Я люблю тебя безумно

Момент жизни Чонгук проснулся от того, что его внутренний альфа недовольно заворчал. Солнце заливало комнату, но рядом не было самого главного источника тепла. Он провел рукой по простыни — пуста. Чимин, его истинная омега, уже встал. Воздух в спальне всё еще был пропитан их общим запахом: терпкий, древесный аромат Чонгука смешался со сладким, молочно-персиковым запахом Чимина. Этот микс действовал на Чонгука лучше любого успокоительного, но сейчас, когда омеги не было рядом, инстинкты заставляли его подняться. На кухне Натянув домашние штаны, Чонгук пошел на запах. К аромату персика добавился манящий запах поджаренного бекона и яичницы. Чимин стоял у плиты, босой, в одной длинной футболке Чонгука, которая едва прикрывала бедра. Его золотистые волосы были забавно взъерошены после сна. Он что-то тихо мурлыкал себе под нос, ловко орудуя лопаткой на сковороде. Чонгук подошел бесшумно и обнял его со спины, по-хозяйски положив большие ладони на живот омеги. Чимин вздрогнул, но тут же расслабился, откидывая голову на плечо альфы. Его запах стал еще слаще — признак того, что он счастлив. «Почти готово, Гуки», — прошептал Чимин, нежно погладив руки Чонгука своими маленькими ладонями. — «Садись за стол, нужно хорошо подкрепиться». «Ты пахнешь домом», — выдохнул Чонгук, целуя омегу в чувствительное место за ухом, игнорируя то, что яичница на сковороде уже начинает аппетитно шкварчать. Чонгук не спешил отпускать своего омегу. Он зарылся носом в мягкий изгиб шеи Чимина, вдыхая его природный аромат, который в период затишья между течками был особенно нежным — как персиковый цвет после дождя. — Гук-и, подгорит же... — со смешком пробормотал Чимин, хотя сам теснее прижался спиной к широкой груди альфы. Чонгук лишь сильнее сжал объятия, демонстрируя типичную для альфы собственническую натуру с утра. — Пусть горит. Ты важнее. Они устроились у окна, где солнце согревало их кожу. В мире омегаверса такие моменты покоя бесценны. — Почему ты встал так рано? — спросил Чонгук, притягивая к себе руку Чимина и целуя кончики его пальцев. — Твой внутренний омега должен был отдыхать после вчерашней прогулки. — Он захотел порадовать своего альфу, — улыбнулся Чимин, и его глаза превратились в очаровательные щелочки. — Я почувствовал, что ты скоро проснешься, и захотел, чтобы первым, что ты почувствуешь, был запах домашнего завтрака, а не только мой сонный вид. Чонгук посмотрел на него с такой неприкрытой любовью, что Чимин слегка покраснел — даже спустя долгое время вместе, прямые взгляды его истинного заставляли сердце биться чаще. Пока они ели, Чонгук заметил на запястье Чимина свою вчерашнюю черную резинку для волос. Омеги часто любят носить вещи своих альф, чтобы чувствовать их защиту и запах постоянно. Это было так просто, но для Чонгука это был самый ясный знак — они принадлежат друг другу. Чонгук отставил пустую тарелку и, не разрывая зрительного контакта, переплел свои пальцы с пальцами Чимина. Солнце продолжало заливать кухню, но атмосфера стала более серьезной и трепетной. — Мин-и, — тихо позвал он, и его голос, низкий голос доминантного альфы, заставил омегу замереть. — Я смотрел на тебя сегодня, когда ты спал, и сейчас... И я просто в очередной раз осознал, как сильно я тебя люблю. Чимин закусил губу, его глаза повлажнели. — Мы вместе уже пять лет, — продолжал Чонгук. — И каждый день я благодарю Хосока за то, что он тогда пригласил своего «мелкого одногруппника» к нам домой. Чонгук нежно погладил тыльную сторону ладони Чимина. — Я знаю, о чем ты думаешь, когда наступают тихие вечера. О том, что у нас пока не получается... — он на секунду замолчал, подбирая слова о самом больном — об отсутствии детей, несмотря на все попытки. — Но послушай меня. Ты — мой омега. Мой истинный. Пять лет назад я влюбился в тебя, а не в твою способность подарить мне наследника. Чимин опустил голову, и одна слезинка всё же упала на деревянный стол. — Но альфе нужны дети, Чонгук-и... Твой внутренний волк... — Мой волк хочет, чтобы его омега был счастлив, — отрезал Чонгук, вставая и притягивая Чимина к себе, усаживая его к себе на колени. — Мы прошли через многое. И если природа решила испытать нас так, мы пройдем и через это. Главное, что в тот день у Хосока судьба столкнула нас лбами. Я люблю тебя больше жизни, Чимин. И этого достаточно. Чимин уткнулся носом в ключицу Чонгука, вдыхая его успокаивающий аромат. Весь мир вокруг перестал существовать — были только они, их общая история и любовь, которая за пять лет стала только сильнее. Это воспоминание всегда стояло перед глазами Чонгука так ясно, будто оно случилось вчера, а не пять лет назад. В тот день в квартире Хосока пахло свежезаваренным чаем и старыми книгами, пока этот уют не прорезал новый, ослепляющий аромат. Тот самый день (5 лет назад) Чонгук, уже взрослый 26-летний альфа с установившимся характером, вышел из своей комнаты в растянутой футболке, ожидая увидеть только своего шумного брата. Но на пороге стоял он. Эти три месяца были полны робких свиданий и случайных касаний, от которых летели искры. Но окончательно всё решилось в дождливый вечер вторника. Чимин сильно простудился, и Чонгук, наплевав на дела, приехал к нему. Когда он вошел в комнату, запах омеги, обычно тонкий, ударил в сознание с невероятной силой. Это не была просто симпатия. Это был зов крови. Чонгук подошел к кровати, и Чимин, в бреду от легкой лихорадки, потянулся к нему, как подсолнух к солнцу. В ту секунду, когда их кожа соприкоснулась, оба почувствовали «связь». Внутренние волки признали друг друга. «Мой...» — выдохнул тогда Чонгук, прижимая Чимина к себе. И Чимин, уткнувшись в изгиб его шеи, ответил тихим, согласным всхлипом. Именно тогда они поняли: никого другого в их жизни быть не может. Чонгук моргнул, возвращаясь из глубин памяти на свою светлую кухню. Он крепче прижал Чимина к себе, чувствуя, как тот дрожит в его руках. — Помнишь, как Хосок тогда смеялся? — тихо спросил Чонгук, поглаживая спину омеги. — Он сказал, что мы выглядели как два идиота, которых ударило молнией. Чимин шмыгнул носом и слабо улыбнулся, вспоминая их начало. — Я тогда так испугался тебя... Ты казался таким огромным и серьезным альфой. Я думал, я тебе не понравлюсь. — Глупыш, — Чонгук поцеловал его в макушку. — Я пропал в ту же секунду, как открылась дверь. И никакие пять лет ожидания детей не изменят того факта, что ты — моя судьба. Их встреча Это был обычный субботний вечер, который навсегда расколол жизнь Чонгука на «до» и «после». 26-летний Чонгук жил в своей просторной квартире вместе со старшим братом Хосоком. В тот вечер он не ждал гостей. Он только вернулся из спортзала, в черной майке, открывающей татуированные руки, с растрепанными волосами и тяжелым, чисто «альфим» запахом кедра и пота. Когда в коридоре раздался смех Хосока и звук открывающейся двери, Чонгук как раз выходил из кухни с бутылкой воды. — Чонгук-и! — крикнул Хосок. — Познакомься, это мой одногруппник по танцевальной студии, Чимин. Он зашел за конспектами, которые я обещал. Чонгук поднял глаза и замер. На пороге стоял 21-летний омега. Он был в светлых джинсах и объемном нежно-голубом свитере, который казался слишком большим для его хрупкой фигуры. Его кожа светилась в свете ламп, а светлые волосы падали на глаза. Но самое главное — запах. До этого момента Чонгук считал разговоры об истинности красивой сказкой для подростков. Но сейчас его внутренний волк буквально встал на дыбы. Воздух в коридоре в одно мгновение наполнился ароматом спелого, сочного персика. Этот запах был таким чистым и манящим, что у Чонгука потемнело в глазах. Чимин тоже замер. Он сжимал лямку своего рюкзака так сильно, что костяшки пальцев побелели. Его омега внутри него затрепетала, чувствуя мощную, подавляющую, но невероятно притягательную ауру альфы. — П-привет... — едва слышно прошептал Чимин, и его щеки тут же залил густой румянец. Чонгук ничего не ответил. Он просто смотрел, не в силах пошевелиться. Ему казалось, что стены квартиры исчезли, и остались только они двое. Хосок, переводя взгляд с брата на друга, внезапно замолчал. Тишина стала почти осязаемой. — Э-э... — Хосок неловко кашлянул. — Вы чего? Ребят? Чонгук наконец заставил себя сделать вдох, но стало только хуже — запах персика заполнил его легкие, проникая в саму кровь. — Здравствуй, Чимин, — голос Чонгука прозвучал гораздо ниже и грубее, чем обычно. Это был голос альфы, который только что нашел свое сокровище. В тот вечер Чимин так и не ушел через пять минут. Они просидели на кухне до глубокой ночи. Хосок давно ушел спать, а они всё говорили и говорили, не в силах оторваться друг от друга. Чонгук ловил каждое движение губ Чимина, а Чимин не мог отвести взгляда от глубоких темных глаз альфы, в которых он видел свое отражение. Это была любовь с первого взгляда. Но только через три месяца, когда их запахи окончательно «сплелись», они поняли, что это не просто влюбленность — это зов самой природы. Они истинные. Их первый поцелуй случился ровно через неделю после той знаковой встречи в коридоре. Это не было запланированным свиданием в дорогом ресторане; всё произошло максимально искренне и немного хаотично, как и сама их истинность. Чонгук вызвался проводить Чимина после занятий в танцевальной студии. Вечер был прохладным, капал мелкий дождь, и они стояли под козырьком подъезда чиминова дома. Разговор, который до этого лился легко, внезапно затих. Они стояли слишком близко друг к другу для просто знакомых. 26-летний альфа, обычно такой уверенный и властный, сейчас чувствовал, как у него потеют ладони. Запах озона после дождя смешивался с ароматом персика, который от волнения Чимина стал более густым и сладким. Чонгук смотрел на припухшие губы омеги, которые тот нервно покусывал. Чонгук медленно поднял руку и заправил выбившуюся светлую прядь Чимина за ухо. Его пальцы задержались на мягкой коже щеки. — Ты сводишь меня с ума, Чимин-и, — низким, севшим голосом произнес Чонгук. — С той самой секунды, как я увидел тебя у двери. Чимин не отстранился. Напротив, он прикрыл глаза и доверчиво прижался щекой к ладони альфы, подставляясь под ласку. — Тогда сделай с этим что-нибудь, — прошептал он, едва дыша. Чонгук больше не сдерживался. Он подался вперед, накрывая губы Чимина своими. Это не был робкий поцелуй. Это был взрыв. В ту секунду, когда их губы соприкоснулись, мир для обоих перестал существовать. • Для Чонгука это был вкус самого сладкого нектара; его внутренний волк довольно зарычал, признавая: «Моё. Нашел». • Для Чимина это было ощущение полной безопасности и принадлежности. Он почувствовал, как по телу прошла теплая волна, а внизу живота завязался тугой узел. Чимин запустил пальцы в темные волосы Чонгука, притягивая его ближе, а Чонгук обнял его за талию, практически отрывая от земли, желая впитать в себя этот запах, этот вкус, эту душу. Они целовались до тех пор, пока легкие не начало жечь от нехватки воздуха, а губы не стали гореть. Настоящее время Вернувшись из воспоминаний в реальность кухни, Чонгук нежно коснулся губ Чимина — так же трепетно, как в тот первый раз пять лет назад. — Я помню вкус того дождя на твоих губах, — прошептал он. — И за пять лет он стал только слаще. Чимин улыбнулся, вытирая остатки слез. Его альфа был рядом, и это было самым важным. Воспоминание о той ночи вспыхнуло в сознании Чимина ярким, жарким пламенем. Это случилось через месяц после того, как они признали друг друга истинными. К тому времени напряжение между ними достигло предела: каждый случайный вдох общего запаха превращался в пытку. Это было в квартире Чонгука. За окном выл ветер, но внутри комнаты горел только тусклый свет ночника, окрашивая всё в медовые тона. Чимин помнил, как сильно дрожали его руки, когда он расстегивал пуговицы на рубашке альфы. Для 21-летнего Чимина это был первый раз. Он был неопытен, чист и до ужаса напуган собственной реакцией на близость. Его тело горело, а запах персика стал почти невыносимо сладким от страха и желания одновременно. 26-летний Чонгук, который до встречи с истинным знал цену плотским удовольствиям, в эту ночь вел себя так, будто Чимин был сделан из тончайшего фарфора. Его обычная доминантная натура уступила место безграничной нежности. — Тише, Мин-и... я здесь, — шептал Чонгук, покрывая поцелуями его лицо, плечи и ключицы. — Смотри на меня. Только на меня. Чонгук сдерживал своего внутреннего волка из последних сил. Его инстинкты требовали заявить права на омегу немедленно, но любовь была сильнее похоти. Он тратил часы на ласки, подготавливая Чимина, приучая его к своим рукам и весу своего тела. Он не торопился, давая Чимину привыкнуть к каждому новому ощущению. Чонгук постоянно говорил с ним. Его низкий голос действовал как якорь, не давая Чимину провалиться в панику. Когда наступил тот самый момент, Чонгук замер, внимательно следя за выражением лица Чимина. Когда омега тихо всхлипнул от первого резкого ощущения, Чонгук остановился совсем, целуя его в уголки губ и слизывая слезинки. — Тебе больно? Мы можем остановиться, — его голос дрожал от напряжения, а на лбу выступили капли пота от нечеловеческой выдержки. — Нет... не останавливайся... Гук-и, пожалуйста, — выдохнул Чимин, крепче обхватывая альфу ногами. Та ночь не была просто сексом. Это был ритуал. Чонгук двигался медленно, тягуче, заполняя собой всё пространство Чимина. Он направлял его, учил чувствовать удовольствие, и в какой-то момент страх Чимина сменился чистым восторгом. Когда наступила разрядка, она была общей — яркой, как взрыв сверхновой. В тот момент их связь истинных зацементировалась окончательно. Чонгук еще долго не отпускал его, укрывая собой, согревая и выцеловывая каждый сантиметр кожи, обещая защищать его вечно. Чимин почувствовал, как к щекам прилила кровь от этих мыслей. Пять лет прошло, а он до сих пор помнит тепло тех рук. Чонгук, заметив, как его омега вдруг затих и покраснел, хитро прищурился. Он притянул Чимина еще ближе, его рука медленно скользнула по бедру Чимина под длинной футболкой. — О чем ты сейчас подумал, мой персик? — прошептал альфа прямо в ухо, и Чимин почувствовал, как по спине пробежали знакомые мурашки. — Судя по твоему запаху, ты вспомнил что-то очень... горячее? Чонгук почувствовал, как запах Чимина изменился — к сладкому персику примешалась нотка смущения и чего-то очень интимного. Он приподнял лицо омеги за подбородок, заставляя его