Эскиз моего спасения

10 марта 2000 года. Воздух в больничном коридоре был стерильным, холодным и пах металлом. Минхо Юн прижался ладонью к холодной стене, не в силах пошевелиться. Из-за двери доносились приглушенные крики жены – сначала яростные, полные усилия, потом все более слабые. И вдруг – тишина. Гробовая, всепоглощающая. Его сердце замерло. Дверь открылась. Врач в зеленом халате, снимая маску, сделал два шага к нему. - Господин Юн… - Союн? - вырвалось у Минхо, и голос его прозвучал как скрип ржавой петли. - С ней…? - Ребенок жив. У вас девочка. - врач положил ему на плечо тяжелую руку. - Мы сделали всё, что могли. Послеродовое кровотечение… Произошло слишком быстро. Я глубоко сожалею. Минхо не слышал последних слов. Мир сузился до узкого туннеля, в конце которого была только эта дверь. Он рванулся вперед, но медсестра мягко, но настойчиво перегородила ему путь. - Не сейчас. Дайте нам закончить. Позднее. В этот момент другая медсестра вышла из палаты, неся тугой сверток в синем одеяле. Она подошла к Минхо. - Поздравляю. Встречайте свою дочь. Он автоматически протянул руки, и ему положили этот невесомый, хрупкий сверток. Он посмотрел вниз. Крошечное сморщенное личико, прикрытые веки, легкий пушок на голове. Ничего от Союн. Ничего знакомого. Только чужое, живое существо, которое отняло у него вселенную. - Сара. - тихо сказала медсестра, заглядывая в планшет. - Так в документах. Сара Юн. Имя, которое они выбирали вместе. Союн смеялась, перебирая варианты: «Оно должно быть как песня. Чтобы звучало и здесь, и дома, в Корее». Дома… Теперь дома не было. Не было и ее смеха. Через три дня в их маленькой двухкомнатной квартире в корейском квартале Чикаго пахло не едой и не счастьем, а пылью, одиночеством и прокисшим молоком. Минхо сидел на том самом диване, где они с Союн смотрели «Крепкий орешек» и спорили, каким будет их будущее. Теперь будущее лежало в пластиковой корзине-колыбели и плакало. Пронзительно, монотонно, требовательно. - Замолчи. - прохрипел Минхо, не оборачиваясь. Он сжимал в руках шелковую шкатулку. В ней лежали серьги. Нежные, из белого золота, с крошечными бриллиантами-капельками. Союн купила их за месяц до родов. «Это для нее - говорила она, сияя. - На свадьбу. Наша дочь будет в них невестой. Ты сохранишь их для нее, да, Минхо?» Он кивнул тогда, обняв ее. «Конечно. Я все сохраню». Теперь он смотрел на серьги и не видел в них обещания. Он видел гроб. Видел последнюю просьбу, которую не мог выполнить. Как он может что-то сохранять, когда мир рассыпался? Плач нарастал. Минхо встал, шатаясь, прошел на кухню. Мимо бутылочек с недопитым детским питанием, мимо горы грязных пеленок. Он открыл шкафчик, вытащил первую попавшуюся бутылку - дешевый виски. Открутил, отпил большую глоток. Жидкий огонь обжег горло, затуманил взгляд. На секунду стало тише. Не в квартире – в его голове. Так начались его дни. Бутылка заменяла завтрак. Плач Сары он заглушал музыкой, а потом и вовсе перестал ее слышать, погружаясь в оцепенение. Он забывал ее кормить. Забывал менять подгузники. Однажды, проспавшись на рассвете от дикого крика, он подошел к колыбели. Маленькое личико было багровым от плача, кулачки судорожно сжимались. Он посмотрел на нее, и волна такого черного, беспросветного гнева нахлынула на него. - Чего ты кричишь? Чего ты хочешь? - его голос сорвался на крик. - Ты все забрала! Ты! Забрала и оставила меня здесь одного! ОДНОГО! Ребенок, испугавшись, затих на секунду, а потом закричал с новой силой. Минхо отшатнулся, как от огня. Ужас и стыд сковали его. Он упал на колени, закрыв лицо руками. Соседка, миссис Росс, стучала три дня. Сначала вежливо, потом настойчиво, потом – в тревоге. - Минхо! Я знаю, что ты там! Открой! Я слышу, ребенок плачет! В конце концов, она пришла с суперинтендантом. Дверь открыли. То, что она увидела, вырвало у нее тихий стон. - О, Господи… Минхо