Право быть

      У плохого нет точки отсчёта. Оно накатывает снежной лавиной, обрушиваясь тяжёлым пластом и не давая выбраться на поверхность. Внезапность не позволяет подготовиться. Неизбежность пугает своим присутствием.

***

      Весна. Первая и новая весна. По приведённым в приемлемый вид улицам двигался военный парад, по обеим сторонам дорог стояли толпы людей кто с плакатами, кто с флажками, цветами. Дети порывались выскочить за ограды, но цепкие руки родителей держали крепко. Упоительно в воздухе пахло сиренью.       Раздались холостые выстрелы пушек и Александр дёрнулся как от удара, хватая за руку рядом стоящего Генриха. Судорожно оглянулся и заметил, что орудия находятся на достаточном расстоянии, однако звук был такой, словно стреляли прямо над ними. Резкий, оглушающий на добрые доли секунды. Сердце зашлось учащенно, призывая бить или бежать, сделать что-нибудь, чтобы унять тревогу.       Но ведь видимой тревоги нет. И обращённый на него пытливый взгляд Генриха тому подтверждение. Не взволнованный, а именно спрашивающий, что не так. А все было так, как и до стрельбы. Парад не прервался, люди не бежали в укрытия. Иоганн задержал дыхание, возвращая контроль над собственным телом, и отрицательно покачал головой, чтобы не беспокоить напрасно своего спутника.       Нервы шалят, ничего не обычного. Надо переждать и всё пройдёт.       Праздники закончились и Генрих вернулся в Германию, оставляя после себя свойственную пустоту.       И это надо переждать.       Пока пустота постепенно разрасталась.       К боязни громких звуков незаметно прибавился назойливый шум. Перманентное жужжание, которое раздражало Белова тем, что он не мог понять, откуда оно исходит.       «Из головы», – стальным тоном твердил Иоганн. И раздражало это ещё сильнее. Потому что, как бы не хотелось, оказалось правдой.       В своей громкости звук не был постоянен. То глох, становясь слышимым только где-то на фоне, то повышался до экстремальных частот, разгоняя мысли в буйный водоворот, который не останавливался порой по множеству часов.       Он стал плохо спать. По старинке приказывал себе заснуть и внезапно проваливался в кишащую воспоминаниями яму, куда не попадал ни единый луч света. Искажённые фрагменты врывались в сознание, вспарывали ему призрачные незажившие раны, которых не должно было остаться вовсе. Выворачивали ночами наизнанку, вытаскивали все потаённые, заколоченные под замками выдержки страхи.       Собственный рассудок подбрасывал ему картинки одна хуже другой. Иногда ров, наполненный трупами неизвестных ему людей, все в лагерной робе. Их пустые, стеклянные глаза были обращены на него. Следили. Осуждали.       Иногда открытый гроб с Генрихом внутри. Его же глаза были закрыты, а на лбу зияло тёмно-красное, неровное отверстие от пули. Пистолет с окровавленной рукояткой лежал в руках у Вайса, одетого в эсэсовский, всегда приносящий смерть, мундир. Оружие своим многотонным весом тянуло на пол, но он стоял и смотрел, как бордовая кровь заливала остывшее тело, выплёскивалась через деревянные борты, медленно заполняя всё безграничное пространство.       И вот уже не было видно Генриха. Есть только кровь. И Иоганн весь в этой крови.       Белов подрывался с постели, а перед глазами ещё маячили тени кошмаров. Его било крупной дрожью, к горлу подкатывала тошнота. Отголоски сна развеивались светом керосиновой лампы и несколькими выкуренными подряд сигаретами. Он смотрел на шкаф перед собой, роняя пепел прямо на одеяло, и приходил в себя вместе со звоном будильника.       