посмотреть себе в глаза. — Ты вспомнил ту ночь? — тихо спросил Чонгук, и в его глазах заплясали искорки тепла. Чимин закусил губу и кивнул, пряча лицо на груди альфы. Его голос прозвучал приглушенно, но отчетливо: — Я тогда так боялся... не того, что ты сделаешь мне больно, а того, что я окажусь «недостаточным». Ведь ты был моим первым, Чонгук-и. Совсем первым. У меня никого не было до тебя. Даже поцелуя нормального не было. Чонгук замер. Несмотря на то, что они были вместе пять лет, Чимин никогда не говорил об этом так прямо. В мире омегаверс для альфы узнать, что он был первым у своего истинного — это высшая степень гордости и первобытного восторга. Внутренний волк Чонгука буквально завыл от триумфа. Это было то самое чувство «собственности» в самом чистом его проявлении. Его зрачки расширились, заполняя почти всю радужку. — Первым? — переспросил он, и в его голосе послышалось хриплое рычание удовольствия. — Совсем первым, Мин-и? Чимин робко кивнул: — Да... Я берёг себя для кого-то особенного, хотя тогда ещё не знал, что найду истинного. А ты был таким опытным, таким уверенным... Я думал, ты заметишь мою неуклюжесть. Чонгук подхватил Чимина на руки, заставляя того вскрикнуть от неожиданности и обхватить его шею. Альфа буквально светился от счастья. — Ты даже не представляешь, что это значит для меня, — выдохнул Чонгук, прижимаясь своим лбом к его. — Знать, что каждая твоя реакция, каждый вздох и каждое ощущение были вызваны только мной... Это лучший подарок, который ты мог мне сделать. Он начал покрывать лицо Чимина быстрыми, жадными поцелуями. — Спасибо, что доверился мне тогда. Спасибо, что выбрал меня. Мой маленький, единственный омега... Завтрак на столе был окончательно забыт. Чонгук, ведомый инстинктами и вспыхнувшей с новой силой страстью, направился в сторону спальни, не выпуская свою драгоценную ношу из рук. — Раз уж мы решили сегодня предаться воспоминаниям, — прошептал Чонгук, толкая дверь ногой, — я хочу напомнить тебе каждое из тех ощущений. Только на этот раз я не буду таким осторожным, как в первый раз. Ты ведь уже знаешь, как сильно я тебя жажду? Чимин лишь теснее прижался к нему, вплетая пальцы в темные волосы своего альфы. Прекрасный день только начинался, и впереди у них было всё время мира, чтобы доказать друг другу: за пять лет их страсть не угасла, а лишь превратилась в нечто более глубокое и мощное. Чонгук мягко опустил Чимина на середину кровати, но не отстранился ни на сантиметр, нависая сверху и вжимаясь в его тело своим весом. В воздухе искрило от густого, смешанного аромата: кедр Чонгука стал терпким и властным, а персик Чимина — тягучим, как согретый на солнце нектар. — Мой первый и единственный... — прорычал Чонгук, целуя чувствительную кожу на шее, прямо над меткой. Он больше не был тем осторожным парнем из воспоминаний. Пять лет совместной жизни научили его каждой детали тела своего омеги. Чонгук знал, где Чимин любит пожестче, а где заходится в дрожи от самого легкого касания. Руки Чонгука бесцеремонно задрали футболку Чимина, обнажая фарфоровую кожу. Широкие ладони альфы, покрытые татуировками, грубовато сжали тонкую талию, фиксируя омегу на месте. Чимин выгнулся навстречу, его пальцы впились в плечи Чонгука, оставляя красные полосы. Из его горла вырвался рваный стон, когда губы альфы спустились ниже к ключицам. Чонгук перехватил запястья Чимина и прижал их к подушке над его головой, заставляя омегу полностью открыться перед ним. — Ты сегодня пахнешь так сладко, что я готов сойти с ума. Это из-за того, что ты вспомнил ту ночь? В спальне стало по-настоящему жарко. Чонгук действовал уверенно, подтверждая свой статус опытного альфы. Он заставлял Чимина дрожать, доводя его до предела одними лишь поцелуями и движениями бедер. — Смотри на меня, Мин-и, — выдохнул он, когда они окончательно избавились от одежды. — Хочу видеть, как твои глаза темнеют из-за меня. Чимин смотрел — преданно, с обожанием, его зрачки были расширены от возбуждения. Когда Чонгук наконец вошел в него, заполняя до краев, оба одновременно вскрикнули. Это было резкое, мощное чувство обладания. Чонгук двигался глубоко и ритмично, каждый толчок выбивал из Чимина сорванные признания в любви. В этот раз не было страха «первого раза». Было только знание друг друга, доведенное до совершенства. Чонгук зарывался лицом в изгиб шеи Чимина, прикусывая старую метку, напоминая всему миру и самому себе, что этот омега принадлежит ему — душой, телом и каждым вздохом. Когда пик накрыл их, Чимин до хруста сжал Чонгука в объятиях, пряча лицо в его плече, а альфа, издав утробный рык, излился внутри своего истинного, отдавая всего себя. Они еще долго лежали в тишине, сплетясь ногами и тяжело дыша. Солнце в комнате поднялось выше, но им было всё равно. — Я люблю тебя, — прошептал Чонгук, слизывая пот со лба Чимина. — И сколько бы лет ни прошло, я буду хотеть тебя так же сильно, как в тот день в подъезде. Градус страсти в спальне достиг своего апогея. Чимин, обычно такой скромный и податливый, сегодня поддался нахлынувшим чувствам. Он оседлал Чонгука, сидя сверху, и его светлые волосы намокли от пота, прилипая ко лбу. Его спина была идеально выгнута, а губы приоткрыты в прерывистом вдохе. Чонгук лежал под ним, его руки по-хозяйски лежали на бедрах омеги, направляя каждое движение. В глазах альфы горел огонь первобытного обожания — он наслаждался тем, как его истинный берет всё, что хочет. Но именно в тот момент, когда Чимин запрокинул голову, издав долгий, придыхательный стон, дверь в спальню, которую они в спешке забыли запереть, с грохотом распахнулась. — Слушай, Чонгук, я тут подумал насчет того трека... — начал Юнги, не глядя, входя в комнату со стаканом кофе в одной руке и телефоном в другой. Мир замер на одну кошмарную секунду. Юнги поднял глаза и застыл. Чимин в ужасе вскрикнул и моментально вжался в грудь Чонгука, пытаясь спрятаться, его лицо вспыхнуло пунцовым цветом. Внутренний альфа Чонгука не просто проснулся — он взбесился. В омегаверсе прерывание интимного момента истинных — это почти преступление. Воздух в комнате мгновенно стал тяжелым от яростного, подавляющего запаха кедра, который теперь бил по легким, как удар тока. — ЮНГИ, МАТЬ ТВОЮ! — прорычал Чонгук. Его голос был таким низким и пугающим, что стакан в руке Юнги дрогнул. — ПОШЕЛ ВОН! — Ой... — Юнги, который обычно был невозмутим как скала, мгновенно побледнел. Он быстро оценил ситуацию: обнаженную спину Чимина, яростные глаза Чонгука и ту самую ауру альфы-защитника, которая буквально выталкивала его из комнаты. — Ой, блин. Ребят, я... я за дверью. Я вообще ухожу. Дверь закрою! Юнги пулей вылетел в коридор, захлопнув дверь с такой силой, что картина на стене перекосилась. Его шаги быстро удалились в сторону выхода, и вскоре послышался хлопок входной двери. В спальне воцарилась тишина, нарушаемая только их тяжелым дыханием. Чонгук всё еще тяжело дышал, его грудь ходила ходуном, а руки крепко прижимали к себе дрожащего Чимина. — Он ушел, малыш, — уже тише, но всё еще с хриплыми нотками ярости произнес Чонгук, поглаживая Чимина по волосам. — Клянусь, я сменю замки сегодня же. И Хосоку, и этому коту ленивому... Чимин спрятал лицо в ладонях, его плечи мелко подрагивали — то ли от остатков возбуждения, то ли от дикого смущения. — Боже, Гуки... я никогда больше не смогу смотреть Юнги-хёну в глаза... — пробормотал он в плечо альфы. Чонгук усмехнулся, его злость постепенно сменялась собственническим весельем. Он перевернул их, снова оказываясь сверху. — Поверь мне, после того, как он почувствовал мой запах, он сам побоится смотреть в твою сторону еще неделю. Чонгук почувствовал, как Чимин всё еще мелко дрожит в его руках от смущения, и решил разрядить обстановку. Он приподнял лицо омеги, заглядывая в его затуманенные глаза, и тихо усмехнулся. — Малыш, перестань. Юнги — это еще цветочки, — прошептал Чонгук, убирая влажную прядь с лобика Чимина. — Ты забыл, как нас поймал Хосок в прошлом году прямо на этом кухонном острове? Вот тогда я думал, что мой брат либо ослепнет, либо упадет в обморок от инфаркта. Чимин застонал, еще сильнее краснея и закрывая лицо руками. Тот случай был легендарным в их семейном кругу: Хосок зашел за ключами и застал их в самый неподходящий момент, когда Чонгук буквально вжимал Чимина в столешницу среди тарелок с фруктами. Но за этой шуткой скрывалась тонкая нить напряжения, которую Чонгук всегда чувствовал. Несмотря на то, что Хосок был его родным братом, Чонгук прекрасно знал — Хосок тоже любит Чимина. Это не была враждебная любовь, скорее глубокая привязанность и восхищение, но для истинного альфы любая симпатия к его омеге была как красная тряпка для быка. — Знаешь, — голос Чонгука внезапно стал серьезнее, а хватка на талии Чимина — чуть крепче, — я иногда вижу, как он на тебя смотрит. Хосок всегда слишком долго тебя обнимает при встрече. И этот его запах... когда он рядом с тобой, его аура становится такой... защищающей. Чимин убрал ладони от лица и мягко коснулся щеки Чонгука. — Гуки, он твой брат. Он просто заботится о нас. Ты же знаешь, что он первый, кто поддержал нашу связь. — Знаю, — отрезал Чонгук, и в его глазах снова мелькнула та самая темная искра ревности, которая так будоражила Чимина. — Но это не значит, что мне это нравится. Ты мой, Чимин. Каждая твоя клеточка. И когда Юнги заходит сюда, или когда Хосок пытается «по-братски» усадить тебя рядом с собой на диване — мой волк хочет просто перегрызть им глотки. Он прижался своим носом к носу Чимина, вдыхая его аромат. — Я эгоист. Я хочу, чтобы ты смотрел только на меня, даже когда мы просто завтракаем. Чимин тихо рассмеялся, чувствуя себя невероятно любимым и желанным. Ему нравилось, что спустя пять лет Чонгук всё еще готов «сражаться» за него, даже с собственным братом. — Ты невыносимый собственник, — промурлыкал омега, обвивая шею альфы руками. — Но ты мой единственный альфа. Хосок — это семья, но ты — это вся моя жизнь. Чонгук удовлетворенно зарычал, чувствуя, как его ревность немного утихает под ласковыми словами омеги. — Иди сюда, — выдохнул он, снова увлекая Чимина в глубокий поцелуй, чтобы окончательно стереть из памяти образ зашедшего Юнги и мысли о чересчур заботливом брате. Чонгук не собирался позволять сторонним мыслям или незваным гостям испортить этот момент. Его ревность, подогретая воспоминаниями о Хосоке и недавним появлением Юнги, трансформировалась в мощную, тягучую волну желания. Он перехватил инициативу, резким, но точным движением переворачивая Чимина под себя и вжимая его в мягкое одеяло. — Раз ты говоришь, что я единственный, — прохрипел Чонгук, и его голос вибрировал от переполняющей его альфий альфы силы, — я заставлю тебя забыть даже собственное имя, не говоря уже о моих друзьях или брате. В комнате снова стало тесно от их запахов. Чонгук действовал напористо, доказывая своё право владения каждым жестом: Он припал к шее метке Чимина, не просто целуя, а прикусывая кожу там, где пульсировала вена. Чимин выгнулся, вскрикивая от этой сладкой боли, чувствуя, как по телу проходит электрический разряд. Чонгук шептал ему на ухо самые откровенные вещи, от которых у Чимина краснели не только щеки, но и всё тело. Он напоминал омеге о каждом моменте их близости, заставляя его заново переживать те эмоции. Теперь это был ритм обладания. Чонгук не давал Чимину перевести дыхание, заполняя собой все его мысли и чувства. В каждом его толчке читалось: «Ты мой. Только мой. Навсегда». Чимин полностью растворился в этом напоре. Его пальцы судорожно сжимали простыни, а из горла вырывались лишь бессвязные стоны. Он чувствовал каждую мышцу Чонгука, его силу и ту безграничную любовь, которую альфа вкладывал в этот акт близости. Когда они вместе достигли пика, это было похоже на падение в бездну, где нет ничего, кроме их связи. Чонгук еще долго не отстранялся, тяжело дыша Чимину в шею и крепко прижимая его к себе, словно защищая от всего мира. — Я никогда не устану доказывать тебе это, — выдохнул он через несколько минут, когда дыхание начало восстанавливаться. Чимин, совершенно обессиленный и счастливый, лишь крепче обнял его в ответ. В этот момент, в их «гнезде», никакие проблемы с детьми, никакие ревнивые мысли и никакие Юнги не имели значения. Была только их истинность, проверенная пятью годами. ***** Вечер этого дня принес с собой тяжелую, тягучую меланхолию, которая поселилась в одном из баров на окраине Сеула. Пока в квартире Чонгука царило счастье, здесь, в полумраке и запахе крепкого алкоголя, тонула чужая боль. В самом дальнем углу, скрытый тенью, сидел Хосок. Перед ним стояла уже третья порция виски, а в дрожащих пальцах он сжимал старую, помятую фотографию. На снимке они с Чимином были еще совсем юными. Это было время их учебы в танцевальной академии. Чимин там смеялся, прислонившись головой к плечу Хосока, а сам Хосок смотрел в камеру с такой открытой, сияющей улыбкой, какую теперь он надевал только как маску. Хосок любил Чимина задолго до того, как познакомил его с братом. Он любил его тихо, преданно и совершенно безответно. Он берег этот хрупкий цветок, боялся спугнуть его своей альфий альфой натурой, выжидал идеального момента, чтобы открыться. Он сам совершил эту ошибку. Он привел Чимина в свой дом, желая похвастаться лучшим другом перед братом. Он не знал, что Чонгук окажется быстрее. Он не знал, что они — истинные. Хосок сделал еще один глоток, чувствуя, как алкоголь обжигает горло. Его внутренний волк выл от несправедливости. Чонгук — его родная кровь, его младший брат. Хосок видел, как они смотрят друг на друга, и понимал: против связи истинных он бессилен. «Я должен был сказать ему первым...» — горько прошептал он в пустоту стакана. Он знал, что Чонгук ревнует. Знал, что брат видит эти слишком долгие объятия и грустный блеск в глазах Хосока. Чонгук забрал его «персик», занял то место, о котором Хосок мечтал годами. И теперь Хосоку оставалось только играть роль «заботливого старшего брата», подавляя внутри себя крик отчаяния. Чонгук, словно почувствовав тень этой боли, внезапно отстранился от Чимина и посмотрел на дверь. Его инстинкты альфы всегда были начеку, особенно когда дело касалось брата. — О чем ты задумался? — тихо спросил Чимин, поглаживая Чонгука по плечу. — О Хосоке, — честно ответил Чонгук, и в его голосе проскользнула сложная смесь вины и триумфа. — Я знаю, что он чувствует, Мин-и. Я знаю, что он любил тебя. И я никогда не извинюсь за то, что забрал тебя себе. Чимин замер, широко открыв глаза. Он догадывался, но слышать это от Чонгука было ошеломляюще. В то время Чимин и Чонгук встречались уже четыре года, но Чимин отчаянно просил держать их отношения в секрете от Хосока. Он боялся разрушить их дружбу, боялся, что Хосок почувствует себя преданным. Чонгука это сводило с ума: его внутренний альфа требовал пометить территорию, заявить на весь мир, что Чимин — его омега. Он хотел ходить с ним за руку, целовать у всех на виду, но ради спокойствия любимого — терпел и молчал. Хосок решил сделать сюрприз. Он только вернулся из долгой поездки и, не предупредив, открыл дверь квартиры своим ключом. Он купил любимые сладости Чимина, планируя позвать его и брата на совместный ужин. В квартире было темно, горел только свет над кухонным островом. Хосок замер в коридоре, услышав приглушенные стоны и тяжелое дыхание. Когда он заглянул на кухню, пакеты выпали из его рук. На кухонном столе, среди разбросанных вещей, он увидел своего младшего брата и своего лучшего друга в самый интимный момент их секс близости. Чонгук, услышав шум, не отстранился сразу — он лишь сильнее прижал Чимина к себе, закрывая его своим телом от чужого взгляда. В его глазах, когда он обернулся на брата, не было стыда. Там был вызов. — Чонгук?.. Чимин?.. — голос Хосока сорвался. Он стоял ошеломленный. Мир рушился прямо у него на глазах. В ту секунду он осознал две вещи: 1. Его брат и лучший друг — истинные, и их связь намного глубже, чем он мог представить. 