-то неуловимо хорошим. Нечуткие слёзы, — счастья, конечно же, — не остужают щёк. Искры сыплются из горла.       Солнце сгорает, и Вилле видит как. Солнце сгорает, и он не знает почему.       Вообще-то ему не нравятся такие девчонки, как Лемпи. У неё выжженные белые волосы, ягодная жвачка во рту, которой она очень уж любит надувать пузыри, и нестерпимый, просто отвратительнейший характер. На ногах даже не конверсы, а балетки, блять, с округлым мысом. А пальцы не унизаны перстнями, — она почти с отвращением смотрит на его серьги-кольца в ушах, — и на губах липкий блеск. Хочется порой резко подойти к ней, встряхнуть хорошенько и зацеловать эти самые липкие губы до покраснения, до припухлости. Чтобы перестала маяться хуйнёй, рассталась со своим очередным передругом-недоёбырем и наконец взглянула на него. Но нет. Вилле романтик и, конечно же, он не может так поступить. И вообще девчонки с маленькой грудью его не интересуют.       А у неё совершенно не бегут мурашки от его ноты-стона. Он слишком уж проникновенно заглядывает в глаза. Исподлобья. Чёрные тени на веках лишь углубляют и без того глубокий взгляд. Слишком уж чувственные губы. До того вызывающе-пухлые. Он мягко прижимается ими к микрофону, словно вместо него чужой рот. Слишком уж жадные руки. Худые, зажимающие пальцами сигарету. Требовательные. Весь Вилле Вало «слишком». Он не делает ровным счётом ничего, но упрямо поселяется в её мыслях. И это раздражает. Вокруг легкомысленной девчонки Лемпи полно парней, что из кожи вон лезут, лишь бы подышать её тошнотворными духами. А этот смотрит. Не-е-ет, не так. Этот смотрит, испытывает, томит. И ни-че-го не делает. Только раздражает.       Первую встречу оба помнят хорошо. Это было непринятие с первого слова.       Тогда ему не верилось, что он дома. В голове всё ещё отголосками ревела толпа фанатов. Ноябрьский Хельсинки пах ледяной коркой на лужах, сыростью камня. Воздух после удушья автобусов и грохота залов был болезненно чистым и пустым. По приезде квартира встретила Вилле запахом пыли и застоявшегося кофе. Бархатный пиджак, брошенный на спинку стула, казался теперь не костюмом, а шкурой, сброшенной с усталого зверя. Грим давно стёрся, но тени под глазами остались. Он вышел покурить на балкон. Город жил своей жизнью: трамваи звенели, люди спешили по маленьким делам. Он ловил себя на том, что ищет в их лицах отсвет недавнего безумия — восторженные взгляды, протянутые руки. Но здесь всегда было тихо. Губы особенно сильно сжали сигарету. Теперь Хельсинки был не домом, а очередной гостиницей, где ему предстояло заново учиться жить с самим собой.       Потому номер в телефоне удивительно быстро набрался. Ночью того же дня он уже занимался градусной терапией на дому старого знакомого. Вилле старался отдать всего себя, потому что знал, что после этой ночи уедет поглубже в лес.       Туманами смешался дым, впитывая в себя свет торшера. Вилле уже наверняка не знал, чувствует ли он на языке вкус только своей сигареты. Из кассетного магнитофона тарахтел рок. Полулёжа на продавленном диване, они с группой говорили о том, о чём можно говорить вечно — о жизни, о смерти, и о сведении нового альбома. Песня стрельнула, они пережили смену барабанщика и клавишника, тур по Германии отпахан как надо… Вилле хочется затемнить глаза посильнее на манер солнечных очков: он верит — начало этих двухтысячных не рубеж. Дальше их ждёт ещё более ослепительное будущее.       Из общего гула вырвался чей-то возбуждённый голос у двери:       — Да, да, именно «Lapin Kulta»! Ну, умница же! — затем, накрыв динамик Нокиа ладонью, парень зазывающе перебил общий шум, — Эй, народ, Лемпи ща подойдёт! Говорит, с добавкой!       В полумраке гостиной пронёсся нестройный, но одобрительный гул. Свистнули: «Давно пора!»       Рот Вилле сам по себе растянулся в иронии, не выронив сигареты. Лемпи. Имя, означающее «любовь». Насмешка злого рока — назвать так девушку, которая, судя по всему, была душой каждой второй хельсинской пьянки.       Дверь с размаху ударилась о стену. В проёме, залитая светом фонаря, стояла тонкая фигура. Вся она сливалась в бледное пятно. Кипенное платье трепал неотзывчивый ветер с улицы, не щадил светлых волос. Во всём этом белом безобразии был только один другой, до странного лишний, цвет. Красный. Он мягко лёг на алеющие от холода щёки, отчего-то разбитые колени и искусанные губы. В руках, не вписываясь в мазки целомудренного образа, покоился тяжёлый ящик пива.       — А вот и спасение! — прокричал ангел и вся невинность её рассеялась.       На девичьи плечи тут же обрушился шквал приветствий. Её окружили, стали забирать бутылки, кто-то потрепал по волосам, кто-то обнял. Ангел сиял жёлтым нимбом, свободно купаясь в изобилии внимания.       Совершенный призрачный лик и вычурный отпечаток настоящей жизни на нём. Вилле раньше её не видел, уверен. Таких не забывают.       