Призренные Вечнотенью

      Тусклый свет от огня, трепетавшего на тонком фитиле восковой свечи, отбрасывал нежные блики на хрупкую бумагу, исписанную линиями чёрных чернил. Почерк Галла всегда был мелким, резким, но ровным и аккуратным. Острое перо тонко выводило дорожку старинных фалмерских рун, выглядевших однообразно и странно для непривычного к подобному письму глаза, но это и было нужно Дезидению. Он сидел за низеньким столом, обложившись древними текстами, старинными картами и редкими книгами, а время уже давно ускользнуло за полночь и начало клонить луны к горизонту. На небе за окном искрилось перламутровое северное сияние. Эта ночь была невероятно спокойной, пахла чернилами и хрупкой бумагой и шептала что-то лёгким дыханием эльфийки, давно задремавшей на кровати. В трактире было необычайно тихо, и Галлу казалось, что его перо скрипит слишком громко, а страницы переворачиваются непривычно грубо. Его это нервировало, он не любил производить лишний шум и не хотел будить Карлию, хотя прекрасно знал, как её успокаивает мелодичное шуршание книг.       В последнее время его вообще много чего нервировало.       Поставив перо в чернильницу, Галл потянулся, распрямляя спину и расслабляя напряжённые плечи, и потёр глаза тыльной стороной ладони. Глаза болели от постоянного корпения над книгами. Он закрыл дневник и обернулся, пытаясь различить в ночной темноте острое худое лицо данмерки. Она спала, укрывшись шерстяным одеялом, а её волосы беспорядочно разметались по подушке, и блик от свечи скользил по ним, играя и переливаясь. Карлия всегда была красива, но этой ночью Галл увидел в ней что-то совершенно новое, ещё более очаровательное, чего почему-то не замечал раньше. Он любил в этой женщине всё: черты её строгого лица, шёлк чёрных волос, потрясающие глубокие глаза цвета самых дорогих чистых аметистов, бархатный голос, нежные губы, которые бывают так привлекательны в улыбке и так сладки в поцелуе, длинные пальцы, грубые от тетивы тяжёлого лука... Всего было не перечислить.       Он хотел любоваться её красотой до самого рассвета, но чем дольше смотрел на это безмятежное лицо, тем сильнее становилось желание остаться здесь навсегда, никуда не уходить, предать всё, во что он верил, чтобы быть с ней. Но Галл знал, что сам никогда не поступит так, знал, что она не позволит ему так поступить, потому что обещания и клятвы стояли выше их любви. От осознания этого было тяжело на сердце и горько внутри. Дезидений понимал, что собирается отправиться в жерло Красной горы, в лапы хищника, в самую коварную ловушку, и его терзало, коробило знание того, что Карлия обязательно отправится по его следам.       Ведь он не думал, что выживет.       Если бы он мог запереть её — запер бы. Если бы мог приказать ей остаться и ждать — приказал бы. Если бы потребовалось связать её — он бы связал. Только это Карлия. Она найдёт выход из каждой запертой комнаты, она ослушается любого приказа, она разрежет любые путы, мешающие ей сделать желаемое. Поэтому Галл просто уйдёт, не предупредив её и не попрощавшись. Он не хотел прощаться. Он не верил, что это конец. Даже если он умрёт, то не перестанет её любить.       Поэтому Галл уйдёт тихо и молча. Соберёт вещи, оставит на столе раскрытые книги и карты, потушит догорающую свечу и, погладив Карлию по мягким волосам и поцеловав её, закроет за собой дверь, скрываясь среди ночной метели. А когда солнечные лучи прокрадутся в комнату, она откроет глаза и сразу поймёт, в чём дело. Она не знает о письме, которое передал Галлу Мерсер, но знает о том, что Фрей осквернил Сумеречную Гробницу, нарушив клятву Соловья, и обязательно отыщет Снежную Завесу. Может, не сразу, но она придёт туда, увидит труп Дезидения и начнёт свою личную войну, которая продлится двадцать пять лет.       А пока что она спит, а Галл ласково гладит её по волосам, веря, что всё обязательно будет хорошо. Он тихо шепчет ей о любви и знает, что его чувства взаимны, а большего ему и не нужно. За окном на небе искрится перламутровое северное сияние.