Лунный свет на пепле

Глава 9: Битва за душу Уроки света во тьме. Дни слились в однородный, жуткий ритуал. Момон, воодушевлённый успехом, превратил освоение силы Лумы в извращённую форму близости. Каждое утро начиналось с уроков под присмотром Лилит, которая укрепляла иллюзии, а каждую ночь заканчивалось в покоях Момона, где он «помогал» ей пробудить её свет. Он был безжалостным учителем. Его прикосновения, его поцелуи, каждое движение в постели было направлено на то, чтобы вытянуть из неё очередную порцию сияния. Он заставлял её фокусировать свет в ладонях, создавать слабые щиты, освещать комнату — всё это в состоянии искусственно вызванного желания и магического подчинения. Её свет отвечал, но он был иным. Он не был холодным и глубоким, как лунное море. Он был ярким, поверхностным, нервным — как свет фейерверка, вспыхивающий по команде и быстро гаснущий. Он горел розовато-золотыми оттенками, цветом ложной страсти и подчинения. Лума жила в кошмаре расколотого сознания. Одна её часть, та, что была обработана Лилит, жаждала этих сеансов, видела в них признание, «исцеление» и путь к силе. Другая, самая глубокая, тонула в молчаливом ужасе, наблюдая, как её священная суть профанируется, превращаясь в цирковой фокус для её мучителя. Но голос этой второй части был слаб, заглушённый чарами и страхом вернуться в прежнее состояние пустоты. Приближение бури. Слухи о том, что в логове Момона появился новый источник сияния — ангел, добровольно сияющий для демона-архитектора, — достигли даже Хана. Они не остановили его. Они взбесили. Но не слепой яростью. В его чёрных, как космическая пустота, глазах вспыхнула холодная, расчётливая ярость. Он знал Момона. Знал его любовь к изощрённым пыткам и психологическим играм. Добровольность была невозможна. Это была ловушка. Ловушка для него. Он ускорился. Его путь больше не был тотальным стиранием. Теперь это был прицельный разрез. Он находил хранителей порталов, поставщиков магических компонентов, охранников периметра — всех, кто был связан с обороной дворца Момона. И он не стирал их. Он оставлял в живых, но лишённых памяти, воли, а иногда и частей тела, превращённых в ничего. Он стал призраком, который калечил реальность, оставляя за собой не пустоту, а живые руины — немое предупреждение и карту своего приближения. Страх в замке Момона достиг точки кипения. Даже сам архитектор, чувствуя, как петля сжимается, удвоил усилия. Он стал требовать от Лумы больше света, больше силы, грубее нарушая её и без того хрупкую психику, пытаясь выжать из неё оружие до того, как придёт катастрофа. Вторжение. Хан не стал штурмовать ворота. Он проявился из тени в самом центре внутреннего сада дворца, в том самом, где Луме иногда разрешали гулять. Охранники, увидев его — фигуру, вокруг которой воздух мерцал и трескался, а свет гнулся, убегая от него, — просто онемели от ужаса. Он прошёл мимо них, не удостоив внимания. Его цель была одна. Он вошёл в личные покои Момона как раз в тот момент, когда проходил очередной «урок». Комната была залита тем самым розовато-золотым сиянием Лумы. Она стояла в центре, её руки были подняты, создавая дрожащий световой купол. Перед ней, с бокалом в руке, восседал Момон, с одобрением кивая. «Сильнее, моя светлая. Чувствуй энергию. Она твоя.» Дверь исчезла. Не сломалась — растворилась в клубящейся чёрной дыме, которая тут же втянулась обратно в фигуру на пороге. В комнате повисла ледяная тишина. Сияющий купол Лумы дрогнул и погас. Хан стоял на пороге. Его чёрное пламя не бушевало. Оно тихо клубилось вокруг него, поглощая свет комнаты, делая его фигуру ещё более тёмной и нереальной. Его глаза нашли Луму. Он увидел её. Живую. Целую. И сияющую тем самым осквернённым светом. И рядом с ним — Момона. Картина была настолько идеальной, настолько соответствующей самым страшным его кошмарам, что на миг даже его апокалиптическая ярость застыла, сменившись глубокой, вселенской болью. «Лума, — произнёс он. И это было не имя. Это был стон. Звук разрывающейся планеты.** Услышав его голос, Лума вздрогнула. В её глазах промелькнула буря: узнавание, страх, стыд, и тут же — нахлынувшая волна чар Лилит, которые кричали внутри: «Он враг! Он причина твоей боли! Момон — твой спаситель!» Она отшатнулась от Хана, инстинктивно сделав шаг к Момону. Это движение было для Хана ударом хуже любого клинка. Но оно же разбудило в нём не ярость, а ясность. Он увидел не ненависть в её глазах. Он увидел путаницу. Ужас и путаницу жертвы, которая не понимает, кто её мучитель. Момон, оправившись от шока, засмеялся. Звонкий, нервный смешок. «Смотри-ка, дикий зверь пришёл забрать свою игрушку. Но, кажется, игрушка предпочла хозяина, который обращается с ней бережно.» Хан проигнорировал его. Его взгляд не отрывался от Лумы. «Лума, — снова сказал он, и в его голосе пробивалась сквозь