Она вдруг повернула голову и весёлые, ничего не боящиеся глаза встретились с его постигающим взглядом из угла дивана. Беззаботно помахав рукой, Лемпи хотела было подойти сама для знакомства, но тот, кивнув, отвернулся и продолжил беседу с другом. Прикусив губу, девушка с натяжкой рассмеялась и повернулась к тому, кто готов был отдать ей всё своё внимание.       Гитарные риффы загудели меж людьми. Лемпи устроилась на спинке дивана, и заболтала ногами в белых носках. Её пятки периодически касались сиденья в сантиметре от чужого колена. Не смотря на большой поток людей, снующих через зал из комнаты в комнату, она, казалось, успевала зацепиться языком с каждым. Даже скромного Линде, хоть и ненадолго, но разговорила. Вилле сравнил её с коммутатором, принимающим десяток сигналов одновременно.       Но… Была одна особенность, из-за которой он сразу принял её за… пустышку?       Всем и всегда она отвечала «да».       — Эй, Лемпи, в «Короне» в пятницу, ты же с нами?       — Да! — радостно кивнула та, лопая пузырь жвачки.       Подруга рядом протянула фотик-мыльницу:       — Посмотри, как тебе?       — Да, секс! — ответила Лемпи, похлопав в ладоши от восхищения.       — Передашь чипсы?       — Держи!       — А ты любишь этот альбом?       — Да, обожаю!       — Ты придёшь на афтерпати завтра?       — Да!       Поток бездумных «да» лился пивом в глотку Вилле. Чем больше он пил, тем отчётливее вылавливал все её эти «да» в гомоне. И в тот момент, когда она, смеясь, повернулась к знакомому слева, чтобы сказать очередное «да», Вилле наклонился вперёд. Низкий, хрипловатый баритон перерезал воздух между ними впервые за ту ночь:       — Нравлюсь?       Её голова повернулась к нему с такой резкостью, что волосы хлестнули по щеке. Розовый пузырь жвачки лопнул. Широко раскрытые глаза, наконец по-настоящему сфокусированные, уставились на него с вопросом. Нелепое смущение растеклось краснотой по щекам. Механически-улыбчивый флёр развеялся. Весь её мир сузился до простого вопроса, на который нельзя было ответить автоматически.       Здесь она и влипла в собственную жвачку.       Интенсивный, подведённый карандашом взгляд не отпускал, заставлял ответить на вопрос. Она задумчиво очертила скулы, оттеняемые волнистыми прядями, слегка сутулые плечи, бархатный пиджак…       —А что, если я скажу «нет»?       — «Нет»? — уголок губ Вилле дрогнул в усмешке.       — Тогда никто не поверит, Вилле нравится всем! — открыто засмеялся Миге и его заразительный смех подхватили остальные. Странный диалог быстро замяла компания, но лучи солнц уже испытывающе скрестились друг с другом.       А потом оказалось, что у общительного ангелочка есть покровитель.       Он смотрел, как ангела кусают и трогают за бёдра, беззастенчиво залезая под юбку. Она взвизгивает, смеётся и смело отвечает на мокрые поцелуи. Настолько откровенную пошлость Вилле видел только в порно и, получается, теперь на бархатных диванах «Короны». Неизменно-кипенное платье задирается и не скрывает край нижнего белья, а от мазанных поцелуев к блеску на губах липнут волосы. Под сильным телом мужчины она тает снегом.       Вилле видит их вместе уже в четвёртый раз.       Рикки был тем типом, который не нравился Вилле инстинктивно. Широкоплечий, любящий обдолбаться в туалете, он менял девушек явно чаще чем свои носки.       И поэтому он решает, что с Лемпи явно что-то не так.       Она… ну, проста. Совсем. Её плейлист, оглушавший всех в машине, состоит из Бритни Спирс и дешёвого евродэнса. Она мало ест, оттого и почти прозрачна, и много пьёт. И Рикки, не смотря на то, что является нередкостным бабником, может выбрать любую, всё равно держится именно за неё. Не просто цепляется, он буквально носит Лемпи на руках, покупает пиво и отгоняет слишком назойливых поклонников, количество которых, несмотря на всю её общительность, всё равно удивляет Вилле. Она ведь пластмассовый человек. И при этом отчего-то замечательно вписалась в их круг.       Возможно, потому они с Рикки так и подходят друг другу? Из-за своей искусственности?       Но Вилле, привыкший к прописанным книгам, в клишированных персонажей не верит.       И тем страннее казались их ссоры. В гневе ангел прекрасен, этого не признать Вилле не мог. Обычно она вся подбиралась, кусала до пожара крашенные губы и даже её воображаемый нимб словно мигал, выдавая перебои настроения. Ладони её били по груди, по лицу, всюду, куда могли дотянуться до высокого Рикки, но её силы явно не хватало, чтобы пробить его самодовольства. Тот бросал в неё нужные слова, знал, как уколоть побольнее, а после мог повернуться к другой девушке, начиная флиртовать и демонстративно игнорируя Лемпи. Ангел вёлся на простую провокацию и взрывался яростью, сияя солнцем. Но потом… Потом Рикки всегда возвращался. Не извиняясь обнимал её за плечи, целовал в шею, и всем и всегда отвечающая «да» постепенно таяла.       «Если уж даже пластмассовая Лемпи счастлива, то я обязан».       