2. Его собственная тайная любовь к Чимину была растоптана этим зрелищем. Чимин тогда едва не сгорел со стыда. Он плакал, пытался объясниться, но Хосок просто развернулся и ушел, не сказав ни слова. С того дня в их троице всё изменилось. Хосок стал «заботливым хёном», но за этой заботой скрывалась глубокая рана. Настоящее время (в баре): Хосок крутит в руках ту самую фотографию, и перед глазами всё еще стоит та сцена на кухне. Он видит, как Чонгук оберегает Чимина, как Чимин расцветает под его руками. — Ты всегда был быстрее, Чонгук-и... — шепчет Хосок, заказывая еще одну порцию. — Всегда забирал то, что я боялся даже коснуться. Слова о Хосоке и воспоминания о том, как другие альфы смотрели на его омегу, окончательно сорвали резьбу у внутреннего волка Чонгука. В омегаверсе ревность истинного альфы — это стихийное бедствие, и сейчас она требовала полного, беспрекословного подчинения. Чонгук резко перехватил запястья Чимина, вжимая их в подушки с такой силой, что омега вскрикнул, но не от боли, а от той первобытной власти, которая хлынула от его альфы. Запах кедра стал настолько тяжелым и острым, что Чимину стало трудно дышать. — Я сказал тебе — не вспоминай о других, — прорычал Чонгук прямо в губы Чимину. Его голос вибрировал от подавляемой ярости. — Мне плевать, что это мой брат. Мне плевать, что видел Юнги. В этой постели, в этой жизни и в этой чертовой вселенной существуешь только ты и я. Понял меня? Он не дождался ответа, сминая губы Чимина в требовательном, почти наказывающем поцелуе. В этот раз не было нежности. Была только страсть, смешанная с желанием заклеймить, обозначить свою территорию так глубоко, чтобы ни один другой запах не смог даже приблизиться. Чонгук действовал жестко и уверенно. Он переворачивал Чимина, заставляя его подчиняться каждому движению. Его руки оставляли красные отметки на бедрах омеги — свидетельства его безграничного собственничества. Чимин, чувствуя эту темную энергию своего альфы, не сопротивлялся. Напротив, его внутренняя омега трепетала от осознания того, насколько сильно он нужен Чонгуку. Он всхлипывал, выгибаясь под тяжелыми, резкими толчками, и звал его по имени, признавая его абсолютную власть. — Чей ты, Чимин? Говори! — выдохнул Чонгук, прикусывая его плечо до крови, оставляя новую метку поверх старой. — Твой... ах... только твой, Чонгук-и... — срываясь на стон, отвечал омега. Когда всё закончилось, в комнате стояла звенящая тишина, нарушаемая только их загнанным дыханием. Чонгук не отстранился — он придавил Чимина своим телом, тяжело наваливаясь сверху, словно всё еще боясь, что кто-то может его отнять. Он медленно выцеловывал место укуса на плече, чувствуя, как его гнев постепенно угасает, сменяясь глухой, защитной нежностью. — Никогда не заставляй меня ревновать, — прошептал он, зарываясь лицом в изгиб шеи Чимина. — Я не смогу себя контролировать, если почувствую, что кто-то еще претендует на твой запах. Чимин, обессиленный и полностью «помеченный» своим альфой, лишь слабо переплел свои пальцы с пальцами Чонгука. Он знал, что эта темнота в Чонгуке — лишь обратная сторона его бесконечной любви. Ревность захватила Чонгука. В его сознании пульсировала только одна мысль: «Сделать его своим окончательно». Животные инстинкты альфы шептали, что если внутри Чимина будет биться еще одна жизнь — жизнь, подаренная Чонгуком, — то ни Хосок, ни кто-либо другой в этом мире не посмеет даже поднять на него взгляд. — Ты не понимаешь, Мин-и... — прорычал Чонгук, и его глаза окончательно потемнели, зрачки затопили радужку. — Они смотрят на тебя и видят свободного омегу. Они надеются. Они ждут, когда я ошибусь. Он снова грубо перевернул Чимина, заставляя того уткнуться лицом в подушку, и навис сверху, накрывая своей мощной аурой. Его руки сжали бедра омеги до белых пятен. — Я буду брать тебя снова и снова, — шептал он хрипло, обжигая дыханием чувствительное ухо. — Весь день, всю ночь. Я буду кончать в тебя столько раз, сколько потребуется, чтобы ты наконец забеременел. Чтобы твоё тело изменилось, чтобы твой запах смешался с запахом нашего щенка. Чимин вскрикнул, когда Чонгук снова вошел в него — на этот раз еще более глубоко и властно. Это был не просто секс, это была попытка закрепить свою власть на биологическом уровне. Чонгук действовал с первобытной яростью. Каждый его толчок был направлен на то, чтобы оставить в омеге как можно больше себя. Он хотел, чтобы Чимин был «заполнен» им до краев, чтобы сама природа признала его право собственности. — Я хочу, чтобы через месяц ты пришел ко мне и сказал, что носишь моего ребенка. Чтобы Хосок увидел твой живот и навсегда забыл дорогу в наш дом. Ты хочешь этого, Чимин? Хочешь принадлежать мне настолько глубоко? Чимин, находясь на грани обморока от удовольствия и напора, лишь судорожно кивал, впиваясь ногтями в простыни. — Да... да, Гук-и... сделай это... пометь меня... я хочу твоего ребенка... В этот раз, когда пик близости стал невыносимым, произошло то, что случается у истинных только в моменты наивысшего эмоционального накала. У Чонгука произошла сцепка (узел). Он намертво привязал Чимина к себе, лишая его возможности пошевелиться, заставляя принимать всё, что альфа отдавал ему. Они замерли в этом мучительно-сладком замке. Чонгук тяжело дышал, уткнувшись лбом в лопатки Чимина, чувствуя, как его семя пульсирует внутри омеги, исполняя его первобытное желание. — Теперь ты никуда не уйдешь, — выдохнул Чонгук, и в его голосе сквозило триумфальное удовлетворение. — Теперь каждый твой вдох принадлежит мне. После той бурной и собственнической ночи, когда инстинкты Чонгука наконец немного успокоились, он понял, что одних меток и узлов ему недостаточно. Он хотел закрепить их связь перед всем миром, чтобы даже юридически и формально никто не смел сомневаться в их единстве. Пять лет ожидания, борьбы с обстоятельствами и ревностью привели его к этому моменту. Чонгук не хотел пафосных ресторанов. Он выбрал их «место» — ту самую крышу, где они впервые признались друг другу в любви спустя три месяца после знакомства. Вечер был прохладным, Сеул сиял миллионами огней, а над головой раскинулось темное небо. Чонгук настоял на том, чтобы Чимин оделся потеплее, и сам заботливо повязал на его шею свой шарф, который насквозь пропитался запахом кедра. Когда они оказались у самого края, откуда открывался вид на реку Хан, Чонгук внезапно замолчал. Он взял Чимина за обе руки, и омега почувствовал, как пальцы альфы слегка дрожат — впервые за все годы. — Мин-и, — начал он, и его голос был глубоким, как океан. — Пять лет назад я увидел тебя в дверях нашей квартиры и понял, что моя жизнь больше мне не принадлежит. Я совершал ошибки, я слишком сильно ревновал, я хотел спрятать тебя от всего мира... Он медленно опустился на одно колено. В свете городских огней в его руке блеснула коробочка из черного бархата. Внутри было кольцо из платины с редким черным бриллиантом — таким же прочным и вечным, как его чувства. — Я хочу, чтобы ты стал моим мужем. Не просто омегой, не просто истинным по крови, а моим законным спутником. Я хочу, чтобы наше «мы» длилось до последнего вздоха, и даже если есть что-то после смерти — я найду тебя и там. Чимин, ты выйдешь за меня? У Чимина перехватило дыхание. Слезы, которые он так долго сдерживал, хлынули из глаз. Он смотрел на своего альфу — сильного, властного, но сейчас такого искреннего и уязвимого. Все те трудности, отсутствие детей, ревность Хосока — всё это померкло перед этой клятвой. — Да... — выдохнул Чимин, бросаясь в объятия Чонгука так сильно, что они чуть не повалились на бетонный пол. — Да, Чонгук-и! На веки вечные. Только с тобой. Чонгук надел кольцо на его палец и прижал Чимина к себе, вдыхая запах персика. Теперь он был спокоен. Метка на шее, кольцо на пальце и его узел внутри — теперь Чимин был защищен всеми возможными способами. Свадьба Чонгука и Чимина стала событием планетарного масштаба. Несмотря на то что сама церемония была закрытой и камерной — только для своих — скрыть такое событие от мира было невозможно. Громкие заголовки и признание На следующее утро после торжества все мировые СМИ пестрели фотографиями пары. На снимках, сделанных издалека, было видно, как Чонгук в классическом черном смокинге не отпускает руку Чимина, облаченного в летящий шелковый костюм молочного цвета. Заголовки газет: «Король и его Истинный: Свадьба века в Сеуле», «Чон Чонгук и Пак Чимин поженились — самая горячая и влиятельная пара десятилетия». Соцсети буквально «легли» от поздравлений. Мир восхищался их связью, которая за пять лет не только не угасла, но и стала эталоном преданности. Хосок на свадьбе держался мужественно. Он сам настоял на том, чтобы поднять первый тост. Его голос дрожал, но он улыбался, глядя на сияющего Чимина: «Будь счастлив, Мин-и. Если этот грубиян тебя обидит — ты знаешь, к кому идти». Чонгук лишь собственнически приобнял мужа за талию, молча принимая этот вызов. Их брачная ночь прошла прекрасно. Когда шум праздника стих и они наконец остались одни в своем новом доме, атмосфера изменилась. Это не было похоже на ту яростную, ревнивую ночь. Теперь, когда на их пальцах блестели обручальные кольца, а Чимин носил в себе их общее «чудо», всё было пропитано священным трепетом. Огромная спальня была залита мягким светом свечей. Запах кедра и персика сплетался в один густой, неповторимый аромат «семьи». Чонгук раздевал Чимина медленно, целуя каждый сантиметр его кожи, будто прикасаясь к величайшей святыне. Его руки, обычно властные и сильные, теперь были невероятно осторожными, когда он касался еще плоского живота Чимина. Их близость в эту ночь была тихой и глубокой. Чонгук двигался плавно, глядя Чимину прямо в глаза, подтверждая свою клятву: «И в жизни, и в смерти». — Теперь ты официально мой муж, Чон Чимин, — прошептал Чонгук, прижимаясь лбом к его лбу в моменты наивысшего наслаждения. Чимин, задыхаясь от нежности, обхватил лицо мужа ладонями: — Я всегда был твоим. Просто теперь об этом знает весь мир. **** Прошло три месяца с той клятвенной ночи и их роскошной свадьбы, но долгожданное чудо так и не происходило. Несмотря на их истинность, несмотря на все усилия Чонгука и его первобытное желание «пометить» Чимина ребенком, тесты раз за разом показывали одну полоску. Чимин сидел на краю их огромной кровати, сжимая в руках очередной отрицательный тест. Его плечи дрожали от беззвучных рыданий. Пять лет ожиданий, надежда, вспыхнувшая после свадьбы, и снова этот холодный провал. Он чувствовал себя «сломанным» омегой, неспособным подарить своему альфе то, чего тот так страстно желал в порыве ревности. — Я подвожу тебя, Чонгук-и... — прошептал он, когда дверь спальни тихо открылась. — Ты так старался, ты так хотел этого, чтобы закрыть рты всем остальным... а я не могу. Чонгук, увидев поникшую фигуру своего мужа, почувствовал, как его собственное сердце сжимается от острой боли. Вся та ярость и собственническое желание «запечатать» Чимина ребенком, которые владели им раньше, мгновенно испарились, уступив место безграничной, щемящей любви. Он быстро пересек комнату и опустился на пол перед Чимином, обхватывая его колени и заставляя посмотреть на себя. — Посмотри на меня, Мин-и. Немедленно, — голос Чонгука был твердым, но лишенным прежней резкости. — Ты думаешь, мне нужен этот ребенок больше, чем ты сам? Чонгук взял тест из рук Чимина и, даже не глядя на него, отложил в сторону. Он взял ладони омеги в свои и начал покрывать их поцелуями. — Послушай меня внимательно. Да, я рычал, что хочу забеременеть тебя, чтобы все знали, что ты мой. Но это говорил мой инстинкт, мой глупый, ревнивый волк. А я, Чон Чонгук, человек, который полюбил тебя пять лет назад в той тесной квартире Хосока, говорит тебе: мне не нужен никто, кроме тебя. Чонгук притянул Чимина к себе, усаживая его на пол и крепко обнимая, давая омеге выплакаться в свое плечо. — Если у нас никогда не будет детей — пусть так. Значит, я буду тратить всю свою любовь только на тебя одного. Значит, нам суждено прожить эту жизнь вдвоем, и я буду самым счастливым альфой на свете, просто просыпаясь рядом с тобой. Не смей плакать из-за этого. Ты — мой мир. Ты — моя семья. Всё остальное — лишь дополнение, которое не имеет значения, если у меня есть ты. Чимин всхлипнул, вжимаясь в теплое тело мужа. Запах кедра, обычно властный, теперь окутывал его как мягкое одеяло, успокаивая и даря ту самую безопасность, в которой он так нуждался. — Правда? — едва слышно спросил Чимин. — Тебе не будет обидно перед Хосоком или другими? Чонгук чуть отстранился и серьезно посмотрел ему в глаза: — Хосок любит тебя, Чимин. И он будет первым, кто ударит меня, если узнает, что я расстроил тебя из-за каких-то тестов. Но главное — я. Я твой муж. И я клянусь тебе: моя любовь к тебе не зависит от того, сможешь ты выносить моего щенка или нет. Ты — моя вечность. И