«Правописание»

«Моя борьба». Название было гениальным, мощным, как удар молота. Содержание… ну, содержание Гитлер помнил смутно. Это же были его мысли, излитые в долгих, пламенных монологах перед верными соратниками. Как они могли быть плохими? Они были гениальны. Но Аманн, который приходил утром, посмотрел на него как-то кисло и пробормотал что-то про «стилистическую шлифовку». Адольф покосился на гранки. Они лежали на столе, толстые, пахнущие типографской краской, и выглядели ужасно скучно. Читать свои же речи? Да это же адский труд! У него голова заболит. И потом, он человек дела, а не какой-то там редактор. Как раз для таких случаев он и дружил с Ханфштангелем. Во-первых, он такой умный. Сидит, нахмурившись, весь такой учёный и серьёзный. Страшно перечить. Не то чтобы Гитлер боялся, нет! Просто… уважал его мнение. Он же из Гарварда, или откуда он там. Умеет красиво писать. Или Оксфорда? Не важно. Он точно знает, как правильно расставлять запятые и прочие умляуты. И главное — он же такой добрый, не откажет. Гитлер представил, как будет выглядеть: одухотворённый творец, несущий своё детище на суд единственному в Германии человеку, способному оценить и величие замысла, и тонкость слога. Это был прекрасный образ. Он ворвался в апартаменты Ханфштенгля без стука — они же друзья! — и замер в дверях, сияя своей самой обезоруживающей, мальчишеской улыбкой. — Путци! Спаси судьбу! — воскликнул он. Ханфштенгль, сидевший за роялем и разбирающий какой-то сложный пассаж, вздрогнул и обернулся. Увидев Адольфа со стопкой бумаг, он на мгновение выглядел испуганным. — Что случилось? Опять полиция? — Хуже! — торжественно провозгласил Адольф и, не дожидаясь приглашения, уселся прямо на его массивный рабочий стол, придворно отодвинув локтем стопку бумаг. — Куда хуже. Вот. — Он шлёпнул гранки перед носом раздраженного Ханфштенгля. — Моя книга. «Моя борьба». Аманн говорит, нужна корректура. Литературная. Ты не поможешь мне? Ты же единственный, кому я доверяю такое тонкое дело! Он сказал это с такой наигранной, театральной мольбой в голосе, глядя своими знаменитыми голубыми глазами, что сопротивляться было бесполезно. Ханфштенгль вздохнул. — Ну… мне не платят за редактуру — начал он неуверенно. — Пустяки! Ты гений! Я знаю! — перебил Адольф и, довольный, спрыгнул со стола. — Я посижу тихо. Буду ждать. Я не буду мешать. Ты просто прочитай. Вслух, если захочешь. Я послушаю. Мне самому интересно, что получается. Ханфштенгль, побеждённый, с обречённым видом взял первую страницу. Адольф пристроился на столе поудобнее, готовящийся слушать сказку. Первые несколько минут он с интересом следил за выражением лица друга. Потом это выражение начало меняться. Сначала это была просто концентрация. Потом лёгкая озадаченность, будто Путци читал не на родном языке. Потом брови поползли вверх. Потом он снял очки, протёр их, надел снова. Его рука потянулась к карандашу. — Адольф… — начал он скривившись. — М-м-м? — промурлыкал Адольф, уже слегка отвлёкшийся на вид из окна. — Вот здесь… «Чудовищная (ungeheuer) несправедливость ноябрьских преступников, ужасающая (furchtbar) подлость марксистской чумы…» Не кажется ли тебе, что два таких… сильных прилагательных в одном предложении — это немного перебор? Адольф нахмурился, обернулся. — Перебор? Мой дорогой Ханфштангель, но они же и были чудовищными и ужасающими! Это же исторический факт! — В литературе иногда лучше выбрать что-то одно. Для изящества. — Изящество? — Адольф фыркнул. — Мы пишем не роман для барышень! Мы пишем битву! Там должны греметь громы! Ханфштенгль снова вздохнул и вычеркнул «ужасающую». Карандаш скрипел так громко, что Адольф поморщился. Ему стало не по себе. Его прекрасные, мощные слова кто-то вычёркивал. Это было похоже на хирургическую операцию, и он ненавидел вид крови. Каждое движение его карандаша было будто ударом молотка по самолюбию. И он… он не мог ничего сказать. Признаюсь, втайне… Ханфштангель был прав. Читать это всё подряд — тяжело. Даже самому Адольфу Гитлеру, автору, к концу страницы уже хочется отдохнуть. Столько всего нагромождено! Но разве великие мысли могут быть простыми? Они должны быть как гора! Ты карабкаешься на неё, потеешь, у тебя кружится голова, но зато какой вид открывается на вершине! Через полчаса Адольф уже не мог усидеть на месте. Путци погрузился в работу с видом