Мысль до того едкая и глупая, что становится стыдно. Но отмахнуться от себя не получается. Глотнув пива, Вилле поджимает губы. Даже в этой уродливой, публичной драме — Лемпи и Рикки всё ещё были парой. Звеном в цепи, пусть и ржавой. А он со всей своей поэзией, глубиной и преданностью высоким идеалам любви, сидит в стороне. Вечный режиссёр и вечный зритель в пустом зале собственной пьесы.       Он ищет в её лице разгадку. Что она получает от этого? Уверенность? Тепло?       Вилле не знает о её всепоглощающем голоде. Лемпи не может закрыть его сама, поэтому всегда ищет того, кто мог бы это сделать. Лучше всех справлялся тот, у кого было десяток женщин. Рикки не принадлежит только ей, но Лемпи это устраивает.       Еле передвигающий языком мужчина что-то говорит, и Лемпи вычурно смеётся. Вилле отводит взгляд, внезапно почувствовав себя преступником, подсматривающим за чем-то по-настоящему интимным. Не за пошлыми ласками, а за больной экосистемой, где они оба — и хищник, и жертва, — находят своё жалкое равновесие.       Копеечный спектакль вдруг приоткрыл ему грустную и смешную истину: его любовь к самой идее идеальной любви, пожалуй, куда более искусственна, чем эта дышащая срывом связь двух «пластмассовых» людей. Разве можно писать о страсти, если ты никогда не позволял себе быть глупым, жестоким или прощающим? Если ты никогда не падал так низко? Ворваться в самую гущу жизни, даже если эта жизнь — помойка. Позволить себе быть настоящей в своей злости, своей боли и своём прощении умела только Лемпи. Всем и всегда отвечающая «да» была живой в этом. Не потому, что не умела, а потому, что действительно не хотела отказывать.       Вилле считает себя нерешительным ублюдком до сих пор.       Лемпи же более не смеет осуждать подобных ему.       Так боятся принять неверное решение, что не принимают никакого. Ёбанные люди. Она принимает столько решений на дню, что не успевает принять их последствий. И каждый раз, приходя к развилке, готова к любым последствиям. Но теперь ангел понимает трусов. Легче всего не принимать вообще никаких решений. Она жаждет быть таким трусом, больше не желает выбирать и принимать последствия выбора.       Дни слипаются в жвачку. Лемпи цепляется за руки чужих людей. Она выбирает цепляться за руки чужих людей. Выбирает цедить фруктозу. Выбирает правильное, удобное будущее.       Больше всего на свете Лемпи боится остаться одна. В мире цветов, где все с тобой хотят общаться, нужно быть простой в общении и в желаниях. Не копать другие души и свою — пускай там и мокрая чёрная земля, что податлива лопате. Лемпи удобная. Удобная подруга, удобная девушка, удобный собеседник.       Съехав от родителей в пятнадцать, она заселилась в шумную общагу, а вскоре в квартиру к первому парню. Расставание? Не беда! Не прошло и месяца, как ангел, отряхнув крылья, падал в следующую постель. Потом в ещё одну. И ещё. К двадцати годам Лемпи чувствует себя грязной. Ей кажется, что она принадлежала всем, но никогда, ни на секунду, не принадлежала себе. Словно она и не могла иначе. Самый долгий перерыв длился четыре месяца. Четыре месяца пустых вечеров, когда стены сжимались, а тишина в ушах гудела. Теперь рядом Рикки. Она не любит его, как, впрочем, не любила и всех предыдущих. Но он для неё живой щит. Его присутствие, скандалы, пошлые шутки сводят чувство одиночества почти к нулю.       Главное не думать. Не давать себе паузы. Вся её жизнь — это побег вперёд. Работа, учёба, плавание в градусе, бесконечные тусовки, поездки, концерты. Кто угодно позавидует Лемпи! Она же живёт свою лучшую жизнь, яркую и насыщенную! Прочла тонны книг, пересмотрела все культовые фильмы, её знают в каждом втором баре города, она перебывала везде и немного во всём разбирается. Даже стена в её комнате тому доказательство: ряд аккуратных рамок с сертификатами за пройденные мастер-классы. Вязание крючком? Пожалуйста. Гончарное дело? Было дело. Основы сантехники? И такое. Коллекция не умений, а заплаток на пустоте.       Она — всё и ничто.       Колкий ливень насквозь намочил всё. Чихнув, Лемпи закрывает дверь на щеколду. Мир снаружи отрезан. Медленно стягивает в ванной мокрое платье, пахнущее сигаретным дымом чужих рук. Липкий блеск еле смывается с губ, а тушь оставляет чёрные дорожки на щеках. В спальне она открывает шкаф и тянется к той футболке, что лежит в самом низу. Хлопковая, растянутая на плечах, чёрная, с почти стёршимся принтом — силуэтом летучей мыши и логотипом давно распавшейся норвежской группы. Ткань, мягкая от сотен стирок, обнимает тело. Кассета вставляется в магнитофон и Лемпи падает на мягкую постель с множеством подушек. Барабаны бьют молотом по наковальне, выковывая мысли из тишины. Перевернувшись, она закидывает ноги на стену. Стопы прилетают аккурат на молнию-радугу с глянцевого плаката. Дэвид Боуи, кажется, не против — раз молчит.       