лежал на полу в гостиной, рядом пустая бутылка. Воздух был спертый и тяжелый. А из угла доносился слабый, уже почти безнадежный плач. - Джон, вызовите скорую для него. Или нет, подождите. - распорядилась миссис Росс, сбрасывая пальто. Она, не глядя на мужчин, прошла к колыбели. Она взяла Сару на руки. Девочка была легкой, как перышко, и горячей. - Бедняжка, бедняжка моя. - зашептала миссис Росс, качая ее. - Все уже, все. Сейчас все будет хорошо. Она огляделась, нашла чистую пеленку, пачку подгузников (принесенную кем-то из соседей неделю назад), бутылочку. Быстро и ловко перепеленала ребенка, развела смесь. Сара жадно прильнула к соске. В квартире воцарилась тишина, нарушаемая только тихими посапываниями. Миссис Росс уложила уснувшую Сару, а потом подошла к Минхо. Она села на корточки рядом, тряхнула его за плечо. - Минхо. Проснись. Он застонал, открыл мутные глаза. - Она… она плачет? - Нет. Она спит. Потому что я ее накормила. Потому что она была мокрой и грязной. - голос миссис Росс был твердым, без тени жалости. - Что ты делаешь, парень? Что это такое? - Оставь меня. - пробормотал он, пытаясь отвернуться. - Нет. Не оставлю. Вставай. Сейчас же вставай и посмотри на свою дочь. С невероятным усилием он поднялся, опустился на диван. Миссис Росс села напротив. - Я потеряла мужа. - сказала она резко. - Рак. Я знаю, каково это. Знаю эту черную дыру, в которую проваливаешься. Но у тебя. - она ткнула пальцем в сторону колыбели, - у тебя есть ОНА. Часть твоей Союн. Живая, дышащая часть. Ты действительно думаешь, твоя жена, глядя на тебя сейчас с небес, гордится тобой? Думаешь, она рада видеть, как ты спиваешься, а ее кровиночка кричит от голода? Минхо сжал кулаки. - Ты не понимаешь… Я не могу… Я слышу ее плач, и это сводит меня с ума. Это как будто она… - Как будто она что? - миссис Росс наклонилась вперед. - Как будто она обвиняет меня. В том, что я жив. А ее… нет. Старушка вздохнула, и ее взгляд смягчился. - Это не обвинение, Минхо. Это зов. Она зовет тебя. Она одна в этом большом, страшном мире, и единственный человек, который должен ее защищать, спит пьяным на полу. Она не отняла у тебя жену. Она – последний подарок, который та тебе оставила. Она встала, подошла к стене, где висела неумелая, но светлая акварель Союн – эскиз кафе. - Она говорила мне о своих планах. О кафе, о дизайне. Она так хотела… жить. Для себя. Для тебя. Для этой малышки. А ты выбрал умереть вместе с ней. Это самый легкий путь. Но он не для тебя. Минхо поднял голову. Впервые за много дней его глаза были по-настоящему ясными. В них читались боль, стыд и проблеск чего-то еще. - Что же мне делать? - спросил он сломанным голосом. - У меня ничего нет. Только эти… Он открыл шкатулку, лежавшую рядом. Бриллианты блеснули тускло в сером свете из окна. - Серьги. Для свадьбы Сары. Она просила сохранить. Миссис Росс подошла, взглянула на них. Подумала. - Сохранить для Сары можно многое. Ее жизнь, например. Ее будущее. Сережки – это металл и камни. Они могут подождать. А вот животик дочери ждать не может. И ее душа – тоже. Она посмотрела ему прямо в глаза. - Отнеси их в ломбард, Минхо. Возьми деньги. И начни делать то, что умеешь. Союн говорила, ты пельмени лепишь – за милую душу. Как твоя мама в Сеуле учила. Так открой свою пельменную. Накорми людей. Накорми себя. Накорми свою дочь. Это будет твоим памятником ей. Лучшим, чем пыль в пустой квартире и пустые бутылки. Он смотрел на серьги, потом на спящую Сару, потом на эскиз на стене. В его голове, сквозь похмельный туман и боль, начала вырисовываться призрачная, шаткая, но дорога. Не назад, в пропасть. А вперед. Сквозь тень. - Хорошо. - прошептал он, сжимая шкатулку так, что костяшки пальцев побелели. - Я… я сделаю это. Слова были тихими, но в них впервые за долгое время появилась твердость. Твердость человека, который решил, что его история на этом не закончится.