Он начал бояться темноты. Начал бояться засыпать.       Периоды спокойствия приходились на письма. На нескольких листах Генрих в подробностях описывал, как у него дела обстоят, как завод работает. Своё давнишнее увлечение гонками он не оставил, приобретя себе американский мотоцикл. Нашёл новых знакомых, таких же заряженных на лишний риск и свистящий ветер в ушах, с которыми по выходным коротал время на дорогах. Александр читал эти письма и улыбка сама собою появлялась на губах.       О своём состоянии не сообщал. Писал в ответ про всякую чепуху, даже прогноз погоды в Москве мог упомянуть. Ходил словами вокруг да около. А Шварцкопф, словно догадываясь о чем-то, в конце письма настойчиво засыпал вопросами о самочувствии. Какое ещё может быть самочувствие, если собственная голова стала для него и клеткой, и надзирателем.       Иоганн молчал по партизански, отвечая общими фразами. Он не задумывался над тем, насколько их отношения правильны. Времени лишнего раньше не было, да и зачем, если всё проще простого. Он любил Генриха и доверял больше, чем себе. Но проявление позорной беспомощности касались его одного. Он справится самостоятельно.       Генрих писал часто, но, когда весточки от него задерживались, Белов начинал невольно волноваться, а кошмары возобновлялись с двойной силой.       Он нахаживал километры по квартире, перечитывая то, что уже выучил досконально. Садился за рисование, но быстро бросал это дело, стоило очертаниям гроба появиться на холсте. Жил от письма до письма, заглушавшему ему и шум, и сны.       Его нестабильность дошла до грани, а пустота всецело захватила, когда очередной рисунок своего кошмара Александр сжёг. Зажжённой сигаретой подпалил бумагу в раковине и смотрел, не реагируя. Из-за сырого металла горело долго и слабо. Плевать, как горело, главное, что в целом горело. Морозный холод пробежал по спине. Он раздвоился, растроился, размножился. Испытывал столько, что не испытывал ровным счётом ничего. Вмиг ощутил себя настолько слабым и невесомым, что подуй из открытой форточки ветер и он разлетится на мелкие кусочки, как зола от сгоревшей бумаги в раковине.       Барышев помог получить разрешение на вылет и посоветовал времени зря не терять в Берлине, а обратиться к специалистам. Сергею Николаевичу одного разговора с ним хватило, чтобы сложить два плюс два. Профессионал всё-таки, даже в своём возрасте, а не расколотый на куски слабак. Александр выслушал от него краткий курс о неврастенической реакции, вежливо поблагодарил за заботу и всё на этом. Последнее, что хотелось делать, это обращаться к врачам, подпускать кого-то рыться в мозгах. Вайс из последних сил держался за свою самостоятельность вопреки тому, что справляться у него уже не получалось.       Неутешительный диагноз был ему известен и при отсутствии вмешательства извне − память.       Он написал короткую записку Генриху, предупреждая о визите, и понимая, что скорее всего сам приедет быстрее, чем дойдёт телеграмма.       «Это дезертирство!», – в ужасе, но уже без сопротивления мысленно вопит Иоганн, пока собирал вещи в потрепанный чемодан, не разбирая того, что собирает.       — Это дезертирство, – спокойным тоном спустя время согласился Александр.       Сидящая рядом с ним девушка подозрительно покосилась на попутчика, но ему, смотрящему через иллюминатор на раскинувшиеся бескрайние поля, было не до этого.       Гудящий вихрь в голове становился всё громче, пока самолёт набирал высоту.