До встречи с Рикки целый час. Ей нужно пережить, ни о чём не думая, всего лишь час. Час. Сейчас.       Сейчас.       Сейчас!       Вилле, наверное, сейчас в какой-нибудь похожей комнате, заваленной кабелями и пластинками. Только плакатов с «Kiss» и «Twisted sister» точно меньше, чем у неё. Мрачный принц слушает что-то наподобие «Black Sabbath» или «Type O» — Лемпи уверена. А может, он в баре? По словам Миже, парень нравится всем. Вероятно, он сидит в окружении девушек в угле кожаного дивана. Обязательно в грубых ботинках и чёрной футболке. Последняя наверняка липнет второй кожей, которую не надо снимать, когда приходишь домой. Он не разделяет жизнь на «для них» и «для себя». Вилле Вало просто есть.       Поджатые губы кривятся завистью. Каково это — не бояться? Не бояться, что тебя сочтут странной, если затемнишь мраком глаза? Не бояться, что в твоей искренности найдут изъян? Вилле идёт по миру и тот расступается, принимая его правила. А Лемпи вынуждена играть в поп-принцессу, чтобы мир вообще позволил ей существовать рядом.       Взгляд мажет по постерам, виниловым пластинкам, жвачке, приклеенной к столу, гитаре на подставке. Дешёвый корт куплен ещё пару лет назад. Лемпи не умеет играть. И когда покупала, знала, что не будет играть. Несколько аккордов, жалкое бренчание.       Она опускает ноги и, зло укрывшись одеялом, утыкается носом в стену. Лемпи считает себя фальшивкой даже в этом. У неё не хватило духу пойти и научиться по-настоящему, а самообучение словно осквернило бы священное знание.       Изначально пустая дверь с годами заклеилась наклейками. Все стены, кроме той, что за кроватью увешана постерами, запачканы любимыми строками из песен и рисунками. Непристойными ругательствами, вроде «перкеле», расписан белый потолок под воздействием егермейстера — теперь же бутылка ностальгии стоит на полке, возле книг Лавкрафта. Эта комната — единственное место, где не нужно улыбаться, постоянно болтать, быть удобной. Здесь можно просто чувствовать. Позволено. Необходимо.       Внезапно ярость, знакомая и горькая, бьёт вместе с барабаном под дых. Не на себя. На него. На Вилле Вало, который имеет смелость быть собой. Который своей простотой подсвечивает всю фальшь её существования. Как ультрафиолетовая лампа грязь на стенах. Он живой укор. И единственный маяк в пошлости, в которой Лемпи добровольно топится.       «Он бы презирал меня»       Ангел должен вернуться в свой кипенно-белый образ. А эта комната и девушка в ней останутся самой охраняемой тайной. Потому что показать это, значит, обнажить самую уязвимую, самую настоящую часть себя. А на такое Лемпи, привыкшая, что её «настоящее» никому не нужно, не способна…       Хвойный запах свёл Вилле с ума настолько, что он снова мог чувствовать. Дни перевернулись: ночи уходили на часы с гитарой и блокнотом, а днём он спал мертвецом. Выключенный телефон пролежал не тронутым под коробками из-под пиццы. Смс от Миже («Вилле, ты жив? Надеюсь, что нет»), пару от менеджера и предков, и одно случайное от Лемпи («Где все?») он увидел, только возвращаясь к цивилизации, и то не ответил. Кому надо, те знали, что после каждого тура он растворялся в тишине призраком.       По истечении двух ветреных недель отсутствия Вилле возвращается из одинокого отдыха в лесу. Посвежевший, без привычного угля под глазами и удивительно живой. В семь часов утра на пороге чужой квартиры его встречает Юска, невозмутимо помешивая кофе и звеня ложкой о стенки кружки:       — Лесной дух вернулся?       — Напился, напелся и обдрочился, — разводит руками парень, переступая чьи-то кеды. В коридоре полно обуви, а половина курток валяется на полу, не уместившись на вешалках. Свою он кидает сверху. — В этот раз быстрее, чем планировал. Что тут у вас?       — Типичная пятница.       — Сегодня вторник.       — Похуй мне.       В гостиной Вилле застаёт финал вчерашней пьянки: среди незнакомых тел на полу сопит Гас, трогательно уткнувшись носом в ковёр.       — Новая асана?       — Ода линолеуму. Он пытался доказать, что ещё молод, и осилит восьмой литр пива, — так же шёпотом, переступая чьи-то ноги, поясняет Микко. — Не смог. Природа взяла своё. Остальные приняли капитуляцию как данность.       — А Миже?       — Заключает перемирие с унитазом.       В ответ Вилле приглушённо смеётся таким звуком, словно где-то рассыпали табак.       Рассветное солнце робко заглядывает в кухню, крадётся по подоконнику, золотя пылинки в воздухе. Из глубины квартиры доносится сопение — стены тут совсем как картонные. Микко мерно помешивает ложкой в жестяной турке, и аромат зёрен побеждает запах вчерашнего дыма и пива.       Тишину нарушают шаркающие шаги. В проёме двери возникает Лемпи. Она приваливается плечом к косяку, словно не вполне уверена, что держит её на ногах, и растирает ладонями сонное лицо.       — Юска, милый, сколько времени? — тоскливо-нежно зовёт.       