Прощай, Мить

      Дверь в камеру открылась без стука. Не было в этом привычного для тюремной жизни ритуала — лязг ключа, скрежет засова, предупреждающий оклик. Просто распахнулась, пропуская в сырое, пахнущее плесенью, известью и холодным кирпичом пространство узкую фигуру в длинной шинели. Свет из коридора упал на каменный пол, высветил на мгновение пыль, летающую в неподвижном воздухе, и лег на лицо человека, сидевшего на табурете у стены. Федор Иванович не пошевелился. Он сидел, откинувшись спиной к шершавой поверхности, руки лежали на коленях, пальцы были сплетены. На нем была гимнастерка без знаков различия, но, меж тем, аккуратно застегнутая на все пуговицы. Он смотрел прямо на дверной проем, его голубые, цвета зимнего неба глаза, были спокойны. Он узнал вошедшего еще до того, как тот сделал шаг из тени в полосу света.       — Надо же, сам Дмитрий Андреевич собственной персоной? — произнес нарочито пафосно Эйхманис. Голос у него был низкий, немного хрипловатый, лишенный сейчас какой бы то ни было радостной интонации. — Ей богу, ждал. Всё думал, когда же окажешь почет. Сам же говорил — не в твоих это правилах прятаться за спинами. Дмитрий Андреевич вошел, притворил за собой дверь. Заклинивший замок щелкнул один раз, гулко и окончательно. Он снял фуражку, провел рукой по темным, гладко зачесанным волосам. Его собственные глаза, почти прозрачные от горечи, скользнули по камере, и медленно остановились на лице Эйхманиса.       — Протокол, товарищ Эйхманис, — сказал он ровно. — Есть протокол. Проверка личности осужденного перед исполнением. Подпись ответственного лица.       — Ответственное лицо, — Эйхманис усмехнулся одним уголком рта. — А что, звучит. А я-то думал, пришел товарищ. Старый друг. Митя. Это имя, сказанное в стенах этой камеры, повисло в воздухе чем-то острым и неприличным. Арсентьев не дрогнул.       — Товарищ Эйхманис, — поправил он без повышения тона. — Для тебя — полковник Арсентьев.       — Ой, полно, — махнул рукой Федор Иванович, и на миг в его движении мелькнула та самая, уже почти забытая фамильярность, та самая опасная близость, которая когда-то позволяла ему вполголоса, в душной комнате после выпивки, говорить «Митенька», проводя пальцами по его безупречному, начищенному ремню. — Кого ты тут пытаешься удивить? Начальство свое? Здесь я один. Впрочем, скоро и меня не будет. Так что давай без этой свистопляски. Садись. Стоишь, как на посту. Арсентьев не сел. Он достал из кармана шинели пачку «Казбека», потряс ее, вытащил две папиросы, одну зажал в зубах, другую протянул через всю камеру. Эйхманис медленно поднялся, подошел. Пальцы их коснулись на мгновение. Руки у Арсентьева были холодные, сухие. У Эйхманиса — теплые, с мозолями на ладонях. Он взял папиросу, наклонился к зажигалке, которую полковник щелкнул одной рукой. Пламя осветило на секунду оба лица, подчеркнув морщины у глаз, жесткую линию рта Арсентьева и тяжелый, спокойный взгляд Эйхманиса. Они закурили одновременно, отступив каждый на шаг, создав между собой пространство, наполненное сизым, едким дымом.       — Я читал материалы твоего дела, — начал Арсентьев, выпуская струйку дыма в сторону зарешеченного, грязного окна под потолком. — Формально — вредительство. Превышение полномочий. Излишняя… жестокость к контингенту. Чушь собачья.       — Да? — Эйхманис присел на край табурета, положил локти на колени. Папироса слишком уж неприлично принялась торчать у него из угла рта. — А по-твоему, за что?       — По-моему? — Арсентьев резко обернулся к нему. Его голос оставался тихим, но в нем в одно мгновение зазвенела сталь. — Ты начал считать себя хозяином на своем острове. Ты перестал чувствовать, откуда ветер дует. Ты думал, что Соловки — это твое личное поместье, а люди в телогрейках — твоя крепостная челядь. Ты зазнался, Федь. Зазнался и оброс связями, которые тебе казались надежными. И перестал смотреть наверх. Вверх, откуда спускается линия.       — Линия, — Эйхманис кивнул, словно соглашаясь. — Всегда она у тебя на уме. Линия партии. Генеральная линия. А где на этой линии место для…всего остального, Митя? Для простых человеческих вещей?       — Их нет, — отрезал Арсентьев. — Их не было и не будет. Ты это знал. Я тебе говорил. Не раз.       — Говорил, — усмехнулся Эйхманис. — Вспоминаю. Говорил, лежа на моей койке в бараке начальствующего состава, когда за окном выли соловецкие ветра. Ты тогда говорил о преданности, о долге. А руки у тебя дрожали. От страсти или от холода — хрен поймешь. Арсентьев резко дернул головой, будто от пощечины. Пепел с его папиросы медленно осыпался на пол.       — Заткнись.       — Чего? — Эйхманис поднял на него глаза. В них не было ни страха, ни покорности. Была лишь усталая, почти клиническая ясность и едкая, глумливая нежность. — Правда глаза колет? Неудобно вспоминать? Что полковник НКВД, железный Дмитрий Арсентьев, позволил себе быть слабым? Быть просто человеком, который ночью на моей кровати так сильно умолял согреть?       — Ты ненормальный, Федь, — прошипел Арсентьев. Он сделал шаг вперед, шинель почти касалась коленей Эйхманиса. — Ненормальный и глупый. Ты все переврал. Все испохабил. Это была… слабость. Минутная слабость. А ты возвел ее в абсолют. Ты думал, это что-то значит? Что это дает тебе какую-то индульгенцию?       — Нет, — Эйхманис покачал головой. Он говорил уже без усмешки, тихо и четко. — Индульгенцию мне дает только твой наган, Митя. Или наган твоего палача. А тогда… тогда я думал, что нам обоим было приятно… И тебе тоже, — мужчина усмехнулся. — Ты же даже мое имя так ласково повторял… Помнишь? Поняв, что ответа не будет, Федя посмотрел на папиросу, докурил ее до самого фильтра, а затем раздавил о подошву сапога и поднялся, чтобы быть с Арсентьевым на одном уровне.       — Так зачем пришел? Подпись поставить можно было, не входя. Удостовериться, что не сбежал? Так здесь я, куда ж я денусь. Посмотреть в глаза? Смотри, — мужчина впился взглядом в глаза Арсентьева и продолжил серьезно. — Ну, что ж ты в них видишь, Митенька, а? И Арсентьев действительно смотрел. Он искал в этих знакомых, голубых глазах хоть каплю страха, мольбы, злобы. Хоть что-то, что оправдало бы тот холод, который стоял у него в груди вместо сердца уже третьи сутки. Но полковник видел только спокойствие. И в этом спокойствии была такая бездонная, такая оскорбительная сила, что его собственная жестокость, его прямолинейность, казались ему сейчас детским криком.       — Я вижу врага, — наконец выдавил из себя Арсентьев. Это была правда, которой он пытался сам себя убедить. — Врага народа, который забыл о долге.       — Врага, — Эйхманис кивнул. — Это удобно. Куда удобнее, чем «того, кого я любил». Не так ли? Предал партию, Митя? Нет. Ты просто предал нас двоих. Ради партии. Что, впрочем, одно и то же. Эйхманис повернулся, отошел обратно к стене, словно теряя к нему интерес. Снова сел на табурет, принял прежнюю позу.       — Ладно. Визит вежливости состоялся. Личность осужденного установлена. Враг — опознан. Можешь идти, полковник. Выполнять свой долг, отдавать приказ. Или… ты сам? — Федя снова посмотрел на него, в его взгляде мелькнул холодный, профессиональный интерес. — Сам поведешь? Лично? Чтобы уж наверняка? Арсентьев молчал. Его лицо было каменной маской. Только крошечная пульсация жилки на виске выдавала всё его внутренне напряжение.       — Приказ буду исполнять я, — сказал полковник, чувствуя, что каждый звук даётся ему усилием воли. — Так положено.       — По-честному, — одобрил Эйхманис. — Так и надо. Чтоб без недомолвок. Чтоб потом, когда будешь лежать в своей постели в Москве, в тихой квартире, ты мог сказать себе: я все сделал правильно. До конца. И рука не дрогнула. Ни тогда, у койки. Ни сейчас, у стенки. Оба замолчали. Тишина в камере стала абсолютной, густой, как кисель. Слышно было, как где-то далеко, в коридоре, шагает часовой, как скрипит его подошва по бетону.       — Ступайте, Дмитрий Андреевич, — произнес Эйхманис громко, а затем добавил, с усмешкой. — Товарищ Арсентьев… Арсентьев стоял еще несколько секунд, глядя на него. Потом резко, почти по-строевому, развернулся к двери. Его рука с остатком папиросы дрогнула, он в одну секунду отшвырнул окурок на пол, раздавил его каблуком сапога и подошел к двери, постучав по ней костяшками пальцев. За дверью загремели железные засовы. Он не оглянулся. Не мог. Он слышал за своей спиной ровное, спокойное дыхание человека, которого сейчас поведет на расстрел. Чувствовал, как внутри бешено колотится его собственное сердце. Но он не мог поступить иначе. И только когда дверь начала закрываться, сзади, уже из почти полной темноты, донесся последний, тихий голос, беззлобный и до боли родной:       — Прощай, Мить. Дверь захлопнулась. Ключ повернулся два раза. Арсентьев стоял в коридоре, выпрямившись во весь рост, глядя прямо перед собой в тусклую лампочку под потолком. Лицо его было абсолютно бесстрастно. Только челюсти были сжаты так, что на скулах выступили белые пятна. Он медленно, с нечеловеческим усилием, надел фуражку, поправил ремень. Сделал шаг. Потом еще один. Пошел по коридору навстречу своему долгу, ровный, жесткий, беспощадный, оставляя за спиной в сырой каменной мгле того, кто когда-то был для него смыслом всей его жизни, и кто теперь навсегда оставался просто врагом. Врагом, чьи глаза он так и не смог забыть. И не забудет уже, наверное, никогда.