мне этого достаточно. **** Чонгук понимал, что стены их городской квартиры начали давить на Чимина, напоминая о каждой минуте ожидания и каждом разочаровании. Поэтому он сделал то, что умел лучше всего — взял ситуацию под свой волевой контроль. Никаких врачей, никаких СМИ, никакой ревности и даже никакого Хосока. Только они двое. Загородный дом семьи Чон прятался глубоко в густом лесу, на берегу кристально чистого озера. Это был современный особняк из стекла и темного дерева, который казался естественным продолжением природы. Здесь воздух был пропитан запахом хвои и влажной земли, а не городским смогом и чужими ожиданиями. Когда они приехали, Чонгук первым делом выключил оба телефона и бросил их в ящик комода. — Здесь нет никого, кроме нас, Мин-и, — сказал он, обнимая мужа со спины на террасе, выходящей к воде. — Нет графиков, нет тестов, нет заголовков в газетах. Только лес, озеро и я. Первые несколько дней в загородном доме стали для Чимина настоящим исцелением. Чонгук окружил его такой заботой, что омега наконец-то начал снова улыбаться. Они просыпались поздно, когда солнце уже вовсю заливало спальню. Чонгук сам готовил завтраки — простые и вкусные, — и они ели прямо в постели, смеясь над какими-то пустяками. Они гуляли вдоль берега, держась за руки. Чонгук надевал на Чимина свои объемные худи, которые пахли его родным кедром, и омега чувствовал себя в абсолютной безопасности. В этом доме их интимные моменты изменились. Больше не было того «напора ради цели», который руководил Чонгуком раньше. Теперь это была чистая, медленная страсть. Чонгук ласкал Чимина часами, доказывая каждым поцелуем, что он любит его тело само по себе, а не за его «функции». Одной из ночей, когда на улице похолодало и Чонгук разжег камин, они устроились на пушистом ковре, укрывшись одним пледом. Возле камины как они устроили вместе, — Знаешь, — тихо произнес Чимин, прислонившись головой к широкому плечу мужа, — здесь я впервые за долгое время чувствую, что я... это просто я. Не «омега, который должен», а просто твой Чимин. Чонгук крепче прижал его к себе, целуя в макушку. — Ты всегда был для меня просто моим Чимином. Тем самым парнем, который вошел в комнату пять лет назад и украл мое сердце. Всё остальное — шум. Я привез тебя сюда, чтобы ты вспомнил: наше счастье не зависит от количества людей в этом доме. Наше счастье — это когда ты улыбаешься мне по утрам. Чимин закрыл глаза, вдыхая запах дров и любимого альфы. В этом загородном доме, в их личном раю, он наконец обрел покой, которого ему так не хватало. Их идиллия длилась вторую неделю. Чимин наконец-то начал выглядеть отдохнувшим: его кожа сияла, а в глазах снова появился тот самый озорной блеск. Но покой в мире истинных — вещь хрупкая, особенно когда дело касается семьи. Вечером, когда Чонгук разжигал костер на берегу, тишину леса прорезал шум мощного мотора. Чонгук мгновенно напрягся, его волк внутри поднял голову, почуяв знакомый, но сейчас нежелательный запах. К дому подкатил знакомый внедорожник. Из машины вышел Хосок. Он выглядел помятым, с темными кругами под глазами. В руках он сжимал бутылку дорогого вина, но его вид не был праздничным. — Я знаю, что ты меня убьешь, Чонгук, — начал Хосок, даже не дожидаясь, пока брат подойдет ближе. — Я честно пытался дать вам пространство. Но в городе без вас тошно, а телефон у тебя выключен уже вечность. Я просто... я должен был убедиться, что с ним всё в порядке. Хосок перевел взгляд на вышедшего на террасу Чимина. В его глазах на мгновение вспыхнула та самая тоска, которую он так тщательно скрывал в баре. Чонгук сделал шаг вперед, перекрывая собой обзор, загораживая Чимина от взгляда брата. Его аура альфы-собственника вспыхнула с новой силой. — Ты нарушил наш покой, хён, — голос Чонгука был тихим, но в нем слышался опасный рокот. — Мы договаривались: никакой связи и никаких гостей. Чимину нужен отдых от всего этого давления, в том числе и от твоей «чрезмерной заботы». — Гуки, постой, — мягко вмешался Чимин, спускаясь с террасы и кладя руку на напряженное плечо мужа. — Хосок-и просто переживает. — Он переживает слишком сильно для «просто брата», — отрезал Чонгук, не сводя глаз с Хосока. — Я вижу, как ты на него смотришь, Хо. Даже сейчас. Ты приехал сюда не просто проведать нас. Ты приехал, потому что не можешь выносить мысли, что он принадлежит только мне в этой глуши. Хосок горько усмехнулся и поставил бутылку на капот машины. — Ты прав. Как всегда, чертовски прав. Мне невыносимо. Но я также знаю, что Чимин плакал в Сеуле из-за детей. И я просто хотел сказать... — он посмотрел прямо в глаза Чонгуку. — Если ты будешь давить на него из-за наследника, я заберу его, Чонгук. Истинный ты или нет, я не позволю ему угаснуть. Атмосфера накалилась до предела. Два альфы стояли друг против друга: один — законный муж и истинный, другой — тот, кто любил слишком долго и безнадежно. — Тебе пора уезжать, — холодно произнес Чонгук, обнимая Чимина за талию и притягивая к себе почти грубо, заявляя свои права. — Мы сами разберемся со своей жизнью. И больше не смей приезжать сюда без приглашения. Хосок долго смотрел на них — на собственническую хватку брата и на то, как Чимин доверчиво прижимается к Чонгуку, несмотря на его грубость. Он кивнул, сел в машину и, не проронив больше ни слова, уехал, оставив после себя лишь облако пыли. Когда звук мотора стих, Чонгук всё еще тяжело дышал, его челюсти были сжаты. — Ты снова ревнуешь, — тихо сказал Чимин, поглаживая его по груди, пытаясь успокоить бешеное сердце альфы. — Всегда, — выдохнул Чонгук, подхватывая Чимина на руки. — И я не извинюсь за это. Пойдем в дом. Я хочу, чтобы в этом лесу пахло только нами, а не его сожалениями. Ярость Чонгука была подобна сорвавшемуся с цепей шторму. То, что Хосок посмел приехать сюда, в их тайное убежище, и открыто бросить вызов его праву на омегу, выжгло в душе альфы последние остатки самообладания. Когда машина Хосока скрылась за деревьями, Чонгук сорвался. С глухим рыком он ударил кулаком в деревянную опору террасы так, что дерево треснуло. Он начал крушить всё, что попадалось под руку: тяжелое кресло на веранде отлетело в сторону, стеклянный столик разлетелся на тысячи осколков под ударом его ноги. Запах кедра в воздухе стал невыносимо острым, горьким и пугающим. Это был запах разъяренного хищника, который чувствует угрозу своей территории. Чимин замер у двери, вжавшись спиной в холодное стекло. Он никогда не видел Чонгука таким — потерявшим контроль, ведомым только первобытной злостью своего волка. Чимин невольно обхватил себя руками, его начало трясти. Когда Чонгук с грохотом перевернул тяжелый вазон с цветами, омега тихо всхлипнул и зажмурился, втягивая голову в плечи. Этот тихий звук подействовал на Чонгука лучше ледяного душа. Альфа замер с поднятыми руками, тяжело дыша. Он обернулся и увидел Чимина — бледного, дрожащего, напуганного его собственной силой. Сердце Чонгука пропустило удар. Гнев мгновенно сменился жгучим стыдом. — Мин-и... — его голос сорвался, став хриплым и надтреснутым. Он медленно, словно боясь спугнуть раненого зверька, подошел к мужу. Чимин невольно дернулся, и это ранило Чонгука сильнее любого удара. — Прости меня... Боже, прости меня, маленький, — прошептал он, опускаясь перед Чимином на колени и зарываясь лицом в его ладони. — Я сошел с ума. Эта чертова ревность... я испугал тебя. Я ненавижу себя за это. Он начал покрывать ладони и запястья Чимина лихорадочными поцелуями, умоляя о прощении. Чимин, чувствуя искреннее раскаяние своего альфы, постепенно начал расслабляться. Его пальцы несмело зарылись в темные волосы Чонгука. Чонгук поднял голову, его глаза всё еще горели темным огнем, но теперь это было не бешенство, а чистая, неразбавленная страсть. Он прижал Чимина к стене, не давая ему опомниться, и впился в его губы жадным, властным поцелуем. — Ты мой, — рычал он между поцелуями, его руки по-хозяйски сжимали тело омеги под тонкой тканью. — Слышишь? Только мой. Никто не заберет тебя. Ни брат, ни смерть, ни этот мир. Я сожгу всё вокруг, прежде чем позволю кому-то коснуться тебя. Он подхватил Чимина под бедра и понес в дом, даже не дойдя до спальни. Прямо в гостиной, на ковре перед затихающим камином, их страсть вспыхнула с новой, сокрушительной силой. Это было жесткое и откровенное подтверждение их связи. Чонгук брал его так, словно хотел впечатать свою подпись в каждую клетку тела Чимина. Его толчки были глубокими и собственническими, а стоны Чимина заполняли всё пространство дома, заглушая недавний шум погрома. В эту ночь Чонгук не просто любил своего мужа — он заново завоевывал его, выжигая страстью любой страх и напоминая, что его гнев — это лишь тень его бесконечной, порой пугающей любви. В гостиной загородного дома воздух стал настолько густым от феромонов, что его, казалось, можно было резать ножом. Запах кедра Чонгука превратился в тяжелый, дурманящий мускус — верный признак того, что из-за зашкаливающей ревности и страсти у него начался внезапный гон. В этом состоянии альфа теряет остатки человеческого контроля, превращаясь в чистого хищника, чей единственный инстинкт — обладать и защищать. Чонгук сорвал с себя и Чимина остатки одежды, отбрасывая их в сторону. Его глаза стали абсолютно черными, зрачки расширились до предела. Он прижал Чимина к мягкому ворсу ковра, нависая сверху всей своей мощью. — Я не отпущу тебя... никуда... никогда... — его голос превратился в утробный рык. Чонгук впился в губы Чимина с такой жаждой, будто умирал от жажды. Его руки, покрытые вздувшимися венами, намертво зафиксировали бедра омеги, прижимая их к полу. Каждый раз, когда Чимин пытался хотя бы немного сменить позу, Чонгук лишь сильнее вжимался в него, не давая пространства даже для лишнего вдоха. Его тело было подобно раскаленной стали. В гоне альфа Чонгука не знает усталости. Чонгук двигался в Чимине с сокрушительной силой, каждый толчок заставлял омегу вскрикивать и задыхаться от удовольствия. Это была ритмичная, первобытная магия, где два тела сливались в одно целое. Чимин чувствовал себя полностью во власти этого безумия. Он обхватил шею Чонгука руками, а ногами — его талию, стараясь быть еще ближе. — Больше... Чонгук-и, еще... — всхлипывал Чимин, его пальцы оставляли глубокие полосы на широкой спине альфы. Чонгук не просто брал его — он буквально впитывал Чимина в себя. Он не отстранялся ни на сантиметр даже для того, чтобы перевести дыхание. Его зубы то и дело проходились по нежной коже шеи, оставляя яркие отметины — «засосы», которые завтра превратятся в темные синяки, заявляя всему миру: «Этот омега занят». Узел и бесконечность Когда наступил момент разрядки, Чонгук издал громкий, победный рык, который эхом разнесся по пустому дому. В состоянии гона узел (сцепка) произошел мгновенно и был невероятно мощным. Альфа намертво привязал Чимина к себе, заставляя его тело содрогаться в бесконечных оргазмах. Даже когда пик прошел, Чонгук не отпустил его. Он продолжал лежать на Чимине, тяжело дыша ему в шею, крепко сжимая его в объятиях. Его руки всё еще дрожали от избытка гормонов. — Ты мой... — шептал он в горячую кожу. — Моя жизнь, моя кровь, моя душа... Больше никто не смеет... В эту ночь гона Чонгук окончательно выжег все сомнения. Теперь Чимин был не просто его мужем, он был частью его существа, и эта связь была настолько крепкой, что разорвать её не под силу было даже самому Богу. Следующие три дня превратились в настоящий кокон из страсти, жара и абсолютной изоляции. Гон альфы — это время, когда внешний мир перестает существовать, и для Чонгука в радиусе всей планеты остался только один человек. Они заперлись в спальне. Чонгук перенес Чимина на огромную кровать, и с этого момента омега практически не касался ногами пола. Альфа обустроил вокруг него настоящее «гнездо» из одеял, подушек и своих вещей, которые насквозь пропитались его тяжелым, доминантным запахом кедра. Чонгук не позволял Чимину даже выйти на кухню. Он сам приносил еду, кормил его с рук, словно драгоценное сокровище, и тут же утягивал обратно в объятия. Его инстинкты в гоне требовали постоянного тактильного контакта — кожа к коже, дыхание в дыхание. Каждую минуту, когда они не были заняты любовью, Чонгук просто держал Чимина. Он обвивал его со спины, утыкался носом в изгиб шеи и тихо рычал, если Чимин пытался отстраниться хотя бы на сантиметр, чтобы поправить подушку. Чонгук постоянно «обновлял» свой запах на Чимине. Он терся щекой о его щеку, целовал каждый пальчик, шептал на ухо собственнические клятвы. — «Ты пахнешь только мной... никто не перекроет этот запах... ты мой до костей». В эти дни их близость потеряла всякую скромность. Чимин, полностью отдавшись власти своего альфы, отвечал на каждый позыв с такой же неистовой страстью. Он чувствовал, как внутри него всё буквально плавится от жара Чонгука. Когда на исходе третьего дня пик гона начал постепенно спадать, Чонгук наконец расслабил свою железную хватку. Он лежал, тяжело навалившись на Чимина, его лоб был влажным, а глаза — затуманенными, но в них впервые за эти дни промелькнула осознанная нежность. — Ты как, маленький? — прохрипел он, едва шевеля губами. Его голос сорвался от бесконечных шепотов и рычания. Чимин, совершенно измотанный, но чувствующий себя самым любимым существом во вселенной, лишь слабо улыбнулся и прижался носом к его щетине. — Я счастлив, Гуки. Я никогда не чувствовал нас настолько... едиными. Вечером четвертого дня они сидели в ванной, наполненной горячей водой с пеной. Чонгук осторожно мыл спину Чимина, проходясь губами по тем самым отметинам, которые он оставил в порыве страсти. В доме стояла абсолютная тишина. Ревность к Хосоку, гнев на весь мир — всё это выгорело в пламени гона. Осталось только чистое, прозрачное чувство покоя. — Знаешь, — прошептал Чимин, глядя на пар, поднимающийся от воды, — я чувствую себя иначе. Как будто внутри меня что-то изменилось. Словно ты действительно... запечатал меня. Чонгук замер, его рука легла на живот Чимина под водой. Он закрыл глаза, прислушиваясь к своим ощущениям истинного альфы. — Я тоже это чувствую, — серьезно ответил он. — На этот раз мы не просто занимались любовью. Мы создавали жизнь. И никто, слышишь, никто больше не встанет между нами. Пар от горячей воды заполнил ванную комнату, превращая её в подобие густого тумана, где существовали только они двое. Чонгук, всё еще находясь во власти остаточных