Брови Вилле в любопытстве изгибаются дугой. Он впервые видит её такой… спокойной. Но приторностью голоса та сахарит, видимо, даже по утру.       Интересно, как она, с её попсовым вкусом в музыке и любовью ко всему блестящему, умудрилась вписаться в их скособоченную вселенную? Ребята ведь не терпят фальши. Хотя, Лемпи и не старается вписаться намеренно. Она не пытается стать «своей». И не лезет с восторгами к Вилле — для него это особенно непривычно. Лемпи просто есть. Она воспринимает их как людей — странных, саркастичных, не всегда приятных — и, видимо, в этой непарадной реальности ей комфортно.       Неосознанная улыбка трогает губы. Он пропустил момент, когда граница совсем стёрлась. Вот Лемпи знакомится через старых знакомых на большой тусовке, а теперь у них совместные пятницы, которые плавно могли перетечь во вторники.       — Самое время для начала апокалипсиса, — Микко хмыкает и достаёт ещё одну кружку, — С сахаром?       — Пя-ять ложек, — на зевке тянет Лемпи.       — А задница не слипнется?       Удивившись новому голосу, она перестаёт жмуриться от солнца и открывает глаза.       — О. Давно тебя не было.       — Пить меньше надо. Может и заметила бы, что я с вами был всю ночь, — беззлобно ехидничает Вилле.       — Не пизди. До такого я не напиваюсь, — буркнув, девушка падает на стул.       — То есть лекция о превосходстве синт-попа над дум-металлом была на трезвую голову? — сдаёт с потрохами Юска.       — Смело, — Вилле отпивает из своей кружки, не сводя с неё глаз. Лемпи непривычен такой его взгляд не исподлобья. Не сквозь, а насквозь.       — Там всё по факту… — лениво отмахивается та, украдкой рассматривая неожиданного гостя.       Вилле… другой. В свитере крупной вязки, поношенных штанах, без массивных перстней на пальцах. Как и всегда в чёрном, но словно наиболее… уютный? Домашний? Без макияжа она видит его впервые.       — Не сомневаюсь, — он тонко улыбается. Лемпи такая Лемпи.       Легко и почти небрежно Вилле поддерживает разговор. Сначала о каком-то абсурдном фильме, который шёл по ночному ТВ, о долгой доставке пиццы — и похуй, что он жил буквально в лесу, — о том, как Гас храпит в одной тональности с холодильником. Он играет словами, ловит её растерянные ответы и превращает их в шутку. Бытовая, но остроумная, притягательная харизма. Лемпи добавляет ещё ложку сахара и молчит больше обычного. Смотрит на его плавный наклон головы, на то, как он оживлённо рассказывает историю про встречу с оленем.       — Так ты… иногда сбегаешь в лес? — наконец спрашивает она, когда пауза затягивается.       — Да. Чтобы не сбежать навсегда.       В восьмом часу следующей субботы компания заваливается в супермаркет, делегированная закупиться к вечерним посиделкам. Лемпи, что всегда легко вливалась в любое русло общения, и меняла его, как было удобно той, окончательно закрепилась к ним. За ней, постоянной переменной, приклеивался и новый парень. В этот раз Рикко не было.       — Правила простые, — генералом перед битвой объявляет Миже, хватая первую попавшуюся тележку с кривым колесом. — Пиво на мне, что покрепче — на Вилле. Закуски — Гаса.       — Ой, бля-я…       — Вы мне не доверяете?       — Боюсь, всё, что ты наберешь, мы не съедим даже во славу сатане, — хмыкает Вилле, засунув руки в карманы кожаных штанов.       — Не волнуйтесь, ваше алкогольное величество, я спасу вас от этого недоразумения!       — Так, всякая здоровая еда, — которую всё равно никто не тронет, — на Юске. Лемпи и её… э-э… — Миже кивает на парня, что сосредоточенно печатает в телефоне.       — Нанте, — тут же представляет она, хватая вторую тележку.       — Да, Лемпи и Нанте на добровольных началах помогают остальным. Гонка до пивного отдела начинается! Последний платит за всё!       Тележка с кривым колесом понеслась, пьяно виляя и тут же снося по пути пирамиду из банок с фасолью. Гас с рёвом кидается вдогонку.       — Они же взрослые люди? — Нанте смотрит им вслед с недоумением.       — Вопрос спорный, — вздыхает Линде, направляясь с продуктовой корзиной к овощам.       К тому, насколько любвеобильна Лемпи, можно привыкнуть. Очередной, — как полюбилось дразнить Вилле её парней, — «бойфрэ-э-энд» не похож на предыдущих. Нет, они все отличались, но этот… В отличие от оголтелого Рикко или самовлюблённого Ярмо, у этого нет размашисто-наглой харизмы. Нет и желания её демонстрировать. У Нанте короткостриженые тёмные волосы, пирсинг в бровях и забитые рукава. Он не имеет мускул и держится расслабленно, не выхолено. Глаза тёмные и умные. И, что самое странное для Вало, Нанте тихоня. Ну, прям совсем. Что могло объединить эту парочку — не догадывается никто. Мысленно перебирает варианты и Вилле, следя, как Лемпи принимается что-то доказывать своему парню. Шторм и сдержанный штиль. Может, интеллект? Но Лемпи, насколько Вилле знает, не страдает тягой к философским беседам. Деньги? Возможно. Парень выглядит небогато, но уверенно. Кожаная куртка без лейблов скорее осознанный минимализм, нежели бедность.       