***

      Ключами он ещё не обзавёлся, хотя такие разговоры между ними были, а хозяина в доме, к сожалению, не оказалось. Заглянув в почтовый ящик, Александр обнаружил в нём своё письмо и невесело усмехнулся. Прислонился спиной к стене и съехал по ней вниз, примостившись на пыльную плитку крыльца. Так спешил к нему, так спешил. Плыл по небу как корабль на свет маяка. А его нет. Своеобразное наказание за молчание, так и надо. Бежал, а сбежать не получилось.       Вайс чётко осознавал, где находится и что здесь происходило, поэтому ожидание Генриха прошло крайне нервно. Он разодрал губу в кровь, оперативно опустошал пачку с папиросами, заламывал пальцы, держа их подальше от головы, чтобы ненароком не начать выдёргивать себе волосы. Ему как-то удалось заснуть и он видел смутный сон с чёрным Мерседесом гестапо, в котором его везли на пытки.       Или это он сидел за рулём, а задержанным был Генрих? Потому что слышал голос Генриха. Слышал, как тот зовёт его куда-то.       — Саша! – отчётливей и громче произнёс мираж, тряся его за плечо.       Белов кое-как разлепил глаза, не понимая, очередные это игры памяти или нет уже. Шварцкопф сидел перед ним на корточках, взволнованно вглядываясь в лицо.       — Ты как здесь? – спросил он, помогая встать на ноги.       Александр не нашёлся с ответом.       Как... Хорошо, что в принципе оказался здесь. До чего же хорошо, что оказался именно здесь.       Он рывком притянул его к себе и чуть ли не повис на шее. Ошарашенный, Генрих тем не менее уверенно и охотно обнял в ответ, прижимая ближе.       — Ты пришёл, – прошептал Саша в воротник рубашки, в которую зарылся носом и жадно вдыхал запах какого-то выветрившегося иностранного одеколона.       Поздний ужин вызвался готовить Белов. После коротких препирательств Генрих сдался и отправился по команде в душ. На изыски сегодня Вайс был не способен, поэтому сосиски, консервированные бобы и забытая всеми картошка оказались как нельзя кстати. Он всё ещё чувствовал, как волнение окутывает его слоями, поэтому первостепенной задачей стало занять чем-то голову. Отвлечься перед разговором. А поговорить ему было жизненно необходимо.       Александр нарезал картошку для варки, отгоняя воспоминания о всех тех званных обедах с Бюхер, Лансдорфом, Дитрихом. Их уже нет в живых, он ничего общего с ними не имеет.       Не имеет, ведь?       Генрих незаметно подкрался к нему и обнял за спины. Александр прекрасно знал, какие поползновения можно ожидать в свою сторону, но всё равно вздрогнул резче, чем обычно. Механизм внутренних претензий, скрежеща шестерёнками, начал свой ход, но был вовремя остановлен.       — Испугался? – спросил Шварцкопф, после чего последовал виноватый поцелуй в макушку. — Извини.       — Ничего, за стол садись.       Ужин прошёл в натянутой тишине. Во всяком случае так ощущал себя Белов. Генрих же ел себе спокойно, не спрашивая о причине приезда. Александр лениво ковырял в тарелке, аппетита не было и за готовкой не появился. Ему столько надо высказать, а незаинтересованность любовника почти оскорбляла, хотя Иоганн понимал, что такого права – оскорбиться – у него нет. Генрих к его расстройству не причастен. И вообще обижаться будет и должен скорее он, когда узнает.       Рука непроизвольно дрогнула. Ложка проскользнула меж пальцев и звонко ударилась о тарелку. Запредельно звонко.       Иоганн испуганно поднял глаза, не зная, чего именно боится. Генрих смотрел прямо на него, словно не заметив ни громкости, ни треклятой ложки. Ничего не заметив. Кроме него, Саши.       — Не задело? – спросил он участливо.       Белов отодвинул тарелку на середину стола. И так ведь не ест, зачем разыгрывать комедии.       — Нет, всё в порядке.       Наглая ложь. Всё далеко не в порядке. Иоганн очень надеялся, что Генрих его поймёт. Услышит немой крик. Только не расспросы и не попытки залезть в те дебри, в которые он сам не хочет лезть.       Ответственным за помойку посуды стал Шварцкопф. Александр уступил сразу же и ушёл в гостиную, где горела тёплая лампочка под резным абажуром. Выключил свет, добровольно встречаясь с темнотой. Расположился на диване, вслушиваясь в плеск воды на кухне, и смотрел на задвинутые шторы. Ткань такая же монотонная, как и шум. Всё никак не собирающийся заглохнуть.       