инстинктов гона, сидел в глубокой чаше ванны, откинув голову на бортик и тяжело дыша. Но в этот раз Чимин не стал ждать, пока альфа снова проявит свою власть. Почувствовав прилив невероятной уверенности и любви, Чимин медленно поднялся в воде. Капли стекали по его телу, блестя в мягком свете ламп. Он перекинул ногу через бедра Чонгука и оседлал его, заставляя альфу вздрогнуть от неожиданности. — Теперь моя очередь, — прошептал Чимин, глядя Чонгуку прямо в глаза. Его взгляд был затуманенным, но в нем читалась твердая решимость. Чонгук попытался перехватить его талию, чтобы снова подмять под себя, но Чимин мягко, но настойчиво перехватил его запястья и прижал их к краям ванны. — Нет, Гуки. Просто смотри на меня. И чувствуй. Чимин начал двигаться — медленно, дразняще, полностью контролируя каждый миллиметр их близости. В воде все ощущения были другими: более плавными, скользящими и обволакивающими. Чимин наклонился вперед, дразня губы Чонгука короткими поцелуями, но не давая альфе углубить их. Он сам задавал ритм, заставляя Чонгука сжимать пальцы на бортиках ванны так сильно, что костяшки побелели. Он выгнул спину, демонстрируя свою красоту и грацию, зная, какое действие это оказывает на его мужа. — Тебе нравится, когда я сверху? — промурлыкал он, прикусывая мочку уха Чонгука. Альфа издал низкий, вибрирующий стон. Его тело напряглось как струна. Видеть своего омегу таким — смелым, доминирующим и бесконечно желанным — было для него высшим удовольствием. Он подчинялся этой игре, завороженный тем, как Чимин берет то, что принадлежит ему по праву. Вода выплескивалась из ванны на кафельный пол при каждом их движении, но им было всё равно. Чимин ускорил темп, его стоны стали громче, сплетаясь с тяжелым дыханием Чонгука. Он чувствовал, как альфа едва сдерживается, чтобы не нарушить правила и не перехватить инициативу. В этот момент Чимин чувствовал себя не «слабым омегой», а полноценной половиной великого целого. Он владел этим грозным альфой, он управлял его наслаждением. Когда волна оргазма накрыла их обоих, Чимин крепко прижался к груди Чонгука, пряча лицо в его шее. Альфа наконец сорвался, освобождая руки и сжимая Чимина в объятиях с такой силой, будто хотел срастись с ним кожей. — Ты... ты просто невероятный, — выдохнул Чонгук, целуя мокрые плечи мужа. — Я готов отдавать тебе всю власть в этом мире, если ты будешь смотреть на меня так. Они сидели в остывающей воде, переплетясь телами, абсолютно счастливые. Эта ночь в загородном доме поставила финальную точку в их борьбе — теперь они были не просто парой, они были единым организмом, готовым к новой главе своей жизни. Прошло несколько недель после их возвращения из загородного дома. Покой и та страстная неделя гона явно пошли Чимину на пользу: он выглядел расслабленным и словно светился изнутри. Солнечным утром Чимин прогуливался по аллеям закрытого сада их элитного жилого комплекса, вдыхая аромат распускающихся цветов. Чонгук был неподалеку — он отошел буквально на минуту, чтобы ответить на важный рабочий звонок, но не спускал глаз со своего омеги через панорамное окно террасы. Внезапно путь Чимину преградил высокий, статный альфа с безупречными манерами. Это был Тэхен — старый знакомый семьи, который долгое время жил во Франции. Он был другом детства, но Чонгук всегда недолюбливал его за излишнюю фамильярность и «европейскую» наглость. — Чимин-и? Неужели это ты? — голос Тэхена прозвучал бархатисто и уверенно. Чимин искренне улыбнулся, не чуя беды: — Тэхен-хён! Сколько лет! Ты когда вернулся из Парижа? Тэхен, вместо того чтобы просто кивнуть, сократил дистанцию до непозволительного минимума. Он вел себя так, будто между ними не было пяти лет брака Чимина с самым ревнивым альфой Кореи. Тэхен протянул руку и по-хозяйски заправил выбившуюся прядь волос Чимина ему за ухо, а затем оставил ладонь на его щеке, чуть поглаживая большим пальцем. — Ты стал еще прекраснее, маленький принц. Франция много потеряла, не увидев тебя. Как ты живешь с этим грубым ревнивцем? Неужели он всё еще не дает тебе дышать? Чимин немного смутился и попытался отстраниться: — Тэхен-хён, Чонгук очень изменился... он мой муж... Но Тэхен, словно не слыша, опустил руку на плечо Чимина и слегка притянул его к себе для «дружеского» французского объятия, касаясь щекой его щеки. В этот момент дверь террасы распахнулась с таким грохотом, что птицы взлетели с деревьев. Чонгук, увидев эту сцену — чужую руку на лице своего мужа, чужое тело так близко к его омеге — почувствовал, как в жилах закипает кровь. Запах кедра мгновенно заполнил сад, становясь колючим и агрессивным. Чонгук преодолел расстояние между ними за несколько секунд. — Убери. От него. Руки. — прорычал Чонгук, буквально вырывая Чимина из хватки Тэхена и задвигая его себе за спину. Чонгук тяжело дышал, его кулаки были сжаты, а взгляд обещал Тэхену немедленную расправу. В омегаверсе такое касание чужого омеги — это прямой вызов на бой. — О, Чонгук-и, — Тэхен ничуть не испугался, лишь самодовольно усмехнулся, поправляя манжеты своего дорогого пиджака. — Всё такой же дикарь. Мы просто общались с Чимином, вспоминали былые времена. Ты всё так же боишься, что его кто-то украдет? — Если ты еще раз коснешься моего мужа, — Чонгук сделал шаг вперед, его голос вибрировал от ярости, — ты не доедешь до своего аэропорта. Твои «французские замашки» здесь не работают. Чимин принадлежит мне. Весь. Чимин, видя, что ситуация накаляется, обхватил Чонгука за локоть, пытаясь унять его дрожь. — Гуки, успокойся, он просто поздоровался... Чонгук резко обернулся к Чимину. В его глазах была гремучая смесь боли, ревности и страха потерять. Он притянул Чимина к себе и на глазах у наглого Тэхена собственнически впился в его губы долгим, глубоким поцелуем, заявляя свои права перед свидетелем. — Иди домой, Тэхен, — бросил Чонгук, не отрывая взгляда от Чимина, когда поцелуй прервался. — И забудь дорогу к этому саду. Дома Чонгук едва захлопнул дверь, как его сорвавшаяся с цепей ревность заполнила всё пространство прихожей. Он не мог выкинуть из головы то, как нагло Тэхен касался лица Чимина, как уверенно он стоял рядом с его омегой. Чонгук резко прижал Чимина к двери, блокируя его своим телом. Его дыхание было тяжелым, а взгляд — мечущимся и диким. — Он трогал тебя... — прорычал Чонгук, обхватывая лицо Чимина ладонями почти грубо. — Он смотрел на тебя так, будто имеет на это право. Ты улыбался ему, Чимин! — Гук-и, это просто старый знакомый, — попытался успокоить его Чимин, но Чонгук не хотел слушать. Его «волк» требовал немедленного подтверждения того, что этот омега принадлежит только ему. Чонгук рывком развернул Чимина спиной к себе и стянул с него рубашку, обнажая шею. Его зубы прошлись по старой метке, заставляя Чимина вскрикнуть. — Я хочу, чтобы ты забыл его запах. Я хочу, чтобы от тебя пахло только мной, — шептал Чонгук, покрывая плечи и спину Чимина властными поцелуями и прикусами. Он подхватил Чимина на руки и понес в гостиную, бросая на широкий диван. Чонгук не был нежен — он действовал быстро, словно клеймил свою территорию заново. Он сорвал с себя одежду, нависая над Чимином как грозовая туча. Чонгук вошел в него резко, без долгих прелюдий, выбивая из Чимина громкий стон. Каждый его толчок был продиктован желанием вытеснить из памяти Чимина образ другого альфы. — Чей ты? Повтори это! — требовал Чонгук, переплетая свои пальцы с пальцами Чимина и вжимая его ладони в подушки. — Твой... Чонгук-и... ах... только твой! — Чимин выгибался навстречу, принимая всю эту яростную любовь, понимая, что для Чонгука это единственный способ справиться с пожирающей его ревностью. Чонгук брал его снова и снова, заставляя Чимина содрогаться в экстазе. Он кончил в него с таким рыком, что, казалось, задрожали стекла, оставляя внутри омеги всё своё семя, стремясь заполнить его до предела. Когда буря утихла, Чонгук не отстранился. Он придавил Чимина своим весом, тяжело дыша ему в шею. Его ревность наконец начала трансформироваться в глухую, болезненную нежность. — Прости... — выдохнул он через несколько минут. — Я просто схожу с ума от мысли, что кто-то еще может коснуться тебя. Чимин, обессиленный, нежно погладил Чонгука по волосам. — Тебе не нужно так злиться, Гук-и. Никто не заменит тебя. ***** Чонгук уехал в офис, оставив Чимина в их постели, окутанного запахом кедра. Но Чимин не мог долго сидеть на месте — он хотел сделать мужу сюрприз, привезти ему любимый обед и просто увидеть его в рабочей обстановке. Когда Чимин подошел к дверям личного кабинета Чонгука, он не стал стучать, желая эффектно появиться. Но, приоткрыв дверь, он замер. У стола Чонгука стояла его секретарша — Лиса. Она наклонилась слишком низко, якобы поправляя какие-то документы, и её рука почти касалась плеча Чонгука. Она смеялась, кокетливо поправляя волосы, а её приторно-сладкий запах омеги буквально заполнил кабинет. Чонгук выглядел сосредоточенным, но он не отстранялся. Чимин почувствовал, как внутри него вскипает ледяная ярость. Теперь настала его очередь ревновать. — Я не знал, что в обязанности секретаря входит тактильный контакт с боссом, — ледяным тоном произнес Чимин, входя в кабинет. Лиса вздрогнула и резко отпрянула. Чонгук поднял голову, и в его глазах промелькнула радость, смешанная с опаской. Он знал этот тон мужа. — Чимин-и? Что ты здесь делаешь? — Чонгук встал, пытаясь подойти, но Чимин жестом остановил его. — Лиса, свободны, — бросил Чимин, и секретарша, подхватив папки, буквально вылетела из кабинета. Как только дверь закрылась, в кабинете повисло тяжелое напряжение. Чимин скрестил руки на груди, его глаза сверкали. — Ты ревнуешь? — с легкой усмешкой спросил Чонгук, подходя ближе. — Это была просто работа. — Просто работа? — Чимин горько усмехнулся. — Ты злишься на каждого столба, Чонгук. На Хосока, на Тэхена... А сам позволяешь этой омеге виснуть на тебе? Знаешь, если мы начнем считать, у кого из нас больше ухажеров, ты с треском проиграешь. За мной в Париже бегала половина академии искусств. А про моего бывшего, того итальянского альфу, который до сих пор присылает мне письма, ты вообще забыл? Чимин понимает он переводит грань. Боль от того, что Лиса была так близко к его мужу, заставила его говорить вещи, которые он обычно держал при себе. — Он умел ухаживать так, как тебе и не снилось, Чонгук. Он знал, чего хочет омега, и не вел себя как пещерный человек! — выкрикнул Чимин. Лицо Чонгука изменилось за секунду. Упоминание бывших, да еще и сравнение не в его пользу, стало последней каплей. Его внутренний альфа взревел. Он в два шага преодолел расстояние, подхватил Чимина за талию и с грохотом усадил его на массивный рабочий стол, сметая на пол документы и ноутбук. — Ты... ты смеешь сравнивать меня с кем-то в моем же кабинете? — прорычал Чонгук, впиваясь в губы Чимина яростным, почти болезненным поцелуем. Он не просто хотел его — он хотел выбить из его головы любые мысли об итальянцах, французах и ком-либо еще. Чонгук рывком расстегнул брюки Чимина. — Я сейчас покажу тебе, что значит настоящий альфа, — выдохнул он в самые губы омеги. Чонгук брал его жестко, демонстрируя свою абсолютную власть в этом офисе. Он заставил Чимина смотреть в панорамное окно, за которым шумел город, осознавая, что в эту секунду он принадлежит только своему мужу прямо здесь, на рабочем месте. Каждый толчок Чонгука сопровождался хриплым шепотом: — Твой итальянец так мог? Нет? Никогда больше не вспоминай о них. Чимин, чья ревность мгновенно переросла в обжигающее возбуждение, стонал, впиваясь ногтями в плечи Чонгука. Его гнев растворился в этой первобытной близости. В разгар процесса Чимин внезапно всхлипнул и прижал руку ко рту — тошнота, которая преследовала его последние дни, снова подступила к горлу. Чонгук замер, его лицо мгновенно смягчилось. — Чимин? Тебе плохо? Чимин тяжело дышал, глядя на Чонгука затуманенными глазами. — Кажется... наш спор о бывших больше не имеет значения. Нам нужно отдохнуть друг от друга. Чонгук заблокировал дверь кабинета своим телом еще до того, как Чимин успел дотянуться до ручки. Тяжелый запах кедра, смешанный с остаточной страстью и новой вспышкой тревоги, заполнил комнату. — «Отдохнуть»? — голос Чонгука вибрировал от сдерживаемого напряжения. — После того, как ты тебе была плохо?