Нанте, кажется, даже готов принять её такой, какая она есть. Или ему просто плевать. И в этой догадке Вилле чувствует едкий вкус презрения. К вечной, отчаянной погоне ангела за чем и кем угодно, лишь бы не оставаться наедине с собственным нимбом. И к этому новому типу, который, вероятно, видит в ней не больше, чем удобный и весёлый фон для своей жизни.       «Из неё выжгут весь шум и свет. Оставят только удобную для него тишину. А она, дура, будет благодарна».       — Эй! — громко возмущается Лемпи, когда обтянутой юбкой задницы что-то касается.       — Ты когда-нибудь участвовала в гонках на выживание? — кричит с противоположного конца ряда Вилле. Она смотрит на подъехавшую тележку.       — В каких ещё…       Не дав договорить, Вилле хватает друга за плечи и толкает его вместе с ещё одной тележкой вперёд по длинному проходу. Колёса катятся со скрипом, но бодро.       — Ха, нихуёвый потенциал есть! — поддерживает Миже, — Гас, дуй сюда!       Лемпи смеётся, залезая в тележку, хватается руками за сетку. Пока Гас дожидается их горе-басиста, залезающего внутрь, Вилле, засучив рукава свитера, хватается за поручень тележки с хохочущей девчонкой и громко объявляет:       — Ставлю на то, что до отдела с алкоголем я доберусь раньше!       — Да у меня шаг быстрее!       — Кончаешь ты тоже быстрее, Миже!       Вслед за ними понеслись и соперники.       — Левее, левее! Осторожно, сметана! — кричит ангел, когда Вилле в темпе виляет, чудом не задев холодильник.       — Я мастер экстремального вождения, my darling! Расслабься!       Юске, наблюдающий за соревнованием с огурцом в руках, бормочет:       — Получается, я тут единственный взрослый.       Своим молчанием поддерживает его мысли Линде.       — Лемпи, это… не слишком ли? — кричит вдогонку Нанте, когда тележка с визжащей девушкой проносится мимо.       — Слишком весело! Присоединяйся!       Но тот брезгливо поднимает брови и поджимает рот, демонстративно отстраняясь от этого балагана.       Пачку чипсов с полки ловко хватают бледные пальцы и закидывают в тележку к Лемпи.       — Я первый! Платишь за пиво, Миже!       — Говорила мне мама не водиться с нечистью… — бормочет парень, пока с неподдельным шоком на лице к нему подлетает охранник. Гонка всё-таки не проходит бесследно.       Тележка позвякивает стеклом бутылок. Лемпи приходится поджать ноги, закинув их на ящик с бельгийским элем, чтобы тому хватило места. Они успели вовремя завернуть за угол, не попавшись охране. Глаза Лемпи блестят так искренне, что Вилле, хоть и дышит тяжело, запыхавшись от гонок, но не может перестать улыбаться.       — Куда столько? — патетично обнимая бутылку егермейстера, девушка неверующе смотрит на второй ящик с пивом, что Вилле ставит подле её ног.       — Ты нас плохо знаешь, ангел.       — У нас будет что-нибудь кроме алкоголя?       — Гас разбирается с чипсами.       — И всё?       — А что ещё нужно для сбалансированного ужина? — он задумчиво чешет подбородок. — Я, вообще, редко ем.       — Я вижу, — хмыкает девушка, медленно жрёт взглядом от острых плеч под свитером, вниз, к узким бёдрам в этих чертовски облегающих кожаных штанах.       Вылизанных парней в обтягивающих джинсах Лемпи не любит. Но Вилле Вало, кажется, станет исключением. Задница у того отменная.       — Питаешься сигаретами и егерем? — всё же отводит взгляд на внезапно ставшую интересной этикетку на бутылке.       — И кофе, — беззаботно пожимает он плечами, уже мысленно перебирая карманы в поисках пачки. Пора закругляться с покупками — курить хочется пиздецки.       — А просраться не боишься?       — Не, я ж сигареты запиваю не только кофе, — он наклоняется к ней, понижая голос до конспиративного шёпота. От него пахнет плотным табаком и чем-то холодно-резким. — Но и солнечной энергией.       — Мы живём в Хельсинки, гений. Здесь солнце выглядывает только в дни, отмеченные в священном календаре.       — Ну так я и святым духом питаюсь, — доверительно шепчет тот и, разогнувшись, толкает тележку в сторону выхода.       Увидев возле касс Нанте, Лемпи легко выпрыгивает из тележки и вешается ему на плечо. Тот лишь хмыкает, но не отстраняется, помогая Вилле выгружать на ленту бутылки с глухим перезвоном.       Цветастая обёртка радостно зашелестела в девичьих пальцах.       — Опять химия? — буркает Нанте, — Растолстеешь.       «Стан-н-дарт» — припечатывает в сознании Лемпи. Она поджимает губы, но натягивает улыбку.       — Чем же ещё заполнять пустоту пустышке?       От Нанте услышать подобное привычно. Но от Вало, с которым только что было так… по-человечески, — режет. Обидно. Шоколадный батончик неуверенно застревает в руках.       И тут Вилле, не меняя выражения лица, протягивает руку, берёт с ближайшей полки точно такой же батончик и бросает его на ленту, к пиву.       — Для научного сравнения, — серьёзно уверяет тот.       