И имя ему — Ковьелло

— Это обрыв передо мной, Зандик? Ковьелло задаёт вопрос сразу в лоб, не меняясь ни в лице, ни в голосе. В его тонах — лишь вселенская печаль, образовавшаяся за то время, пока Дотторе вёз его на холодном воздухе. — Обрыв, — спокойно подтверждает Дотторе и останавливается. — Боишься, что я тебя сброшу вниз? — Нет. Просто стало интересно. Он замолкает. Доктор тоже молчит. Он смотрит вперёд, на открывшуюся картину с этой обзорной точки. Ковьелло только вдыхает чистый зимний воздух и думает. Если он окончательно ослепнет, то будет ли он видеть сны? Нет, не об этом сейчас нужно думать. Он снова прислушивается к стуку сердца. — Знаешь, — мягко начинает Ковьелло. — Я должен злиться на тебя сейчас. Я злился в начале, но сейчас этого нет. — Я рад это слышать, — коротко делится мыслью Зандик. — После перерождения от Отца я вообще мало что чувствовал и принимал к сердцу. Даже забавно, что когда влюбляешься, то невольно меняешься, хочешь этого или нет. Зандик молчит, слушая Ковьелло. А тот продолжает, и голос его становится нежнее с каждым словом: — Наверное, это и называется истерикой. Прости, что хотел тебя убить сегодня. — Ты хотел меня убить? — Хотел, — кивает Ковьелло, даже не пытаясь взглянуть на Зандика. — Но не смог. Впервые в жизни я не мог убить кого-то. Это странно. — Почему ты считаешь это странным, Ковьелло? На твоём месте я бы тоже предпочёл себя убить. — Не говори так, Зандик, — мягко просит Ковьелло. — Раньше я просто принимал данные как факт. Если бы мы не были близки и ты провёл этот опыт надо мной, вряд ли я мог бы разозлиться на тебя. Я бы счёл это как очередную данность и всё. Да, ты обманул, да, ты поступил так, я это как плохой поступок мог и не определить. И что бы вообще это изменило? Я думаю, что ничего. По крайней мере, раньше у меня было такое мышление. — Что же поменялось сейчас? — ладони Зандика сильнее сжимаются на рукоятках на задней конструкции кресла. — Сейчас я просто чувствую. Необычно снова становиться человечным. Не в полной мере, но… по крайней мере, я могу определить твой поступок по отношению ко мне плохим. Мне было обидно, что ты так поступил со мной. Мне было тоскливо, что ты просто хотел поиграться на моих чувствах. — Я не хотел играть на чувствах, — начинает Зандик каким-то надломленным голосом. — Но ты сделал это, — замечает Ковьелло. — Я не хотел, — напоминает Зандик. — Как и ты не хотел говорить мне в лицо, что не хочешь иметь ничего общего с сегментами. Ты ведь не знал. И я не знал, что у тебя есть чувства ко мне. — Учёные все такие бесчувственные? — интересуется Ковьелло. — Ты у нас прямо эмоциональный, Десятый. Так и горишь весь, — саркастически язвит Зандик, сжимая пальцы сильнее. Ковьелло впервые за долгое время коротко улыбается: — Туше. Тогда зачем ты провёл этот эксперимент? — Я не могу жить без процессов, Ковьелло. Я не могу просто взять, спросить и принять это как факт. Я не такой, как ты. Мне нужно убедиться, нужно узнать самому. Узнать так, как я привык это делать. Это ведь элементарно. Зандик и правда не чувствовал стыда за то, что совершил. Результаты были совершенно чисты в своей открытой красоте. — Но зачем ты всё равно спрашивал? — Потому что я хотел убедиться. — И убедился? — Да, но мне было этого недостаточно. Твоё признание сорок пятому было для меня открытием, но я чувствовал неприятный укол под ребром, ведь ты сказал это ему, а не мне. — Я думал, что ты просто из-за работы устаёшь, поэтому вечно странный и необычный. Но я всё равно был готов принять тебя любым, Зандик. — Я могу поверить в это только сейчас. После того как убедился, что ты и правда теряешь зрение из-за феномена любви. Зандик перестаёт держать ручки коляски. Он встаёт рядом с Ковьелло. Влюблённый не видит, как Зандик осторожно заглядывает в его безмятежное лицо. — О чём ты сейчас думаешь? — осторожно интересуется он. Ковьелло не сразу отвечает, но всё же делится мыслью из головы: — О