Ручной ввод

Глава 9: Промежуточная версия После парка их вселенная не взорвалась и не сложилась в идеальную картинку. Она стала существовать в промежуточном состоянии, как бета-версия программы — вроде работает, но с багами, и непонятно, станет ли она когда-нибудь стабильным релизом. Они встречались раз в неделю, в воскресенье, в публичных, нейтральных местах: в том же парке, в огромном книжном на окраине города, в безлюдных залах краеведческого музея. Беседы поначалу были похожи на их переписку, но с мучительными паузами и взглядами в пол. Слова, которые лились рекой в документе, вживую спотыкались и терялись. — Как неделя? — спрашивал Лев, сгребая пенку с капучино в кафе у музея. — Нормально. Контрольная по химии завалила, — отвечала Алиса, не поднимая глаз от кружки с горячим шоколадом. — Почему? — Не знаю. Просто… не сложилось. — У меня тоже на работе не сложилось. Артём Сергеевич решил, что в чат-боте для медитации не хватает «умиротворяющего звука ветра». Теперь я ищу идеальный семпл ветра в библиотеках звуков. Это сюрреализм какой-то. — Звук ветра… — Алиса наконец подняла на него глаза. — А какой он, идеальный? — Без свиста. Без порывов. Просто ровный, убаюкивающий шум. Как белый шум, но с претензией на духовность. — Может, записать настоящий? В том же парке? — Попробую. Если, конечно, ветер согласится сотрудничать и не будет свистеть назло. Это было их общение — обрывки, островки знакомого юмора в море неловкости. Они оба чувствовали гигантский, невысказанный пласт тем, которые нельзя было трогать: её возраст, его чувства, их странное положение между дружбой и чем-то большим. Лев вёл себя с почти болезненной осторожностью. Он никогда не предлагал встретиться вечером, никогда не звал к себе, всегда выбирал места, где много людей. Он боялся не только её реакции, но и своего собственного шага в пропасть. Он был для неё Львом, а не Элем. Но кем он был для себя? Тридцатилетним мужчиной, встречающимся с подростком? Даже если эти встречи были невинны, мир видел бы в этом только одно. Алиса это чувствовала. Его осторожность была ей и обидной, и понятной. Она тоже боялась. Боялась своих own чувств, которые путались и спутывались — благодарность, привязанность, симпатия, а где-то в глубине — проблеск чего-то острого, что она не решалась назвать. Она боялась, что если сделает шаг навстречу, всё рассыплется. Так было проще держаться на расстоянии вытянутой руки. Однажды, гуляя по набережной, они наткнулись на уличного музыканта, игравшего на виолончели что-то меланхоличное и прекрасное. Они остановились, слушая. Лев стоял, засунув руки в карманы, Алиса — скрестив руки на груди. Музыка лилась между ними, заполняя тишину, которая всегда была их третьим собеседником. Когда музыкант закончил, Лев сунул ему в футляр купюру. Они пошли дальше. — Красиво было, — сказала Алиса. — Да, — согласился Лев. — Инструмент живой. В нём душа. — Ты играешь на чём-нибудь? — На гитаре. Немного. В студенчестве. Сейчас пылится. — А почему бросил? Лев задумался. — Наверное, потому что перестал находить в этом смысл. Играл для себя — стало грустно. А для других… не видел в этом точки. Она кивнула, понимающе. Она тоже так чувствовала — что её мысли и вопросы были музыкой без слушателя. До него. — А ты? — спросил он. — На пианино. Мама в детстве заставляла. Бросила, как только смогла. Теперь ненавижу и пианино, и сольфеджио. — Жаль. У нас мог бы получиться дуэт. Гитара и пианино, полное диссонанса. — Это было бы ужасно, — она улыбнулась впервые за эту встречу. — Но уникально, — парировал он, и в его глазах мелькнула знакомая искорка — тень Эля, но более живая, более грубая. Этот момент — короткая, лёгкая улыбка и этот взгляд — стал для них чем-то вроде вехи. После него стало немного проще. Однажды Лев принёс ноутбук. Они сидели в тихом уголке библиотеки. — Хочу показать тебе одну бесполезную вещь, — сказал он, открывая его. Это была «Магнолия-2». Программа-генератор стихов. Он ввёл слово «сингулярность». На экране, после секундного раздумья машины, появилось: Точка сборки всех путей, Где время спит, а мысль летит. В ней нет надежд и нет вины, Лишь чистота, где свет зардит. Стих был корявый, с натянутой рифмой. Но Алиса смотрела на него, и её глаза наполнялись слезами. Потому что это был подарок. Не цветы, не конфеты. А кусок его мира, его борьбы за себя. Его способ оставаться творцом в клетке. — Это… твоё? — прошептала она. — Моё и алгоритма. Наполовину. Как мы с тобой, — он улыбнулся с грустинкой. — Наполовину правда, наполовину вымысел, но в целом — что-то настоящее. Она не сдержалась. Положила свою руку на его, лежащую на трекпаде. Он замер. Это было их второе прикосновение после парка. Тепло, сухость кожи, легкая дрожь. — Спасибо, — сказала она. — Это самый странный и