Она на секунду застывает, всматриваясь в его профиль. А затем робко кладёт свой батончик на ленту. Рядом с его. Вилле подмигивает ей в отражении кассового монитора. Расплачивается крупной купюрой, отпускает кассирше шутливый комплимент и ловко завязывает узел на одном из пакетов.       Если бы Вилле спросили о том, когда у него всё пошло не так, он бы ответил, что с рождения.       Если бы Лемпи спросили о том, когда у неё всё пошло не так, она бы ответила, что с рождения.       Они оба задаются вопросом, когда у них всё пошло не так. Одним из вариантов ответа смело может являться тот момент, когда Лемпи узнаёт о том, что и так никто не скрывал.       Поедая кусок пиццы, девушка вышивает крестиком нежный цветок на джинсовке. Игла ловко мелькает в её пальцах, нитка ложится ровными стежками. Лемпи проста: жжённый блонд, Бритни Спирс, розовый блеск и все сопутствующие атрибуты к ней всегда приклеены жвачкой. Её вселенная вращается вокруг дешёвого пива, громких тусовок и Нанте. В понимании Вилле, вышивание крестиком не вписывается в эту картину. Нет, формально вписывается — это же «девчачье» дело. Но та сосредоточенность, с которой она это делает, та точность движений, это почти медитативное спокойствие на её обычно оживлённом лице говорит о какой-то другой глубине. О навыке, требующем терпения, которого, по его мнению, у неё быть не может.       Возможно, Вилле ищет то, чего на самом деле нет. Он и вправду стал внимательнее к ней. Сейчас, когда рядом нет Нанте, — тот по обычаю предпочёл общению в компании уют одинокой квартиры, — Вилле не стесняется возможного косого взгляда от её парня.       Всё из-за этих ёбанных точек. Двух маленьких, едва заметных точек на её мочке уха. Чуть выше изящной серёжки из розового золота. Лемпи не раз высказывалась с презрением: «Пирсинг? Фу, безвкусица какая. Тем более на мужиках. Ты чё, из этих что ли?». Но эти ёбанные две точки. Два крошечных, заросших, но всё ещё различимых прокола. Следы от чего-то, что было, а теперь нет. От какого-то другого выбора, другого вкуса, другой Лемпи. Они молчаливое опровержение всего, что она так громко декларировала.       И Вилле чувствует себя почти что сумасшедшим, потому что эта микроскопическая деталь занимает его мысли больше, чем надо. В разговоре его взгляд соскальзывает к её уху вновь и вновь, ища эти точки снова, проверяя, не привиделись ли они.       На радио сменяется трек.       — Блять, — стонет Вилле, зарываясь лицом в диванную подушку. — Если я услышу это «Join me» хотя бы ещё один раз, я сам in death.       — Выключи, — безжизненно вторит Миже.       Мелодию разрывает сдавленный вскрик. Капля алой крови проступает на подушечке пальца Лемпи. Она нечаянно укололась и теперь на рефлексе держит палец у губ.       Этот голос, полный сладкой муки, заставляет её замереть. Звучит так странно по родному, словно принадлежит давнему знакомому.       — А мне нравится, — отстранённо пожимает плечами та. — Романтично.       Огонёк сигареты игриво отражается в глазах Вилле. Перевернувшись на бок, он подпирает щёку кулаком и довольно улыбается.       — Романтично? Как по мне, текст для маленьких девочек, что любят посопливить.       — Ага, — подыгрывает тому Миже, — Да я бы убил того идиота, который это написал. Бездарно же, ну.       Его слова Лемпи знакомы. Резкие и обесценивающие. Будто здесь, на цветастом ковре, резко оказался Нанте. Сморгнув его облик, она фыркает. Следуя собственному имиджу, Лемпи стоило бы согласиться с ними. Перевести тему на идола поп-музыки. Истинное «я» слишком уж сильно затрепыхалось, выбиваясь из-под рёбер. Лемпи молчит и это уже удивительно. Вилле решает закинуть ещё немного угля к солнцу.       — Любовь сильнее смерти, ха. Какая избитая, потёртая банальность.       Витиеватый дым плывёт меж его слов к потолку, к её сердцу.       Ярмо, холодно отворачивающийся к стене после ссоры. Рикко, снисходительно объясняющий, что её мечты о большой любви — инфантильная глупость. Нанте, вручающий ей дорогую коробку вместо простого «прости» или «люблю».       Никто и никогда не смотрел на неё так, словно готов был последовать за ней в преисподнюю. Никто не писал о ней стихов, полных отчаяния и преданности. Её никогда не любили так безрассудно, как, должно быть, любил кого-то автор этой песни.       — Твой мозг - избитая и потёртая банальность. А это настоящее искусство.       Брошенный осколок льда от Лемпи непривычен. Белое лицо её чистым полотном застывает. И лишь по глазам он видит, как внутри неё сгорает солнце.       — Вилле, слышал? Наша музыка искусство! — одобрительно загудел Миже, шикая крышкой пива.       — Моя музыка искусство, — поправляет Вилле смеясь, на что остальные дружно закатывают глаза.       Её смех резко режет воздух и так же резко обрывается.       — А? В каком смысле?       — В прямом. «Join Me», HIM. Это же мы.       