том, что любовь работает необычно гадко и странно. Я был в себе разочарован из-за того, что после правды мои чувства к тебе не угасли. — А сейчас? — на одном дыхании спрашивает Зандик. — Сейчас ты разочарован? Ковьелло мягко, нежно улыбается, как и когда-то: — Нет. Сейчас нет. Я всё равно нахожу твой поступок странным, Зандик, но хотя бы теперь я понимаю причину и могу принять правду. И всё же, я уточню: почему тебе так важно знать, что тебя любят? Зандик какое-то время молчит. Ковьелло не давит, позволяя тишине осесть между ними. — В твоей жизни хоть была любовь, Ковьелло. И я не про отношения. Ты говоришь про своего Отца и про Его безусловную любовь. Ты знаешь, каково это, когда тебя любят. А теперь представь… Его голос на секунду дрогнул. Ковьелло слегка повернул голову в сторону его голоса и поднял на него мутный, слишком светлый взгляд. — Однажды ты находишь человека, который так же, как и ты не может влиться в общество и в какой-то степени вы даже похожи. Ты посчитаешь этого человека близким, частью своей семьи и даже станешь относиться теплее, чем к остальным. Когда как на самом деле для этого человека ты был лишь пугающим и дискомфортным. Он отделяется от тебя и самостоятельно, в отличие от тебя, вливается в общество. — Звучит тоскливо, Зандик. Я бы не хотел себе это представлять. — А мне представлять и не нужно. Он замолкает. Ковьелло тоже молчит. А после тянет к нему руку, касается пальцами краёв его пальто поверх халата, привлекая внимания Зандика к себе. Он издаёт короткое «хм?» и позволяет Ковьелло завлечь себя. Влюблённый мягко касается его ладони и берёт за руку, смыкая свою тёплую ладонь в его холодной. — Это ведь ты рассказывал про Коломбину? — нежным, тихим голосом спрашивает Ковьелло. Зандик сначала кивает. А потом уже отвечает вслух: — Да, речь была о ней, — пауза, — откуда ты её знаешь? Разве вы общались? — Немного болтали, когда я только прибыл в Фатуи. Мне жаль, что так произошло. Зандик смотрит в безмятежное лицо Ковьелло, и на сердце разливается приток крови горячее обычного. Он слегка опускается, наклоняется ближе, чтобы их лица находились на одном уровне. Ковьелло улыбается уголком губы, когда чувствует на своих бордовых его горячее дыхание. — Я скучал по этому ощущению, — тихо признаётся Ковьелло. — Ты ведь позволишь спросить тебя ещё раз? В последний раз. — Ну конечно. Зандик нервно улыбается уголком губы. — Ты всё ещё любишь меня, Ковьелло? Зандик не сразу понимает, каким взглядом на него сейчас смотрит Ковьелло. Взглядом, в котором мир не погас, а необратимо медленно растворился. Не было градаций серого, не было чужих очертаний. Тени окончательно сдвинулись за края и последним ушло ощущение света, в котором Ковьелло больше не видел знакомого мутного пятна. — Я люблю тебя, Зандик. Он разрывает расстояние в несколько дюймов и накрывает бордовые губы своими бледными в коротком, мягком сплетении. А когда осторожно отрывается, спрашивает: — Ты ведь останешься? Ковьелло слабо улыбается. И отвечает только спустя трёхсекундную паузу: — Нет. Прости, Зандик, но я не могу остаться. — Почему? — и в этом «почему» вложено больше человеческого, чем когда-либо Доктор задавался вопросами. — Имя у твоей судьбы. Тебе следует для начала дойти до конца своей судьбы. — И мы встретимся в конце? — Может быть, — Ковьелло коснулся на прощание его губ в последнем нежном поцелуе. — Ты уйдёшь прямо сейчас? — Зандик выдыхает ему прямо в губы. — Нет. После того, как ты вернёшься назад в лабораторию. Отец будет не в восторге увидеть сейчас тебя рядом со мной в таких обстоятельствах. Зандик впервые не задаёт вопросов. Его учёный мозг, должно быть, перегружен всеми возможными теориями и вопросами, но всё же сегодня — нет. Когда Зандик уходит, то он не оборачивается на Ковьелло. Ковьелло знает это и сам смотрит вслед Зандику, пусть и не видит его. Но всё же улыбается на секунду той мысли, что, возможно, однажды они ещё встретятся.