После того, как ты чуть не потерял сознание у меня на столе? Чимин, всё еще тяжело дыша, поправил одежду. В его глазах стояли слезы — не от боли, а от эмоциональной перегрузки. Весь этот день: ревность к Лисе, воспоминания о бывших, безумная близость в офисе и чуть не потерял сознание — всё это навалилось на него бетонной плитой. — Мне нужно пространство, Чонгук! — воскликнул Чимин, упираясь ладонями в широкую грудь мужа. — Ты слишком... тебя слишком много! Ты душишь меня своей опекой и своей ревностью. Я просто хочу пойти в наш парк, посидеть в тишине и прийти в себя. Одному! Чонгук даже не шелохнулся. Его взгляд стал стальным. — Одному? В таком состоянии? — он сделал шаг вперед, сокращая дистанцию до минимума. — Ты никуда не пойдешь один, Чимин. Особенно сейчас. Ты можешь злиться на меня, можешь ненавидеть мою ревность, но я не выпущу тебя из этого здания без охраны или без меня. — Ты не можешь меня запереть! — Чимин попытался обойти его, но Чонгук перехватил его за талию, прижимая к себе. — Могу. И запру, если это потребуется, чтобы ты был в безопасности, — отрезал альфа. — Или ты думаешь, я позволю тебе разгуливать по городу, когда у тебя кружится голова? Чонгук подхватил Чимина на руки, игнорируя его слабые протесты. — Мы едем домой. Вместе. Я сам наберу тебе ванну, сам принесу еду и сам буду сидеть рядом, пока ты «отдыхаешь». Можешь даже не разговаривать со мной, но ты будешь под моим присмотром. Он вынес Чимина из кабинета под ошеломленные взгляды сотрудников. Лиса, всё еще стоявшая неподалеку, поспешно отвела глаза. Чонгук шел к лифту, крепко прижимая мужа к своей груди, и его аура буквально кричала каждому встречному: «Не подходить. Это моё. И я это защищаю». В машине Чимин просто отвернулся к окну, молча глотая слезы. Чонгук одной рукой вел автомобиль, а другой намертво сжимал ладонь Чимина, переплетая их пальцы. Он чувствовал обиду омеги, но его инстинкт альфы-отца уже проснулся и перекрыл всё остальное. Чонгук привез Чимина домой, но напряжение между ними можно было буквально потрогать руками. Альфа не отходил от мужа ни на шаг, следуя за ним из комнаты в комнату, словно тень. Чимин зашел в спальню и бессильно упал на кровать, закрыв лицо руками. Он чувствовал себя в золотой клетке. — Чонгук, уходи в гостиную. Пожалуйста, — глухо произнес Чимин. — Мне нечем дышать, когда ты так на меня смотришь. Как будто я твоя собственность, а не человек. Чонгук замер в дверном проеме. Его кулаки сжались. Внутри него боролись два волка: один хотел подчиниться просьбе любимого, а другой — запереть все двери и окна, чтобы ни один сквозняк не коснулся Чимина. — Я не могу уйти, когда тебе плохо, — твердо ответил Чонгук, садясь на край кровати. — Ты сказал, что тебя тошнит. Ты наговорил мне гадостей про своих бывших, чтобы уколоть побольнее. Ты думаешь, я могу просто пойти смотреть телевизор? Чимин резко сел, его глаза блестели от гнева и подступающих слез. — Да! Потому что ты сам довел меня до этого! Своей слежкой, своей секретаршей, своим вечным «ты мой». Я устал доказывать тебе очевидное! Ты так боишься, что я уйду, что сам выталкиваешь меня за дверь своей паранойей. Чонгук молчал. Его тяжелое дыхание было единственным звуком в комнате. Он понимал, что Чимин прав, но его природа истинного альфы требовала контроля. Особенно сейчас, когда подозрение на беременность сделало Чимина в его глазах в сто раз более хрупким и ценным. Чонгук придвинулся ближе и, несмотря на слабое сопротивление, притянул Чимина к своей груди, заключая в стальное кольцо объятий. — Ты не пойдешь гулять один. Не сегодня. Если хочешь воздуха — мы откроем все окна. Хочешь тишины — я буду молчать. Но я буду здесь. Рядом с тобой. Чимин уткнулся лбом в плечо мужа, чувствуя, как его гнев постепенно сменяется изнеможением. Он всё еще злился на деспотизм Чонгука, но тепло его тела и родной запах кедра действовали как транквилизатор. ***** Они пролежали так несколько часов. Чонгук не отпускал его ни на секунду, даже когда у него затекли руки. Он перебирал волосы Чимина, прислушиваясь к каждому его вздоху, боясь пропустить малейший признак недомогания. Вечер окутал дом тяжелой тишиной. Чонгук ненадолго отлучился в кабинет, чтобы закончить срочные дела, оставив Чимина в гостиной. Именно в этот момент раздался негромкий стук в дверь — Хосок знал, что брат занят, и выбрал время, чтобы прийти к Чимину просто как «старый друг». Они сели на террасе, где прохладный воздух немного остужал накопленное за день напряжение. Разговор сначала не клеился, но потом, как в старые добрые времена, они начали вспоминать юность, танцевальную академию и те беззаботные дни до того, как всё стало так сложно. Хосок долго крутил в руках чашку с чаем, а потом, не поднимая глаз, заговорил — тихо и надтреснуто: — Знаешь, Мин-и... я ведь никогда этого не говорил вслух. Но я любил тебя. Любил так сильно и так «безответственно», что это выжигало меня изнутри. Чимин замер, боясь пошевелиться. — Я хотел признаться тебе в тот самый вечер, когда привел тебя познакомиться с семьей, — продолжал Хосок с горькой усмешкой. — Но Чонгук... мой младший брат всегда был быстрее. Стоило ему увидеть тебя, как его внутренний альфа заявил права. Он — собственник до мозга костей, он просто забрал тебя себе, даже не дав мне шанса. Хосок поднял взгляд, полный застарелой боли: — Когда я узнал, что вы тайно встречаетесь, когда увидел вас тогда на кухне... мир рухнул. Я сбежал в Париж на два месяца, надеясь, что французский воздух и работа вылечат меня. Я клялся себе, что забуду тебя, что вырву это чувство с корнем. Он замолчал на секунду, и его голос сорвался: — Но когда я вернулся и увидел твою улыбку снова... я понял, что проиграл. Я снова полюбил тебя, Чимин. Еще сильнее, чем прежде. И видеть тебя каждый день рядом с братом, знать, что ты принадлежишь ему — это моя личная преисподняя. Чимин сидел, пораженный чистотой и тяжестью этого признания. Он всегда чувствовал тепло от Хосока, но не подозревал, насколько глубока эта рана. — Хосок-хён... я не знал... — прошептал Чимин, протягивая руку, чтобы коснуться ладони друга в знак утешения. Но он не успел. За их спинами послышался звук разбитого стекла. В дверях террасы стоял Чонгук. Его лицо было бледным, а глаза горели темным, опасным пламенем. Он слышал всё — от первого до последнего слова. — Значит, «снова полюбил»? — голос Чонгука был тихим, но от него веяло могильным холодом. — Значит, ты пришел в мой дом, пока я занят, чтобы признаваться моему мужу в любви? Чонгук медленно двинулся в их сторону, и его аура альфы заполнила всё пространство, подавляя и пугая. Чонгук подошел вплотную, и Хосок инстинктивно поднялся со стула. Между братьями затрещали искры — столкновение двух мощных альф было неизбежно. Но Чонгук не стал бить. Он сделал нечто более жестокое: он просто встал между ними, полностью закрывая Чимина своей спиной, лишая Хосока даже возможности видеть лицо того, кого он любит. — Убирайся, — коротко бросил Чонгук. В его голосе не было крика, только абсолютный, необратимый приговор. — Чонгук, он просто... — начал было Чимин, пытаясь схватить мужа за локоть, но тот даже не обернулся. — Я сказал: вон из моего дома, — повторил Чонгук, сверля брата взглядом. — С этой секунды ты для нас мертв, Хосок. Если я еще раз увижу твою машину в радиусе километра от Чимина, я забуду, что в нас течет одна кровь. Ты не «друг семьи». Ты — угроза. И я её устраняю. Хосок стоял, бледный как полотно. Его признание, на которое он копил силы годами, обернулось полным крахом. Он посмотрел на дрожащие плечи Чимина, видневшиеся из-за спины брата, и понял, что своим эгоизмом только что лишил Чимина последнего близкого человека. — Я ухожу, — тихо сказал Хосок, роняя чашку, которая со звоном разбилась о плитку террасы. — Но помни, Чонгук: тирания не удержит его вечно. Когда звук захлопнувшейся входной двери эхом разнесся по дому, Чимин наконец обрел голос. Он оттолкнул Чонгука, его лицо пылало от гнева и обиды. — Как ты мог?! — закричал Чимин. — Он твой брат! Он единственный, кто понимал меня все эти пять лет! Ты просто вышвырнул его из нашей жизни за то, что он честен со своими чувствами? — Честен?! — Чонгук резко развернулся, и его глаза были полны боли. — Он признался тебе в любви, Чимин! Пока я был в соседней комнате! Он ждал момента, чтобы залезть тебе в душу. Ты хочешь, чтобы я улыбался и наливал ему чай, зная, что он мечтает забрать тебя у меня? — Ты безумец, Чонгук! Ты собственник и безумец! — Чимин в сердцах ударил его в грудь. — Ты лишаешь меня всего. Сначала работы, потом свободы, теперь друзей и семьи. Что дальше? Ты запретишь мне дышать без твоего разрешения? Чимин развернулся и побежал наверх, в спальню, задыхаясь от слез. Чонгук не побежал за ним сразу. Он остался на террасе, тяжело дыша и глядя на осколки чашки. Его трясло. Он знал, что перегнул палку, но его «волк» внутри ликовал — соперник изгнан, территория зачищена. Однако тишина, воцарившаяся в доме, была зловещей. Чимин заперся в комнате. Спустя полчаса Чонгук подошел к двери и тихо постучал. — Чимин... открой. Тебе нельзя так нервничать. Ты не ел. Ответа не последовало. Только глухие всхлипы за дверью. В эту ночь они впервые спали в разных комнатах, и эта пропасть между ними была глубже, чем когда-либо. Утро началось с тяжелой, давящей тишины. Чонгук уснул прямо под дверью спальни, охраняя сон Чимина, но на рассвете его сморил глубокий сон. Чимин воспользовался этим моментом. Дрожащими руками он собрал самое необходимое, стараясь не шуметь. Его сердце колотилось где-то в горле. Он не хотел бросать Чонгука навсегда, но ему отчаянно нужно было извиниться перед Хосоком и просто вдохнуть воздуха, не отравленного тотальным контролем мужа. Чимин выбрался через черный ход и вызвал такси до старой квартиры Хосока. Весь путь его мутило — то ли от нервов, то ли от того самого «состояния», о котором он боялся думать. Когда Хосок открыл дверь, он выглядел разбитым. — Чимин? Ты с ума сошел? Если Чонгук узнает... — Мне плевать, хён, — выдохнул Чимин, проходя в квартиру. — Я не мог оставить всё так. Прости его... и прости меня. Проснувшись и обнаружив пустую постель и открытую дверь, Чонгук на мгновение перестал дышать. Его мир рухнул. Внутри него вскипела первобытная ярость, смешанная с ледяным ужасом. Он не стал звонить — он открыл приложение на телефоне, которое тайно установил на телефон Чимина еще год назад. До Квартиры Хосока. Чонгук долетел туда за пятнадцать минут, игнорируя все правила дорожного движения. Он не стучал. Он вышиб дверь ударом ноги, и звук ломающегося дерева прозвучал как выстрел. — Отойди от него, — прорычал Чонгук, входя в комнату. Его вид был страшен: волосы всклокочены, глаза горят безумным огнем, а аура настолько тяжелая, что Чимину стало трудно дышать. — Чонгук, остановись! — вскрикнул Чимин, загораживая собой Хосока. Но Чонгук не собирался драться. Он подошел к Чимину, рывком подхватил его на руки и перекинул через плечо, как добычу. — Ты думал, что можешь уйти к нему? К человеку, который хочет разрушить нашу семью? — голос Чонгука был пугающе спокойным. — Ты сделал свой выбор, Чимин. Теперь я сделаю свой. Он вынес Чимина из квартиры, не обращая внимания на его крики и удары кулаками по спине. Затолкав мужа в машину, он заблокировал двери. — Мы едем не домой, — отрезал Чонгук, нажимая на газ. — Мы едем в загородный особняк, о котором не знает даже Хосок. Там нет связи, нет интернета и нет дорог. Ты будешь там столько, сколько потребуется, чтобы ты забыл, как оставлять меня. Это был радикальный шаг. Чонгук решил полностью изолировать Чимина от мира. Он отвез его в уединенный дом в горах, окруженный высоким забором. — Теперь здесь только ты и я, — сказал Чонгук, запирая входную дверь и выбрасывая ключи в глубокий колодец во дворе. — Пока ты не носишь моего ребенка и пока ты не поклянешься, что больше никогда не посмотришь в сторону другого альфы — ты не выйдешь отсюда. Чимин смотрел на него с ужасом, понимая, что любовь Чонгука окончательно переросла в нечто пугающее и абсолютное. Он прижал руку к животу, чувствуя, как внутри всё сжимается. Изоляция в горном особняке стала для Чимина настоящим испытанием. Чонгук превратился в молчаливую, суровую тень: он готовил еду, топил камин и следил за каждым вздохом мужа, но в его глазах больше не было мягкости — только стальное желание обладать и контролировать. На третий день заточения Чимин понял, что тишина этого дома его сводит с ума. Пока Чонгук был в подвале, проверяя генераторы, Чимин лихорадочно осматривал кабинет. Он нашел старый спутниковый телефон, спрятанный в ящике массивного стола. Сердце забилось в самом горле. Дрожащими пальцами он набрал номер... Хосок? Тэхен? Ему было всё равно, лишь бы кто-то подал сигнал, что он жив. — Алло? Помогите... я в горах, Чонгук запер... — прошептал он, но не успел договорить. Дверь кабинета распахнулась с таким грохотом, что Чимин выронил трубку. Чонгук стоял в проеме, его лицо было искажено гримасой такого разочарования и ярости, что воздух в комнате мгновенно похолодал. — Ты всё еще пытаешься сбежать от меня к ним? — голос Чонгука был тихим, почти свистящим. — После всего, что я сделал, чтобы защитить нас? Он подошел медленно, хищно. Вырвал телефон из рук Чимина и с размаху разбил его о стену. Чимин вскрикнул, вжимаясь в кресло. — Я хотел дать тебе свободу внутри этого дома, Чимин. Я надеялся, что ты поймешь. Но ты сам выбрал этот путь. Чонгук схватил Чимина за запястья и потащил за собой. Он привел его в главную спальню. В углу комнаты стояли тяжелые кованые крепления, которые Чонгук, видимо, подготовил заранее на случай неповиновения. — Ты не выйдешь из этой комнаты. — Чонгук защелкнул на лодыжке Чимина тонкую, но прочную цепь, закрепленную у основания кровати. Длина позволяла дойти до ванной и окна, но не до двери. — Я буду приносить тебе еду. Я буду спать рядом. Но ты больше не сделаешь ни шагу без моего разрешения. Чимин зашелся в рыданиях, глядя на металл на своей ноге. — Ты монстр, Чонгук! Ты убиваешь меня! Чонгук опустился перед ним на колени, его руки дрожали, когда он касался лица Чимина. — Я не монстр. Я твой муж. И если единственный способ удержать тебя — это цепь, значит, так тому и быть. Страх и отчаяние придали Чимину сил. Он извернувшись, сумел дотянуться до ключа, который Чонгук в порыве паники выронил рядом. Один щелчок — и он бросился вон из комнаты, вниз по лестнице и прямо в холодный, колючий ночной лес. Но бежать омеге который измучился против разъяренного альфы-истинного было безнадежной затеей. Чонгук настиг его через пару сотен метров. Он повалил Чимина в мягкий мох, придавливая своим весом, и в его глазах больше не было раскаяния. Только темное, первобытное торжество. — Бежать от меня? В таком состоянии? — прорычал Чонгук, закидывая сопротивляющегося мужа на плечо. — Ты не оставил мне выбора, Чимин. Он привел его не в спальню. В этом доме был подвал, который Чонгук переоборудовал в личное убежище — звуконепроницаемое, обитое мягкой кожей, с огромной кроватью посередине. Здесь не было окон. Здесь не существовало времени. Чонгук бросил Чимина на простыни и навис сверху, срывая с себя одежду. Его ревность и осознание того что он хочет уйти от него, смешались в безумный коктейль власти. Чонгук вошел в него без предупреждения, резко и глубоко, заставляя Чимина выгнуться и вскрикнуть от неожиданности и острого наслаждения. — Ты думал, я отпущу тебя так просто? — шептал Чонгук, прикусывая мочку уха Чимина. — Теперь ты заперт здесь навсегда. Ты — моя личная сучка, моя шлюха, мой омега. — Текло так же сильно, когда ты был у Хосока? — издевательски спрашивал Чонгук, двигаясь внутри Чимина с сокрушительной силой. — Смотри на меня! Ни один альфа больше не увидит, как ты дрожишь под мужчиной. Ты будешь течь только для меня, до конца своих дней. Он перевернул Чимина на живот, вжимая его лицом в подушки и продолжая брать его сзади, властно и грубо. Его руки сжимали бедра Чимина так сильно, что оставались синяки. — Ты моя собственность, Чимин. Я заполню тебя так сильно, что в тебе не останется места ни для одной мысли, кроме моего имени. Чимин, несмотря на весь ужас ситуации, чувствовал, как его тело предательски отзывается на этот напор. Феромоны Чонгука создали гремучую смесь — он стонал, захлебываясь в собственном возбуждении, подчиняясь этой «грязной» и темной любви своего альфы. — Да... — всхлипывал Чимин, подаваясь назад навстречу толчкам. — Еще... Чонгук-и... я твой... Когда Чонгук достиг пика, он снова завязал