Лемпи медленно переводит взгляд с окровавленного пальца на его лицо. Видя дурную самоуверенность на том, она рассматривает других: веселье Миже, привычная отстранённость Линде и снова замыкающий композицию испытывающий взгляд. Никто из них опровергать слов Вилле не спешит. Скептически приподнятая бровь Юске так и говорит: «ну наконец-то дошло».       Но не дошло. Совсем.       — Ты удивлена? — интересуется Вилле, изучая её потерянное выражение лица.       — Я… я не знаю, кто такие HIM, — её голос звучит почти невинно, — Я в ахуе с того, что ваши треки крутят по радио.       Гас, который с неожиданной сноровкой ловил ртом читос, запущенный плевком Миже. Застенчивый Лили, которого Лемпи, как ни старалась, не могла представить на сцене. Каким-то боком затесавшийся в их компашку Юске — его девушка считает вообще слишком адекватным для их компании. И, прости господи, сам Вилле. Последний, пожалуй, единственный хоть как-то соответствует её смутным представлениям о музыканте. Нет, Лемпи понимает, что рок и метал бывают разными, что идолы с обложек в жизни могут оказаться кем угодно. Но вот кто-кто, а исполнители такой песни развалиться вот так на потрёпанном ковре в дымной комнате не могут. Они пьют пиво, громко спорят из-за приставки и вытирают жирные от пиццы пальцы о джинсы.       Звёзды не горят в недосягаемом небе. Они искрят и дымят окурками в пепельнице.       — Вы меня наёбываете.       — Ангел, — Миже плюхается на диван и ставит жестяную банку на пол. — Мы же постоянно пиздели о репах, студии, концертах. Ты что, думала, мы в домино играем?       — Я думала… — голос срывается. Она хмурится. — Я думала, ну есть группа… какая-то. Не… чтоб такая.       «Чтоб такая» сладко расплывается в воздухе признанием. Она смотрит на Вилле, на эту самоуверенную ухмылку, и внутри всё закручивается в язву. Нужно срочно спустить его с небес на землю, а лучше и в ад вовсе. Сказать нечто колкое, не дать подловить её.       У Вилле Вало совершенно идиотский смех. Глубокий, с чувственными низами, но идиотский. У Лемпи от него бегут мурашки страха. Его смех звучит разоблачительно. Так, словно он смеётся над всей её этой маской, видит чёрную душу насквозь. Он неспешно садится и, уперевшись локтями в колени, хищно растягивает губы.       — Join me in death…       Точно. Этот голос Лемпи уже слышала на радио, у подруги на рингтоне и, оказывается, совсем близко. Голый голос без прикрас, чуть сдавленный от того, что парень сидит.       Солнце из окна бьёт прямо ему в голову, выжигая из тёмных волос медные искры и создавая вокруг силуэта дрожащее свечение — гало. Вилле похож на ангела, напевающего колыбельную концу света. Мурашки бегут по её рукам, спине, затылку. Лемпи сидит на цветастом ковре, бессильно сжимая в руках джинсовку с вышитым цветком. Его длинные пальцы с тлеющей сигаретой безвольно лежат на колене, пока он допевает последние строки. Пепел сыпется прямо к её ногам. Голос стихает внезапно.       — Вот такая, — тепло смеётся тот.       — Я думала, вы не всерьёз… — не найдя, что можно ещё сказать, Лемпи просто рассматривает гало над его головой. Внутри содрогается трепет.       — Не всерьёз? — переспрашивает Вилле, — А что, по-твоему, мы делаем всерьёз?       — Ну… — Лемпи ощущает, как жар поднимается к щекам. — Бухаете. Шутите. Существуете.       — И сочиняем музыку для маленьких девочек, что любят посопливить, — безжалостно заканчивает он её мысль. — Как-то так?       — Да вы посмотрите на него! — Миже, наконец, не выдерживает и взмахивает яростно рукой, от чего пиво летит брызгами. — Его адское величество обиделось! Вилле, да по тебе, вообще-то, сотни девчонок тащатся! Целые фан-клубы! Ангел просто… не в теме металла.       Это она-то не в теме?! Подумаешь, не узнала HIM. Ну да, слышала про них где-то, но откуда ей было знать, как они выглядят? И вообще она не обязана знать всех стрельнувших звёзд. Словом, очень хочется воспротивиться, но Лемпи вовремя прикусывает щёку изнутри. Эта Лемпи не слушает даже лёгкий рок, презирает крашенных парней и любой цвет, что темнее розового.       А потом к ней приходит осознание.       — Я что… только что защищала вашу песню от вас самих же?       После заминки первым не справляется от кроткого смешка Линде, а после и вовсе всю комнату заполняет неудержимый ржач.       — Похоже на то!       — Вот и нахуя было прикидываться?! — солнце горит и искры сыпятся в голос.       — Чтобы посмотреть, что ты скажешь, — довольно тянет Вилле, не отводя глаз. В его тоне нет угрызений совести.       — Скажу, что это хуйня ебанная. Соврала, что понравилось только для того, чтобы вас побесить! — натянуто отмахивается Лемпи, но укрыться от смеха не получается.       — Искусство… — не слушает её тот, возведя глаза к потолку.       — Хуйня, говорю!       — Искусство, значит…       — Ты вообще слышишь меня?!       Гало вокруг его головы растворяется, сливаясь с обычным комнатным светом.       — Спасибо за защиту искусства. Даже если оно хуйня ебанная.