Генрих прошёл прямо перед ним, давая о себе знать, и сел рядом. Переплел их пальцы вместе. Свои, тёплые, как горевшая недавно лампочка, и холодные Сашины.       — Что-то происходит, – не вопрос, а констатация факта, отрезающая попытки к бегству. Загнал в угол. Понял. Услышал.       — Происходит, – не просто признание, а целая капитуляция перед своими принципами.       — Расскажи мне, что происходит, – не давление, а просьба. Последняя щель, из которой можно выбраться и оставить всё, как есть.       Но он ничего не оставит. И выбираться не намерен.       Белов сидел, выпрямившись как натянутая струна, слыша усиление грохота. То ли опять иллюзии, то ли это его сердце. Он стиснул широкую ладонь любовника. Слова вмиг сделались чем-то не подъёмным.       — Мне это снится, Генрих, – почти одними губами, чтобы слышал только верный слушатель. — Все снятся. Я просыпаю и пытаюсь понять, находятся ли они в квартире или нет. А сам я нахожусь в квартире или в лагере? Где я нахожусь?       Голос не подчинялся, железный контроль ржавел, превращаясь в труху и опилки. Рассыпался, трескался, а осколки прорезались наружу из под кожи. Саша задрожал как от озноба. Свободной рукой Генрих тут же обнял его за плечи.       — Мне снится твоя смерть. Как я тебя убиваю, понимаешь? Это даже не сны, это какое-то преследование, одно и то же раз за разом.       Белов змеёй вывернулся из объятий и сел к нему на колени, взяв лицо в свои ладони. Генрих, заворожённый и удивленный, не смел взгляда отвести от яркой синевы родных глаз напротив.       — Я больной? Сумасшедший? – спросил Александр, внимательно отслеживая любую возможную реакцию. — Или всё разом? Кто я, Генрих?       Пусть рассмеётся, разозлиться. Как угодно отреагирует, хоть петь начнёт, лишь бы не молчание. Иоганн отсчитывал в голове секунды, большими пальцами невзначай поглаживая его скулы.       Сильные руки обвились вокруг талии, заключая в объятия. Генрих, уткнувшись подбородком ему в грудь, мягко улыбнулся и смотрел снизу вверх с любовью, заботой. И спокойствием.       — Ты человек, ради которого я готов на всё. Был готов, когда ты являлся немцем. Готов сейчас, когда ты русский. Я очень дорожу тобой и твоим доверием, всегда дорожил, – видя, что его внимательно слушают, помедлил, задумавшись, и продолжил, выделяя интонацией и подбирая каждое слово. — Я не представляю пока как и не обещаю, что справлюсь, но, по крайней мере, приложу все усилия, чтобы воспоминания о прошлом не мешали тебе жить сегодняшним днём.       Саша, если бы и хотел, не смог бы остановить Генриха. У него отдельные буквы в нужный ряд не сходились, чтобы выговаривать аж целые предложения. Он чувствовал себя потерянным и найденным одновременно.       И оттого целовал его долго, упиваясь возможностью целовать. Хватался за шею, за волосы, истерично не желая, чтобы это прекратилось. Ёрзал на нём, побуждая к действиям. Генрих не поспевал будто специально, хотя обычно самообладание покидало его сразу же, уступая место чистому желанию. Саша оторвался от него, пытаясь понять, что происходит. Зелёная радужка горела неприкрытым голодом, а в пах ему упиралось решительное доказательство ответной причастности. Руки при этом не сдвинулись ни на миллиметр.       — Что? – раздраженно спросил он.       Генрих похлопал легонько по спине. Сигнал вернуться и остепениться.       — Тише, ты торопишься. Пойдем в спальню.       Генрих повёл его по сумрачному коридору лестницы на второй этаж, держа за руку. Темнота всё ещё чужеродная, недруг, но, погружаясь в её тени, он шёл уже не в одиночку. Плотно закрыв дверь, Генрих остановился возле постели. Шторы в комнате были так же занавешены, как и в гостиной. Застава на железнодорожном переезде, не дающая пройти туда, где тебя собьет мчащийся в бесконечность поезд. Воспоминания с той стороны не выскакивали на жизненные пути, пока руки Генриха осторожно освобождали его от одежды. Пока они вновь исследовали тела друг друга, словно первый раз встретились на этой станции.       Генрих без спешки касался его губ своими, раскрывал их языком, проникал в рот. Ловил вздохи, возвращал дыхание. Позволял дышать. Пальцы щекотно и невесомо перебирали выпирающие ребра, чуть явственней коснулись затвердевших сосков. Саша притерся к нему, ища поддержки, не в силах совладать с собой. Держался за него, как за последний оплот настоящего.       