человека, разминирующего бомбу. Он хмурился, качал головой. Иногда он издавал странный звук, среднее между стоном и смешком. А Гитлер уже «изгорел». То есть ему стало смертельно скучно. Ханштангель что-то бубнил про «подчинённые предложения», пока он смотрел в окно и думал о том, как бы перестроить здание оперы в Мюнхене. Потом он просто сполз со стола на красивый персидский ковёр и достал свой блокнот. Начал рисовать. Колонны. Величественные, простые, ясные. Вот как надо! Никаких лишних слов. Колонна — она и есть колонна. Стоит и всё. — Адольф, ради всего святого, — наконец не выдержал Ханфштенгль, откладывая карандаш. — Вот здесь: «…судьба имела ко мне благосклонность» (hatte Erbarmen). Так не говорят! Даже в деревнях детей учат: «судьба обладала ко мне благосклонностью» (besass Erbarmen). Это же элементарно! Адольф, лениво поднял голову. — Но разве смысл не один и тот же? Судьба была ко мне благосклонна. Все поймут. — Не в этом дело! — взорвался Ханфштенгль, и его громовой бас заставил Адольфа инстинктивно поджаться. — Есть стиль! Есть норма! Ты же хочешь, чтобы тебя воспринимали всерьёз? Так вот, такие фразы заставляют выглядеть… — он запнулся, ища острое слово, но Адольф его нашёл сам. — Простым? — спросил он с внезапной обидчивостью. — Я и есть такой — парень из народа, Путци. Мой язык — язык народа. Он должен быть простым, как удар кулаком! — Да, но не грамматически неправильным! — проворчал Ханфштенгль и всё же заменил «hatte» на «besass». Каждая такая правка казалась ему моральной победой, но вид обиженного, лежащего на полу Адольфа вызывал у него странное чувство. Будто он обижал щенка. Это чувство заставило его опустить взгляд и осмотрел рисунок в блокноте будущего Фюрера. — Что ты опять за города-призраки рисуешь? Сплошные проспекты, колонны, арки. Где деревья? Где люди? Хоть одну коровку на поле нарисуй для разнообразия. — Гитлер откладывает карандаш и смотрит на свой эскиз. Да, проспект. Широкий, как поток новой веры. Арка, под которой мог бы пройти целый народ. И ни одной коровы. Ханфштангель прав, чёрт его дери. Корова быстро осела на площади. Прошел еще час. Это было хуже, чем любое партийное собрание. Его гениальные интуиции, его пламенные прозрения разбирали по косточкам, как тушку цыплёнка. «Нельзя самому говорить о своём таланте художника», — отрезал Путци, вычёркивая целый абзац. «Твой отец не был высокопоставленным чиновником (Staatsbeamter), он был таможенником, будь точнее», — поправил он в другом месте. «Не называй стычку в мюнхенской пивной «мировой историей» (Weltgeschichte), это смешно». Смешно! Его борьба, его страдания, его озарения — смешны! Адольф почувствовал, как по его щекам разливается краска. Он встал, отряхнулся. Все эти правки занимали слишком много времени! — Да, да, Путци, я понял, — заговорил он быстро, избегая взгляда. — Ты абсолютно прав. Это всё… очень ценно. Я сам всё просмотрю с учётом твоих… замечаний. Дай-ка сюда. Он почти выхватил удивлённого Ханфштенгля из рук первые, испещрённые правками листы и сунул их обратно в стопку. — Но я ещё не всё! И где остальные страницы? Здесь не хватает куска. — А, это у Штольцинга-Черны, в «Беобахтере», — отмахнулся Адольф, уже несясь к двери. — Он тоже вносит правки. Спасибо тебе огромное, ты просто спас меня! Мы как-нибудь… продолжим! И он исчез, оставив Ханфштенгля сидеть среди нот и исправленных гранок с чувством человека, который только что пытался вычерпать океан чайной ложкой. Он посмотрел на дверь, потом вспомнил исписанные карандашом поля. Там, среди вычеркнутых «чудовищных» и «ужасающих», среди исправленных грамматических ошибок, проглядывал тот самый голос: упрямый, экзальтированный, невежественный, но обладавший гипнотической, необъяснимой силой. Сила эта была так же очевидна и так же пугающая, как и его стилистические решение. А Адольф, выскочив на улицу, глубоко вдохнул воздух свободы. Фух! Этот Путци, конечно, классный, но какой же он зануда! Всё высиживает, всё вымеряет. Нет в нём огня, нет полёта! Его книга — это крик души, а не учебник по грамматике. Пусть Аманн печатает как есть. Народ поймёт.  И, удовлетворённо похлопывая по стопке гранок, он зашагал дальше, уже представляя, как будет вечером рисовать акварельки. Это куда приятнее, чем копаться в запятых. А книгу… книгу и так купят. Он ведь чувствовал это. И был абсолютно прав.