узел, намертво припечатывая Чимина к себе. Он тяжело дышал, его пот капал на спину омеги. — Ты никогда не выйдешь из этого подвала, пока не забеременеешь — прошептал он, целуя след от укуса на шее. — А потом я заделаю тебе следующего. Мы будем здесь вечно. Только ты, я и наша кровь. ****** Спустя два месяца жизнь, казалось, вошла в привычную колею. Чонгук постепенно «оттаял» и вернул Чимина в город, хотя его опека всё еще граничила с одержимостью. Наступила тяжелая рабочая неделя: Чонгук буквально жил в офисе, готовя крупное слияние, и Чимин остался один в их огромной квартире. Утреннее недомогание, которое Чимин списывал на стресс, стало слишком явным. Дрожащими руками он купил тест. Сердце колотилось в горле, когда на белом пластике медленно проявились две четкие ярко-красные полоски. — О боже... — прошептал Чимин, прижимая тест к груди. Чтобы не быть голословным и окончательно убедиться, он тайно поехал в частную клинику. Врач-бета улыбнулся, глядя на экран монитора: — Поздравляю, господин Чон. Срок — восемь недель. Сердцебиение в норме. Хотите распечатку узи? Чимин вылетел из клиники на крыльях счастья. Все обиды, подвал, цепи — всё забылось. Он хотел только одного: увидеть лицо Чонгука, когда тот узнает, что их мечта сбылась. Чимин примчался в офис, игнорируя приветствия персонала. Он хотел ворваться в кабинет и закричать о своем счастье. Но, подойдя к дверям, он услышал странные звуки. Стоны, всхлипы и ритмичные удары. Чимин замер. Медленно, словно в замедленной съемке, он приоткрыл дверь. Картина выжгла ему глаза. Чонгук — его муж, его истинный, его «вечность» — стоял у рабочего стола, удерживая Лису за бедра. Та самая секретарша, которую Чимин так ненавидел, стонала, выгибаясь под его толчками. Чонгук выглядел так же, как в те ночи с Чимином: диким, властным и не знающим жалости. Чимин нашёл себе силу уйти из этого место. Чонгук даже не заметил его прихода, он был слишком увлечён. Чимин бежал по улице, не разбирая дороги, и слезы застилали ему глаза. Он едва не столкнулся с прохожим, когда чьи-то сильные руки подхватили его за плечи, не давая упасть. — Чимин? Боже, Чимин, что случилось?! — голос Хосока прозвучал как спасательный круг в океане отчаяния. Хосок как раз ехал мимо офиса брата, предчувствуя неладное. Увидев рыдающего Чимина, он тут же выскочил из машины. Омега лишь всхлипывал, не в силах вымолвить ни слова, прижимая к себе смятый листок с результатом УЗИ. Хосок привез его в их с Чонгуком нынешнюю квартиру. Там было пусто и холодно. Чимин сидел на диване, обхватив себя руками, и его трясло. Хосок налил ему горячего чая и сел рядом, терпеливо ожидая. — Он... он был с ней, хён, — наконец прошептал Чимин, и новая волна слез хлынула из глаз. — Прямо там, на столе... с Лисой. Пока я... пока я бежал к нему, чтобы сказать... Чимин дрожащей рукой протянул Хосоку снимок УЗИ. Глаза Хосока расширились. Он смотрел на крошечное пятнышко на снимке, и внутри него закипала лютая ярость на брата. — Он предатель, хён. Он запирал меня, мучил ревностью, клеймил... а сам... — Чимин сорвался на крик. — Я ненавижу его! Я не хочу, чтобы он прикасался ко мне или к этому ребенку! Хосок обнял его, позволяя выплакаться. — Тише, маленький, тише. Я здесь. Я не дам ему снова причинить тебе боль. Он улыбнулся своему победе. Вечером, когда Чимин немного успокоился и лежал на диване под пледом, его телефон завибрировал. Это было сообщение от Чонгука. Короткое, сухое, пропитанное ложью: «Малыш, на работе возникли проблемы со слиянием. Слишком много документов, я не успею закончить сегодня. Останусь в офисе на ночь, буду завтра утром. Люблю тебя, спи сладко». Чимин смотрел на экран смартфона, и его охватил истерический смех. «Люблю тебя». После того, как он несколько часов назад вбивал Лису в тот самый стол, за которым сейчас якобы «работает». — Он врет, — Чимин показал экран Хосоку. — Он остался там с ней. Или просто боится возвращаться и смотреть мне в глаза. Хосок сжал кулаки так, что костяшки побелели. — Пусть спит спокойно последнюю ночь. Завтра всё изменится. ***** Чонгук с трудом разлепил веки, чувствуя, как виски сдавливает железным обручем. Он обнаружил себя в кабинете, на диване. Тело ломило так, будто по нему проехался грузовик, а в голове царил полный хаос. Последнее, что он помнил — это Лиса, зашедшая с улыбкой и стаканом воды. После этого — провал. Темное, вязкое небытие, прерывающееся вспышками чего-то, что он не мог опознать. Он не знал, что Лиса подмешала в воду мощный психотропный препарат, вызывающий помутнение рассудка и галлюцинации, чтобы подстроить ту самую сцену, которую увидел Чимин. Чувствуя себя последней сволочью за то, что не пришел ночевать, он отправил Чимину короткое сообщение, а сам, собрав последние силы, поехал домой. В 9 утра он уже стоял у двери. Его мутило, руки дрожали, но он мечтал только об одном — обнять своего омегу и извиниться за это странное отсутствие. Чонгук повернул ключ и открыл дверь, ожидая увидеть сонного Чимина. Но реальность ударила его под дых. Прямо в прихожей, освещенной ярким утренним солнцем, стояли двое. Его родной брат Хосок, которого он выставил вон, и Чимин. Омега крепко обнимал Хосока за шею, а тот прижимал его к себе за талию. Но самое страшное — они целовались. Это не было случайным касанием. Это выглядело как долгий, полный нежности и облегчения поцелуй двух людей, которые наконец нашли друг друга. Внутри Чонгука что-то окончательно сломалось. Вся боль в теле мгновенно сменилась испепеляющей яростью. Запах кедра, ставшего ядовитым, мгновенно заполнил квартиру. — УБЬЮ! — взревел Чонгук, бросаясь вперед. Он рванул Хосока на себя, отшвыривая его к стене. Его кулак врезался в скулу брата прежде, чем тот успел среагировать. — Ты пришел в мой дом?! Ты трогаешь моего мужа, пока меня нет?! — Чонгук занес руку для следующего удара, его глаза налились кровью. — Остановись! — Чимин встал между ними, его голос был холодным и острым, как бритва. Он не плакал. В его взгляде была такая ненависть, которой Чонгук никогда раньше не видел. — Не смей его трогать. — Чимин, уйди с дороги! Он предал меня! Ты предала меня! — прохрипел Чонгук, задыхаясь от боли. — Кто кого предал, Чонгук? — Чимин сделал шаг вперед и с размаху влепил Чонгуку пощечину. — Ты думал, я не приду к тебе в офис? Думал, я не увижу, как ты развлекаешься с Лисой на своем столе? Пока я... пока я нёс??? Он замолчал не хотел сказать о ребёнке. Чонгук замер.Его мир, и так качающийся, окончательно перевернулся. Лиса... стол... Он начал вспоминать отрывки, но всё это казалось бредом, кошмаром. — Это был не я... я не помню... Чимин, клянусь... — пробормотал он. — Зато я помню всё, — отрезал Чимин. — Хосок был единственным, кто не дал мне покончить с собой вчера вечером. Он — единственный, кто достоин быть рядом. А ты... ты просто животное, Чонгук. Убирайся. Я не хочу тебя видеть. Хосок встал, вытирая кровь с губы, и собственнически положил руку на плечо Чимина. — Слышал брата? Твои методы больше не работают. Уходи, пока я не вызвал полицию. —- Чимин послушай меня!! Чонгук хотел коснуться Чимина, но Хосок рванул Чимина к себе за талию, видя всё это Чонгук разгневался он хотел убить своего брата, но Чимин остановил их. —- Чонгук ты не понимаешь слова? Хосок-Хён идём отсюда, я не хочу больше здесь оставаться. Чимин с Хосокам убегают, Чонгук не успевает их поймать. Пока Чимин, дрожа от рыданий и обиды, скрывался в загородном доме Хосока, Чонгук превращал их квартиру в руины. Грохот разбитых зеркал и ломающейся мебели заглушал его собственный крик. Когда ярость немного утихла, оставив лишь ледяную пустоту и пульсирующую боль в висках, он набрал единственный номер. — Юнги. Приезжай. Мне нужно, чтобы ты вывернул наизнанку вчерашний вечер в офисе. Мин Юнги, не только музыкант, так ещё лучший частный детектив и старый друг, появился через полчаса. Он молча окинул взглядом разгром и сел за ноутбук, подключившись к серверам безопасности компании Чонгука. — Кто-то приложил руку к тому, чтобы ты не смог защититься, — процедил Юнги, изучая логи. — Они отключили внешние камеры за час до инцидента. Но Лиса... она дура. Она не знала, что у тебя в кабинете стоит скрытая камера в датчике дыма, о которой знаю только я. Чонгук замер, глядя в экран. На видео было четко видно: Лиса подсыпает порошок в стакан воды. Видно, как Чонгук выпивает его и через десять минут отключается, засыпая прямо в кресле. А затем... Юнги перемотал вперед. Лиса разделась, раздела Чонгука и начала имитировать бурный секс, когда услышала шаги Чимина в коридоре. Чонгук смотрел на экран, и его пальцы впивались в стол так, что дерево трещало. — Она подстроила это. Всё. Они знали и позволил этому случиться, чтобы разлучить вас с Чимином, они знают твоя слабость это Чимин. Чонгук не стал медлить. Он нашел Лису в дешевом баре, где она уже праздновала «победу». Когда он вошел, в помещении стало трудно дышать от его подавляющей ауры. Он не бил её. Он сделал хуже. — Ты думала, что станешь госпожой Чон? — Чонгук навис над ней, и его голос был подобен звуку затачиваемого ножа. — Ты не просто уволена. Я позаботился о том, чтобы ни одна компания в этой стране не приняла тебя даже уборщицей. Твои счета заблокированы по иску о покушении на жизнь и отравлении. Он наклонился к её уху, прошептав: — Но это только начало. Каждый раз, когда ты будешь закрывать глаза, ты будешь бояться, что я стою за твоей спиной. Ты тронула мою любовь. Теперь твоя жизнь — это бесконечный кошмар. Он оставил её дрожать от ужаса, зная, что его люди проследят за тем, чтобы её жизнь превратилась в ад. Теперь оставалось главное. Чонгук сел в машину, его взгляд был направлен на дорогу, ведущую к лесному поместью Хосока. Юнги скинул ему координаты. — Хосок... — прорычал Чонгук, выжимая педаль в пол. — Ты тоже в этом замешан? Ты хотел забрать моего омегу, моего смысла жизни? Папу моих детей в своей грязной игре. Теперь я не буду братом. Я буду твоим палачом. Он знал: Чимин там, напуганный и уверенный в его измене. Чонгук сжимал руль до хруста костей. Он вернет своего истинного. Он докажет правду. И на этот раз цепь в подвале покажется Чимину детской игрой по сравнению с тем, как Чонгук закроет его от всего мира, чтобы больше ни одна тень не упала на него. **** Чонгук стоял в тени вековых сосен, наблюдая за домом. Его сердце стучало в унисон с глухим рокотом двигателя машины Хосока, которая наконец отъехала от ворот. Альфа выждал еще десять минут, прежде чем выйти из тени. Он не собирался врываться с громом — сейчас ему нужна была не сила, а правда. Он нашел Чимина на задней веранде. Омега сидел в кресле-качалке, укутанный в теплый плед, и безучастно смотрел на туман, стелющийся над озером. Увидев Чонгука, он не вскрикнул. Он лишь крепче сжал края пледа, и в его глазах отразилась такая бесконечная усталость, что Чонгука захлестнула волна раскаяния. — Уходи, — безжизненно произнес Чимин. — Хосок скоро вернется. Тебе здесь не рады. — Чимин, посмотри на меня, — Чонгук подошел к самому краю веранды, не решаясь ступить на неё без приглашения. — Я знаю, что ты видел. Но ты видел постановку. Лиса опоила меня, а Хосок... он знал об этом. Он помог ей скрыть следы, чтобы ты прибежал к нему. Чимин горько усмехнулся, покачав головой. — Ты всегда находишь виноватых, Чонгук. Лиса, Хосок, Тэхен... Но на том столе был ты. Твой запах, твое тело. Даже если это был план — ты позволил этому случиться. Ты изменил мне в своем сердце еще тогда, когда запер меня в подвале, перестав видеть во мне человека. Чонгук молча достал планшет и положил его на столик перед Чимином. — Посмотри. Это записи со скрытой камеры, о которой не знал никто. Посмотри, как она подсыпает порошок. Посмотри, как я отключаюсь. Там нет секса, Чимин. Там есть только её грязная игра и моё беспомощное тело. Чимин нехотя бросил взгляд на экран. Он видел, как Чонгук засыпает, видел, как Лиса имитирует движения, едва касаясь его. Он видел правду. Но вместо облегчения почувствовал лишь холод. — Хорошо, — шепнул Чимин. — Допустим, физически ты был не с ней. Но что это меняет? Ты тоже изменил мне, Чонгук. Чонгук замер, непонимающе глядя на мужа. — О чем ты? Я никогда... — Ты изменил мне с Хосоком, — Чимин поднял на него полные слез глаза. — Вчера, когда я прибежал к нему, я был раздавлен. И я позволил ему поцеловать себя. Я ответил на этот поцелуй, Чонгук. Назло тебе, из боли, из желания вытравить твой запах со своих губ. Я изменил тебе в твоем собственном доме, с твоим братом. Мы оба мертвы друг для друга. Чонгук почувствовал, как земля уходит из-под ног. Слова Чимина ранили его сильнее, чем предательство брата. Его собственническая натура взвыла от боли, но глядя на бледное лицо Чимина и его руку, защищающую живот, он подавил рык. — Ты сделал это, потому что думал, что я предал тебя, — хрипло произнес Чонгук. — Это была месть. -Вы оба меня использовали. Я не вернусь Ни к тебе, ни к нему. Я уеду так далеко, что вы никогда меня не найдете. Слова Чимина о поцелуе с Хосоком и что он уедет стали той самой искрой, которая превратила тлеющую боль Чонгука в сокрушительный пожар. В его сознании что-то окончательно треснуло. Тот факт, что его «истинный», его омега, носивший его ребенка, позволил другому альфе — и кому, родному брату! — коснуться своих губ, стер все остатки цивилизованности. Чонгук больше не был мужем, ищущим прощения. Он стал зверем, защищающим свою добычу. — Ты ответил на его поцелуй?.. — голос Чонгука стал пугающе низким, почти нечеловеческим. — Ты позволил ему осквернить то, что принадлежит только мне? Чимин вжался в кресло, увидев, как зрачки Чонгука расширились, поглощая радужку. Запах кедра стал настолько тяжелым и едким, что у омеги перехватило дыхание. — Чонгук, не подходи... — выдохнул Чимин, но было поздно. Чонгук сократил расстояние в один прыжок. Он не бил, не кричал. Он просто схватил Чимина за предплечья с такой силой, что тот вскрикнул. — Раз ты считаешь, что я монстр и тиран, значит, я буду им, — прорычал Чонгук ему прямо в лицо. — Ты никуда не уедешь. Ты не увидишь ни Хосока, ни солнца, ни этого мира, пока я не решу иначе. Если ты решил предать меня из мести, то я заставлю тебя забыть даже собственное имя в моих руках. Чимин пытался брыкаться, кричать, звать Хосока, но Чонгук просто перекинул его через плечо, игнорируя удары маленьких кулаков по своей спине. Он вынес его к машине, которая стояла