Каникулы в Агарисе

Мэллит красивая девочка. Она носит воздушные светлые платья и вплетает разноцветные ленты в свою длинную рыжую косу. Она улыбается смущенно, но светло, когда держит Альдо за руку. Альдо кивает ей, целует в лоб, почему-то всегда только в лоб, никогда не в щёчку и не в губы. А Робер говорил, что они встречаются, что они пара. «Странно это всё», – сразу решил Ричард Окделл. Он приехал в Агарис на каникулы, потому что приступы надорской болезни повторялись каждый месяц и их семейный доктор сказал, что без тёплого и влажного морского воздуха полного выздоровления даже грудой лекарств не добиться. Денег на то, чтобы Дик мог себе позволить поездку как полноценный отпуск, у Окделлов не было, но после смерти отца в Агарис переехал его коллега и друг, Робер Эпинэ, который по просьбе Мирабеллы и в память о старой дружбе с Эгмонтом согласился принять Дика у себя. Ричард запомнил Робера высоким и мужественным молодым человеком, гостившим у них в Надоре, когда у отца ещё не прогорел бизнес. С тех времён Робер почти не изменился, только в уголках глаз залегли морщинки – и сами глаза стали грустнее. Дик так и не смог вызнать, почему, и оставил попытки. Робер разговорчивым парнем не был. Да и вообще парнем не был – ему стукнуло тридцать шесть. «И чего он с нами возится?» – спрашивал себя Ричард.      В большом частном доме на двух хозяев с одной общей просторной кухней помимо Робера жила ещё Матильда – аристократка из обнищавшего рода Раканов, с сиротой-внуком. Получалось так, что Робер практически усыновил мальчишку. Альдо без стука заваливался в любую из комнат на роберовой половине дома, включая спальню. Распахивал со смехом двери, беспардонно плюхался на расстеленную постель прямо в грязной уличной одежде (Робер хмурился и обещал надрать Альдо зад, но тот только корчил рожи и показывал язык в ответ). Альдо, как и самому Ричарду, было семнадцать, но он всё равно таскался за Робером, как хвостик. Или Робер за ним – кто их разберёт. И Мэллит ещё эта. Нет, Мэллит милая, красивая, чудесная и добрая… Прекрасная девочка эта Мэллит. Его собственным младшим сёстрам такими не быть никогда, они все шебутные и проказницы. Ричард не может представить, чтобы Айрис спокойно сидела и гладила своими тоненькими пальчиками чужую руку, молча, не требуя ничего взамен, кроме поцелуев в лоб. Холодных каких-то поцелуев, ненастоящих. Интересно, какими были бы поцелуи Альдо, если бы он на самом деле был влюблён? Кошке понятно, в Мэллит Альдо не влюблён. Он с ней из вежливости или жалости. Дику тоже было жаль девчонку – она совсем одна в Агарисе, родители из общины гоганов отправили её учиться, потому что на удачное замужество не рассчитывали, Мэллит – вот чудная! – считала себя дурнушкой по их гоганским меркам, и родители так же считали, значит, её никто не возьмёт даже с приданым, значит, пусть выживает сама, пусть едет в город учиться. Видимо, Альдо решил, что должен помочь девочке. Альдо добрый, Альдо щедрый, Альдо продаст последнюю рубашку ради друзей, это Ричард уже успел понять.  Как бы целовался этот Альдо? Закрывал бы глаза, плавно взмахнув своими длинными ресницами? Или пристально смотрел до самого момента соприкосновения губ, отслеживая, сузятся или расширятся зрачки напротив? Толкнулся бы языком сам первым? Или только ласкал, мокро и легко, губы своими губами? Ричард себя не обманывал ни секунды: он влюбился в Альдо с первого взгляда, с первого сказанного слова. Это слово было «прости», брошенное Роберу на платформе вокзала. «Прости, Робер, я опоздал! Долго ждали?» И только потом ему, Ричарду: «Привет, меня Альдо зовут». «Дик. Ой, Ричард Окделл, но для друзей – просто Дик», – Ричард себя ненавидел за неловкость. «Будем с тобой друзьями, Дик!» – засмеялся Альдо. Сердце билось о рёбра, как безумное. Но Ричард себя безумным не чувствовал. Он как будто впервые в жизни был на своём месте, впервые в жизни чувствовал смысл и свои истинные желания, а не всю эту чушь про долг, правила и честь Окделлов. Подумаешь, влюбился в мальчика. Ричард учился в Лаик среди мальчиков и было даже странно, что ему никто не нравился. Ни задира Колиньяр, который, будь у Ричарда косички, непременно за них бы дёргал. Ни красавчик Валентин Придд, по которому безответно сох его лучший друг Арно Савиньяк. Ни южане, смуглые и высокие, все, как один, держащиеся обособленно, – Берто, Паоло и Бласко.  