самый лучший подарок, который мне дарили. Он перевернул ладонь и на мгновение сжал её пальцы. Потом отпустил, как обжёгшись. — Пожалуйста, — прошептал он. После этого между ними что-то сдвинулось. Они стали больше говорить о сложном. Не о своих отношениях, а о жизни вообще. — Как ты думаешь, почему людям так тяжело быть настоящими? — спросила Алиса как-то, когда они бродили по осеннему парку, шурша опавшими листьями. — Потому что настоящий — это уязвимый, — ответил Лев. — А уязвимость — это риск. Риск быть отвергнутым, осмеянным, непонятым. Легче надеть маску. Маска не болит. — Но под маской ведь тоже больно. От одиночества. — Да. Но это привычная боль. А новая — всегда страшнее. Он говорил это, глядя куда-то вдаль, и Алиса понимала, что он говорит и о себе. О своей маске успешного программиста. О своей маске уверенного Эля. — А мы с тобой… мы же сняли маски. Частично. И что? Больнее? Лев посмотрел на неё. — По-другому. Не больнее. Страшнее, но… чище. Как дышать морозным воздухом. Резко, но голова проясняется. Она согласилась. Это было точное описание. Их общение было как морозный воздух — обжигало неловкостью, но делало мир ясным и ярким. Но реальность не была парком с опавшими листьями. Она ворвалась в их хрупкий мирок самым банальным образом. Однажды в кафе к ним подошла одноклассница Алисы, Катя, с мамой. Девочка смотрела на Лева широко раскрытыми глазами, потом на Алису, и в её взгляде читался немой вопрос: «А это кто?» — Привет, Алиса, — сказала Катя. — Привет, — буркнула Алиса, чувствуя, как по спине бегут мурашки. Мама Кати, женщина с оценивающим взглядом, кивнула им и потянула дочь за рукав. Они ушли, но за соседним столиком Алиса слышала их приглушённый шёпот. После этого вечера в школе пошли шепотки. Не злые, скорее любопытные. «Алиса встречается с кем-то взрослым». «Видели в кафе». Учителя стали смотреть на неё с чуть более пристальным вниманием. Алиса замкнулась. Она создала документ и выплеснула в него всё: Алиса: Все смотрят. Шепчутся. Я чувствую себя выставленной на показ. Как будто мы делаем что-то грязное, хотя мы просто пьём кофе и говорим! Я ненавижу это. Лев ответил поздно ночью. Лев: Прости. Это моя вина. Я должен был быть умнее, выбирать более уединённые места. Или… может, нам стоит сделать паузу? Пока всё не уляжется. Его предложение поразило её не болью, а гневом. Алиса: Паузу? Опять? Ты что, снова хочешь исчезнуть, как тогда? Когда стало сложно? Лев: Нет! Я хочу защитить тебя. От сплетен, от косых взглядов. Ты не должна через это проходить из-за меня. Алиса: А кто спросил, чего я хочу? Может, я готова через это проходить? Если это цена за… за нашу дружбу. Мне плевать, что они думают! Лев: Тебе сейчас плевать. А потом будет больно. Я не хочу быть причиной твоей боли. Снова. Они упирались в тупик. Он предлагал отступление из благородных побуждений. Она воспринимала это как повторение старого предательства — бросить, когда стало жарко. Встреча в воскресенье была напряжённой. Они сидели на холодной скамейке у озера, и между ними висела стена невысказанного. — Значит, ты хочешь остановиться, — сказала Алиса, глядя на воду. — Я не хочу. Я предлагаю, — поправил Лев. — Это разные вещи. — Для меня — нет. Он вздохнул, провёл рукой по лицу. — Алиса, я не знаю, как правильно. Я впервые в такой… ситуации. Я не хочу терять тебя. Но и не хочу ломать тебе жизнь. — Ты её не ломаешь. Ты… собираешь. По кусочкам. Да, иногда эти кусочки острые и режутся. Но из них получается что-то целое. Впервые за долгое время. Она сказала это тихо, но с такой силой, что Лев обернулся и посмотрел на неё. В её глазах стояли слёзы, но она не плакала. Смотрела прямо. — Ты так думаешь? — прошептал он. — Да. Он долго смотрел на неё, будто взвешивая что-то на невидимых весах. Потом кивнул. — Хорошо. Тогда… мы продолжаем. Но я буду осторожнее. И ты… если станет невыносимо, скажешь. Сразу. Обещаешь? — Обещаю. Они помолчали. Потом Алиса спросила: — А что будет дальше, Лев? Куда это всё ведёт? Он покачал головой. — Не знаю. Мы пишем код без технического задания. Строим мост, не зная, что на другом берегу. Может, там обрыв. А может, новая земля. — Страшно. — Неимоверно. Но иначе нельзя. Или можно, но будет скучно. Она улыбнулась сквозь слёзы. — Со скукой мы справились. Он протянул руку, и она взяла её. Сидели так, держась за руки, как два человека на тонущем корабле, который, однако, почему-то всё ещё держится на плаву. Их корабль был собран из обломков лжи, страха и одиночества. Но он плыл. И в этом был свой, странный, изломанный смысл. Их история не была красивой сказкой. Она была beta-версией чего-то настоящего — с глюками, вылетами и постоянными доработками. Но она была ихней. И пока они оба были готовы вносить правки, она продолжала работать. Пусть и не идеально.