за воротами. — Ты не имеешь права! Это моя жизнь! — рыдал Чимин, когда Чонгук бросил на заднее сиденье и заблокировал двери. — Ты мой. Ты— моя собственность, — Чонгук сел за руль, и шины взвизгнули, оставляя черные следы на гравии. — Хосок совершил ошибку, когда оставил тебя одного. Больше такой ошибки никто не совершит. Он привез его не в загородный дом и не в квартиру. Он отвез его в закрытый бункер на окраине города, о котором не знал даже Юнги. Это было место абсолютной изоляции. Когда они оказались внутри, Чонгук сорвал с Чимина одежду, не обращая внимания на его сопротивление. Его возбуждение было смешано с яростью и болью от измены. Он прижал Чимина к стене, фиксируя его руки над головой одной рукой. — Я выжгу его вкус с твоих губ, — прошептал Чонгук, впиваясь в рот Чимина грубым, карающим поцелуем. — Я буду брать тебя здесь каждый день, пока ты не начнешь пахнуть только мной. Пока каждая клетка твоего тела не признает своего хозяина. Чонгук входил в него без тени нежности, властно и глубоко, заставляя Чимина задыхаться. Он шептал ему самые грязные слова о том, что Чимин — его шлюха, его омега, его пленник. — Стони для меня! — приказывал Чонгук, кусая шею Чимина до крови, оставляя новую, глубокую метку поверх старой. — Пусть брат знает, чье клеймо на тебе стоит. Ты будешь рожать здесь, ты будешь кормить здесь, и ты умрешь здесь, в моих руках. Чимин, сломленный и измученный, в какой-то момент перестал бороться. Его тело, охваченное гормонами и первобытным инстинктом подчинения сильному альфе, начало отзываться против его воли. Он плакал, но его бедра сами двигались навстречу яростным толчкам Чонгука. Когда всё закончилось, Чонгук не отпустил его. Он обвил Чимина руками, прижимая к себе в этой темной, бетонной комнате. — Теперь мы действительно одни, — выдохнул он в макушку омеги. — И никто нас не найдет. Чонгук не остановился он был в гневе, он хотел проучить свою омега, Чонгук швырнул Чимина на широкую кровать в центре бункера. В его глазах не было ни капли сочувствия, только дикий, первобытный инстинкт вожака, чью территорию посмели осквернить. Его трясло от ярости. Мысль о том, что губы его брата касались нежной кожи Чимина, действовала на него как раскаленное железо. — Ты думал, что можешь играть со мной? — Чонгук рывком расстегнул ремень, его голос вибрировал от опасного напряжения. — Решил, что если я «изменил», то ты имеешь право отдаться первому встречному, даже если это мой брат? Чимин пытался отползти к изголовью, его голос дрожал, а руки инстинктивно прикрывали живот, но Чонгук этого еще не замечал. Для него сейчас существовал только предатель-омега, которого нужно было переломать и подчинить заново. — Я не отдавался ему! Это был всего лишь... — начал Чимин, но Чонгук накрыл его тело своим, лишая возможности дышать и говорить. — Мне плевать, как ты это называешь! — прорычал он. — Для меня это измена. И я вытрясу из тебя память о каждом его касании. Он был слишком жестоким. Он действовал грубо, властно, словно заново вбивая свои права владения. Его руки сжимали запястья Чимина так сильно, что на бледной коже мгновенно расцветали красные пятна. — Ты будешь стонать так громко, чтобы этот звук вытеснил голос Хосока из твоей головы, — шептал Чонгук, глубоко и резко входя в него, игнорируя тихий всхлип боли. — Чей ты, Чимин? Скажи это! Он переворачивал его, заставляя подчиняться каждой команде. — Ты принадлежишь мне. Каждая клетка твоего тела. Если я узнаю, что ты хоть раз посмотрел на него так же, как на меня — я запру тебя в клетку, из которой ты не выйдешь до конца дней. Чимин кусал губы до крови, пытаясь сдержать крик. Его тело предательски отзывалось на грубую силу Чонгука, но в сердце росла ледяная стена. Он хотел сказать о ребенке, хотел закричать, что он носит внутри жизнь, но страх перед этим безумным зверем, в которого превратился его муж, сковал его горло Когда Чонгук, достигнув пика, тяжело рухнул на Чимина, заполняя его собой, он почувствовал, как омега под ним обмяк. Чимин не обнимал его, не шептал слова любви. Он просто смотрел в потолок пустыми, выжженными глазами. — Вставай, — холодно бросил Чонгук, поднимаясь и поправляя одежду. — Теперь ты будешь жить здесь. Я буду приезжать, когда захочу. Еду будут приносить охранники. Никакого телефона. Никакого Хосока. Чимин медленно свернулся калачиком на мятых простынях, прижимая колени к груди. — Чонгук... — тихо позвал он, когда альфа уже стоял у двери. — Ты ведь даже не спросил, зачем я бежал к тебе в офис. Чонгук обернулся, его рука уже лежала на засове. — Теперь это не имеет значения. Ты предал меня с моим братом. Всё остальное — просто шум. Он вышел и с оглушительным грохотом запер дверь на несколько замков. Чонгук уехал в город, уверенный, что наказал изменника, даже не подозревая, что запер в этом холодном бетонном склепе не только своего омегу, но и своего долгожданного наследника. Чимин попытался приподняться, но резкая, жгучая боль внизу живота пронзила его так, что перехватило дыхание. Он в ужасе опустил взгляд и увидел кровь — её было слишком много, вся постель была пропитана алым. Осознание накрыло мгновенно. Чимин закричал, захлёбываясь слезами. Его трясло от боли и ужаса — он понял, что потерял ребёнка. В этот момент Чонгук возвращался обратно: он забыл флешку с документацией. Услышав крик, он сорвался с места и вбежал в комнату. Увиденное заставило его застыть от ужаса. Чонгук тут же позвал своего друга-врача. Тот быстро оценил ситуацию, но, бросив на Чонгука странный, соблазняющий взгляд, лишь сильнее усилил напряжение в комнате. Тишина в доме была такой тяжелой, что, казалось, ее можно было коснуться руками. Воздух был пропитан запахом застарелой крови, антисептиков и бесконечного, выжигающего всё живое горя. ****** Прошла неделя с той страшной ночи, когда ярость Чонгука обернулась трагедией. Он помнил каждый свой толчок, каждый крик Чимина, который он принимал за сопротивление, а на самом деле это был мольба о пощаде ради их общего ребенка. Утренняя лужа крови на белых простынях навсегда отпечаталась на сетчатке его глаз. Чимин превратился в живую тень. Он сидел на кровати, обхватив колени, и смотрел в одну точку на стене. В его глазах не было ни ненависти, ни слез — только абсолютная, бездонная пустота. Он не проронил ни слова с того момента, как врач произнес: «Мне жаль, плод не удалось спасти». Чонгук вошел в спальню с подносом. На нем был легкий завтрак — то, что Чимин любил раньше. Альфа выглядел изнеможденным: синяки под глазами, небритая щетина, дрожащие руки. Его собственная вина душила его медленнее и мучительнее, чем любая цепь. — Чимин-и... пожалуйста, съешь хоть немного, — его голос сорвался. — Я приготовил твой любимый омлет. Чимин даже не моргнул. Он не реагировал на запахи, на звуки, на присутствие человека, которого когда-то считал своей судьбой. — Малыш, умоляю тебя... — Чонгук поставил поднос на тумбочку и опустился на колени у кровати. — Я чудовище. Я знаю. Я выжгу себе сердце, если это поможет тебе. Давай уедем, куда ты захочешь. Я дам тебе развод, если ты попросишь снова, только начни жить... только не молчи. Чонгук, не выдержав этой ледяной тишины, потянулся к руке Чимина. Его пальцы едва коснулись бледной кожи запястья — там, где еще виднелись синяки от его хватки. Эффект был мгновенным и пугающим. Чимин вздрогнул, словно его ударили током. Его зрачки расширились от дикого, животного ужаса. Он вскочил с кровати, едва не перевернув поднос, и бросился прочь от Чонгука, спотыкаясь и задыхаясь. — Не трогай! — первый звук, который он издал за неделю, был похож на предсмертный хрип. — Не смей! Он добежал до ванной комнаты, ворвался внутрь и с грохотом захлопнул дверь. Щелчок замка прозвучал как выстрел. Чонгук подбежал к двери, прижимаясь лбом к холодному дереву. — Чимин! Открой! Я не трону тебя, клянусь! Чимин! Из-за двери донесся звук, от которого сердце Чонгука окончательно разорвалось на части. Это был не просто плач. Это был надрывный, захлебывающийся вой существа, у которого отняли смысл существования. Чимин рыдал, выплескивая всю ту боль, которую копил в себе эти семь дней. — Ты убил его... — донеслось из-за двери сквозь рыдания. — Ты убил нашего сына... Уходи... Уходи или я убью себя, Чонгук! Я не могу дышать с тобой в одном доме! Чонгук сполз по двери на пол, закрыв лицо руками. Он осознал: он не просто потерял ребенка. Своей «любовью» и своей яростью он уничтожил саму душу Чимина. И теперь, даже если он отпустит его, они оба навсегда останутся заперты в том подвале, где когда-то умерла их надежда. Тишина, воцарившаяся за дверью ванной, была не той мирной тишиной сна, а зловещим, вакуумным безмолвием смерти. Чонгук замер, вслушиваясь в капанье воды, которое внезапно стало казаться ему оглушительным. Секунда, две... и животный страх вытолкнул его из оцепенения. — Чимин! Открой! Мин-и! Он ударил плечом в дверь раз, другой — и дерево с треском поддалось. Картина, представшая перед его глазами, выжгла остатки его рассудка. Чимин лежал на кафеле, его спина прислонялась к холодному борту ванны. Из душа всё еще лилась вода, смешиваясь с алой рекой, стекающей из глубоких ран на его тонких запястьях. Лицо Чимина было белым, как мрамор, а губы, которые Чонгук так любил целовать, тронула синева. — Нет... нет, нет, нет! — Чонгук рухнул на колени, подползая к нему. — Малыш, очнись! Дыши ради меня! Чимин! Он схватил его за руки, пытаясь зажать раны, но кожа Чимина уже была ледяной. Его сердце, которое когда-то билось только для Чонгука, замолчало. Чонгук перестал чувствовать реальность. В его голове, как старая кинопленка, начали прокручиваться кадры их жизни. Вот Чимин смеется в танцевальном классе, поправляя выбившуюся прядь... Вот их первый поцелуй под дождем, когда весь мир перестал существовать... Вот нежные объятия в загородном доме, когда они мечтали о детях. — Я не оставлю тебя одного, — прошептал Чонгук, и в его голосе не было страха, только странное, безумное спокойствие. — Ты не будешь там один. Я иду к тебе, любовь моя. Мы будем вместе в каждой вселенной... Он взял окровавленное лезвие, лежавшее рядом с рукой Чимина. Резкое, уверенное движение — и боль в запястье показалась ему избавлением. Он притянул обмякшее тело Чимина к себе, усаживая его между своих ног и утыкаясь носом в его шею, вдыхая последний, едва уловимый аромат персика. Кровь двух истинных смешалась на кафеле в единый поток. Чонгук чувствовал, как жизнь уходит из него, но в последние секунды он видел не подвал и не Лису, а Чимина — сияющего, счастливого, протягивающего ему руку на том берегу. Спустя три часа дверь в дом распахнулась. Хосок и Юнги, предчувствовавшие беду, ворвались внутрь. Они нашли их в ванной — два тела, застывших в вечных объятиях, залитых кровью и водой. — НЕТ! — истошный крик Хосока разорвал тишину дома. Он упал на колени, закрывая лицо руками. — Это я... это я виноват! Если бы я не влез... если бы я не поцеловал его... Чонгук! Чимин! Юнги стоял рядом, и слезы бесшумно катились по его щекам. Он видел много смертей, но эта была самой несправедливой. Он подошел к паре, присел рядом и дрожащей рукой коснулся лба Чимина, запечатлев там последний, прощальный поцелуй. — Спите спокойно, — прошептал Юнги. — В мире, где никто не сможет вас разлучить. Их похоронили в одной могиле, на том самом холме, где они когда-то мечтали построить дом. Лиса исчезла, Хосок так и не смог простить себя, оставшись до конца дней одиноким тенью. Но говорят, что в том самом саду, где они теперь лежат, каждую весну расцветают два куста: кедр и нежный персик, переплетаясь ветвями так крепко, что их невозможно разделить. ******** Веранда дома Хосока была залита мягким золотистым светом заходящего солнца. В руках он держал книгу, пахнущую свежей типографской краской. На обложке простыми, но глубокими буквами было выведено: «Я люблю тебя безумно». Автор — Чон Хосок. Эта книга стала его исповедью. В каждой главе, в каждой строчке он выплакивал ту боль, которую носил в себе десять лет. Он описал всё: и свои запретные чувства к другу, и роковую ревность брата, и ту страшную ванную комнату, ставшую концом их истории. Это был памятник любви, которая оказалась сильнее и разрушительнее самой жизни. Тишину вечера прервал звонкий, заливистый смех. Из сада на веранду вбежали двое десятилетних мальчишек. — Папа! Папа, посмотри, какую улитку мы нашли! — кричал тонким голоском маленький омега, чьи глаза-щелочки и пухлые губы до боли напоминали того, кого Хосок когда-то называл своим миром. — Чимин-и, осторожнее, не упади, — с нежной улыбкой отозвался Хосок, откладывая книгу. Рядом с Чимином кружился его брат-близнец. У него были темные, пронзительные глаза и упрямый подбородок — точная копия Чонгука. Маленький альфа схватил брата за руку, увлекая его в новый танец-игру. — Чонгук, не тяни его так сильно, — негромко добавил Хосок, наблюдая, как дети кружатся по веранде. Эти дети стали его искуплением. Десять лет назад, утопая в горе в Париже, Хосок пытался забыться на дне бутылки. Одна случайная ночь с омегой, чье имя он едва помнил, подарила ему этот шанс. Когда он узнал о беременности той омеги, он предложил ей любые деньги, обеспечил её до конца жизни, но попросил об одном — отдать детей ему. Он назвал их в честь тех, кого потерял. И теперь, глядя на то, как Чимин и Чонгук играют вместе, как они смеются и любят друг друга той чистой, братской любовью, Хосок чувствовал, как его сердце разрывается на части. В этих детях он видел второй шанс для своей семьи. Маленький Чимин был так же светел и добр, а маленький Чонгук рос защитником, но без той тьмы, что сгубила его дядю. Вечная память Хосок смотрел на них, и в его глазах стояли слезы. В душе он всё еще плакал по той ночи в ванной, по тем двум истинным, что не смогли найти путь друг к другу в мире живых. Но когда маленькие ручонки детей обняли его с двух сторон, требуя внимания, он понял: они здесь. Их души, их черты, их смех продолжают жить в этом поколении. Он прижал сыновей к себе, вдыхая запах их волос, и прошептал в пустоту, где, как он верил, его слышали двое влюбленных: — Я позабочусь о них. В этой жизни они будут счастливы. Обещаю. На обложке книги, оставленной на столе, последние лучи солнца подсветили название. «Я люблю тебя безумно» — фраза, которая когда-то стала проклятием, теперь стала молитвой Хосока о мире и покое для тех, кто ушел слишком рано.