А вот Альдо – Альдо сразу запал в сердце. Ещё до того, как Ричард узнал, какой он добрый и весёлый. И непосредственный, и дурашливый, и тёплый, если случайно коснуться его плеча. Пока Робер был на работе, они с Альдо проводили дни напролёт вдвоём. Альдо ему улыбался, называл другом (через день-то после знакомства!), придерживал за локоть, когда они ходили по шумному рынку. Тащил с трудом продиравшего ранним утром глаза купаться в тёплое и солёное море. «После полудня будет нельзя, Дик, ты, северянин, сгоришь ко всем кошкам! Вставай немедленно!» – командовал Альдо, ероша ему волосы на макушке. В груди от этого разливалось невероятное тепло и Дик был готов на что угодно – даже вставать в несусветную рань на рассвете. Только, к сожалению, он Альдо не нравился. Альдо не тянулся за его прикосновениями, как делал это сам Ричард. Альдо не касался его как бы случайно, не смотрел ему в глаза, не обнимал за талию при встрече или на прощание. Альдо весело болтал о всякой ерунде, задавал вопросы про снег и зимы в Надоре (Ричарду не верилось, что можно прожить всю жизнь и ни разу не видеть снега!) и оставшуюся там семью, советовал новинки кино и скидывал смешные видео с кабанятами в Талиграм, но ничего больше. Потом Робер сказал, что Альдо встречается с Мэллит – и она иногда стала с ними гулять тоже. Ричард в ужасе ждал, как будет сходить от ревности с ума и ловить каждый взгляд Альдо, обращённый к Мэллит, каждое его ласковое прикосновение, каждую особенную улыбку, каждый жест, которого он, Дик, безумно жаждал, но был лишён, а вот рыжая хорошенькая девчонка бы получила. Но этого не случилось. Поцелуи в лоб и касания рук, было только это. Мэллит называла Альдо любимым, Альдо звал Мэллит по имени. Ричард ничего уже не понимал – пока не начал смотреть иначе. Наступили долгие эсператистские праздники – и Робер стал проводить больше времени дома, гулять в их компании не только по вечерам, ходить с ними на пляж и в парк. И тут Ричард всё понял. Все прикосновения, о которых он мечтал, доставались – нет, не Мэллит, к которой он ревновал. Они доставались Роберу. Осознать это было, как броситься в прорубь с ледяной водой на Зимний Излом. «Он же влюблён в тебя, как кошка влюблён», – ошарашенно думал Ричард, глядя на Робера. Влюблён так же, а может, и больше, чем сам Ричард в Альдо. Это Робера Альдо провожал долгими задумчивыми взглядами, это над его плоскими армейскими шутками заливисто смеялся, его постоянно обнимал или трогал за плечо. Во время ужинов в кафе Альдо молнией бросался к барной стойке и просил сахарозаменитель для его шадди, потому что Робер не любил сахара. Первый кусочек своего блюда Альдо всегда предлагал Роберу, а если тому нравилось, мог отдать и всё блюдо, соврав, что не голоден. «Ещё с вилочки друг друга покормите», – зло и грустно думал Ричард, смотря на них. И не удивился бы, если бы это на самом деле произошло. Робер фыркал, как лошадь, в усы и принимал всю заботу своего младшего… друга? Товарища? Воспитанника? Брата? Кем они были друг другу? Как же Альдо угораздило? И как же его самого угораздило? *** Всё хорошее – как и всё плохое – когда-нибудь кончается. Их время вышло, каникулы подошли к концу, и Ричарду нужно было уезжать домой. Когда он затаскивал свой багаж в вагон, закидывал сумки на верхнюю полку и высовывался в окно купе, его сердце было разбито. Он уезжал, а на перроне оставались Альдо, Робер и Мэллит. Они махали руками, кричали, что будут скучать, желали хорошей дороги и звали в гости через год. Робер обнимал Альдо за плечи, а Альдо жался к нему всем телом. Мэллит стояла рядом и улыбалась. Поезд тронулся и набирал ход, колёса звонко стучали по рельсам.