хрипоту та самая бархатистая нота, которую она помнила с вечеринки, с обсерватории. — Это не твой свет. Это его ложь. Ты чувствуешь это. Глубоко внутри.» «Не слушай его! — вскричала Лилит, выступив из тени. — Он хочет снова погрузить тебя во тьму! Забрать твою силу!» Магия суккуба ударила волной, пытаясь усилить иллюзии. Лума схватилась за голову, сдавленно вскрикнув. В её сознании бились два голоса: ядовитый шёпот Лилит и этот низкий, полный боли голос из её прошлого. Хан сделал шаг вперёд. Чёрное пламя отреагировало, потянувшись к Лилит. Та отпрянула с криком, её иллюзии на миг дрогнули. «Он отрезал тебе крылья, Лума, — говорил Хан, медленно приближаясь, но не угрожающе. Как к раненому зверю. — Он осквернил тебя. Он украл твой свет и превратил его в… в это.» Он жестом указал на остатки розоватого сияния вокруг неё. «Твой свет холодный. Чистый. Как лёд и звёзды. Как тишина, которую ты дарила мне. Вспомни.» «Замолчи!» — зашипел Момон и бросил в него сгусток собственной, изощрённой магии иллюзий — образы ужаса, боли, самого Хана, разрывающего её на части. Хан даже не отклонился. Иллюзии налетели на его чёрное пламя и растворились, поглощённые пустотой. Он был невосприимчив к внешним манипуляциям. Его боль была реальнее любой иллюзии. Он был в шаге от неё. «Вспомни прикосновение, — прошептал он, и в его глазах, в этих бездонных чёрных дырах, вдруг мелькнула искра — не пламени, а того самого старого огня, того, что горел до того, как стал пустотой. — Вспомни, как твой холод усмирял мой жар. Вспомни тишину. Нашу тишину.» Он медленно, давая ей время отпрянуть, протянул к ней руку. Не чтобы схватить. Чтобы коснуться. На его ладони не было чёрного пламени. Там была просто кожа, покрытая старыми шрамами. Лума смотрела на эту руку. На его лицо. В её памяти всплывали обрывки: тёплый камень его кожи в обсерватории… покой, льющейся из неё в него… его рёв ярости, когда за неё пришли… и его же глаза, полные ужаса и боли, когда над ней надругались. Чары Лилит трещали по швам, не выдерживая напора подлинной, прожитой боли, которая звучала в каждом его слове. Она протянула дрожащую руку. Кончики её пальцев почти коснулись его. И в этот момент Момон, поняв, что теряет контроль, решился на отчаянный шаг. Он не стал атаковать Хана. Он рванулся к Лумe, схватил её за плечи и, прижав к себе, крикнул: «Он лжёт! Посмотри на него! Он — сама тьма! Он уничтожит тебя, как уничтожил всё на своём пути! Я дал тебе свет! Я!» И чтобы доказать это, чтобы перебить хрупкую нить воспоминаний, он грубо прижался губами к её шее, активируя через прикосновение все вшитые чары подчинения и ложной страсти. Лума вскрикнула — и из неё, как реакция на триггер, вырвался сноп того самого розово-золотого света, яркий и слепящий, ударная волна искажённой энергии. Свет ударил в Хана. Он не причинил ему физического вреда. Но он сделал нечто худшее. Он показал ему картину окончательного предательства: она, сияющая, в объятиях Момона, и этот свет, направленный против него. Хан замер. Чёрное пламя вокруг него сжалось, стало плотным, как обсидиан. В его глазах погасла последняя искра старого огня. Осталась только пустота. Пустота и решение. «Значит, так, — тихо сказал он. Голос был безжизненным. — Ты выбрала тьму в обличье света.» Он больше не пытался достучаться. Он поднял обе руки. И пространство в комнате начало схлопываться. Не разрушаться. Исчезать. Начиналось тотальное стирание. Он собирался стереть эту комнату, этот замок, их обоих — и её в том числе. И именно в этот миг абсолютного конца, глядя в его мёртвые глаза и чувствуя, как исчезает сама реальность, Лума наконец увидела. Не мучителя. Не соперника. Своего демона. Того, кто пришёл за ней сквозь ад. И которого она только что протолкнула в бездну своим магически наведённым «светом». Чары Лилит лопнули как мыльный пузырь. «ХАН! НЕТ!» — её крик был чист, пронзителен и исходил из самой глубины её души, из-под всех слоёв магии и травмы. И вместе с криком из неё вырвался настоящий свет. Не розовый. Не золотой. Серебристо-белый, холодный, яростный и очищающий луч лунной ярости. Он ударил не в Хана. Он ударил в Момона, державшего её, и отшвырнул того к стене, опалив иллюзии и плоть. Свет погас. Лума, обессиленная, рухнула на колени. Она смотрела на Хана, её глаза были полны слёз, боли и просветления. «Прости… — прошептала она. — Прости… он всё перевернул… внутри меня…» Хан опустил руки. Схлопывающаяся реальность замерла. Он смотрел на неё, на этот чистый, истинный свет, который она только что проявила, пусть на миг. В его пустых глазах снова что-то дрогнуло. Не ярость. Узнавание. Битва за её душу была выиграна. Но битва за их выживание только начиналась. Ибо Момон, обожжённый и взбешённый, поднимался с пола, а Лилит собирала остатки своей силы. И теперь у Хана было, что терять снова.