Он не уловил момент, когда под ногами не стало опоры. Мир перевернулся и Саша лежал уже на свежих простынях. Губы томительно проходились по коже, оставляя влажные следы на ключицах, шее. Ласки знакомые, незамысловатые, заставляющие млеть под ним и хотеть ещё.       Опустившись дальше, Генрих прикусил кожу на выступающей тазовой косточке и Саша почти всхлипнул, поддаваясь бёдрами вперед. Взвинченность и собственное желание требовали большей напористости, даже, возможно, грубости, дабы пропасть в ощущениях и как-нибудь заткнуть зияющую дыру пустоты, которой он стал. Саша подавлял эти порывы, полностью передав контроль над процессом любовнику. Он в первый раз показывал ему наготу не только своего тела, но и души. Отдавал себя без остатка в самой уязвленной точке.       Генрих растягивал его сладко медленно, нарочно игнорируя чужое возбуждение. С каждым движением обмазанных в вазелине пальцев осмысливать происходящее становилось всё труднее. Саша сжимал в кулак ткань простыни, дышал прерывисто и чувствовал. Не вспоминал и не думал.       Генрих наклонился к нему так близко, что их губы соприкасались друг с другом.       — Готов?       Саша собственнически сгреб белые пряди у него на затылке, утягивая в нетерпеливый поцелуй вместо ответа.       Невидимое битое стекло рассыпалось и соединилось вновь, едва Генрих вошёл одним слитным движением. Впился подрагивающими от напряжения руками в бедра, не двигаясь. Приникнул к шее, постанывая низко и тяжело дыша. Сдерживался всё это время, Саша знал. Ткнулся губами в его взмокший висок, разрешая.       Не дав опомниться, Генрих начал вбиваться в распростёртое под ним гибкое тело неровными толчками, а Саша выгибался навстречу, гладил спине, оставлял поцелуи там, куда дотягивался. Раскалённый общим дыханием и страстью воздух проникал в лёгкие, бессвязный ритм приближал к пику. Саша простонал протяжно, стоило Генриху охватить его зажатый между ними член. Нескольких движений кистью было достаточно, чтобы он, вскрикнув от удовольствия, излился в подставленную руку, вцепившись в рельефные плечи до царапин на светлой коже.       Генриха хватило на ещё пару толчков, после чего, обессилев, он лег прямо на него.       Саша не ощущал тяжести его тела, себя он тоже не особо ощущал. Приятная усталость и ломота заполняли весь спектр восприимчивости. Расслабленный, он лишь сейчас заметил, что шум в голове затих.

***

      Проснулся где-то посреди ночи. Не подскочил, а просто перестал спать. Ему в этот раз ничего не снилось. Ни кошмаров, ни воспоминаний, ни снов. В кой-то веки спал обычным человеческим сном.       На тумбочке рядом стоял графин с водой и два стакана. Лишний раз шевелиться с больной поясницей было крайне и банально лень. Обстановка в комнате не представляя собой хаоса и к коже ничего не липло. Следовательно, Генрих успел убраться, пока Иоганн лежал в отключке, а теперь тихо сопел у него над ухом, обвив руками и сплетя их ноги вместе. Саша повернулся к нему, стараясь не тревожить, но Шварцкопф пробудился тут же, смотря на него сонными глазами.       — Прости, – зачем-то шепотом сказал Вайс.       Пальцами дотронулся до его лица, провёл по линии челюсти, мышцам на шее и дошёл до плеча. Принялся бездумно выводить незримые узоры на шраме.       — Как ты себя чувствуешь? – так же шепотом подал голос Генрих, не желая нарушить момент.       — Честно, не знаю. Наверное... цельным.       Иоганн Вайс, Александр Белов грани одной личности. От такого не лечат. С этим как-то живут и со временем смиряются. Ничего уже не забудешь, как ни старайся. Не будь кого-то из них двоих, не было бы для него якоря, не было бы его самого. Возрождение, разрушение. Возрождение, разрушение. Замкнутый круг пути для поезда последующей жизни. Круг, по которому он будет проезжать, постоянно сталкиваясь с самим собой, учась существовать. Ведь так проще, потому что знаешь, кем являешься на самом деле.       Саша оставил своё занятие и уткнулся лбом в грудь, всё прячась от чего-то или кого-то.       Но прятаться иногда можно. И бояться тоже иногда можно.       — Спасибо, Генрих.       С Генрихом всё можно.       Шварцкопф пробормотал что-то нечленораздельное и обнял покрепче, наваливаясь ему на бок.