Сборник

Дом Стилински тонул в предрассветной тишине, тяжелой и зыбкой, словно поверхность озера перед бурей. Два часа ночи — время, когда даже Бикон-Хиллс замирал, затаив дыхание. Но не в этой спальне на втором этаже. Стайлз лежал, уставившись в потолок, слушая. Не скрип половиц под ногами отца — шериф работал в ночную смену. Не тиканье часов внизу. Он слушал тишину из комнаты брата. Слишком идеальную, слишком мертвую тишину, которая длилась уже сорок семь минут. Томас не дышал. Вернее, дышал, но настолько редко и поверхностно, что это было незаметно человеческому уху. Вампирский сон, подумал Стайлз, и от этого слова по спине пробежали холодные мурашки. Не страх — никогда страх перед Томасом. А понимание. Понимание того, что его брат, его близнец, теперь принадлежал к ночи самым буквальным образом. Он встал, босиком пройдя по холодному ламинату коридора. Под дверью Томаса не было щели света. Стайлз приложил ладонь к дереву — оно было холодным, словно оттуда веяло морозом. — Томми? — прошептал он, постучав костяшками пальцев. Ответом был приглушенный стон, полный такой боли, что Стайлз распахнул дверь без раздумий. Комната была погружена во тьму, густую, почти осязаемую. Лунный свет, пробивавшийся сквозь щели в шторах, выхватывал лишь контуры: спинку кровати, силуэт у окна. Томас стоял, прислонившись лбом к холодному стеклу. Его плечи были напряжены до дрожи, пальцы впились в подоконник так, что дерево трещало под давлением. — Не надо... — его голос был хриплым, чужим. — Уйди, Стайз. — Не уйду, — просто сказал Стайлз, делая шаг внутрь. — Никогда. Томас резко обернулся. В темноте его глаза светились алым — два горящих угля в бледном лице. Клыки, длинные и острые, обнажились в оскале, который был не угрозой, а мольбой о помощи. — Жажда, — прошипел он, сжимая виски пальцами. Короткие, аккуратные ноготки — всегда такие у Томаса, в отличие от обкусанных Стайлза — впились в кожу. — Как раскаленные иглы в горле. В венах. Она зовет... — Чья? — спросил Стайлз, хотя знал ответ. — Твоя. — Томас закрыл глаза, будто отгоняя видение. — Чувствую каждую каплю. Слышу, как она течет под кожей. Теплая... живая... Стайлз сделал еще шаг. Разум кричал об опасности. Все, что он читал о вампирах, все легенды и предостережения Дерека Хейла, звучали в голове тревожным набатом. Но сердце... сердце видело только брата. Того мальчика, который делил с ним утробу. Кто держал его руку в первый школьный день. Кто принимал на себя наказание, когда Стайлз разбивал вазу матери. — Что тебе нужно, чтобы прошло? — голос его не дрогнул. Томас засмеялся — горько, беззвучно: — Ты знаешь. И я не возьму этого. Не у тебя. — А если я дам? — сказал Стайлз тихо. Тишина повисла густая, как смола. Томас открыл глаза. Алое свечение в них погасло, уступив место человеческому, знакомому, полному ужаса и любви. — Ты не понимаешь, что предлагаешь, — прошептал он. — Понимаю, — Стайлз подошел ближе. Теперь их разделял лишь шаг. Он чувствовал холод, исходящий от Томаса. Чувствовал напряжение в воздухе, словно перед ударом молнии. — Ты мой брат. И ты страдаешь. И я помогу. Любой ценой. Он поднял руку, пальцы коснулись собственной шеи. Нащупали пульс, яростно стучащий под кожей. Потом он провел ногтем — легонько, почти нежно — по основанию горла. Белая полоска на коже, которая через секунду налилась розовым. Томас замер. Весь, каждая клетка его вампирского тела. Его взгляд приковался к этой тонкой линии. К капельке крови, выступившей там, где кожа была тоньше. — Стайз... — его голос сорвался на низкий, животный рык. — Возьми, — сказал Стайлз, и в его словах не было вызова. Было разрешение. Доверие. Любовь, переливающаяся через край всех запретов. Что-то в Томасе щелкнуло. Какая-то последняя преграда рухнула под давлением голода и этой немыслимой, ослепительной самоотдачи. Он двинулся — не как человек, а как вспышка, как сгусток ночи, пришедший в движение. Стайлз даже не успел понять, как оказался на кровати. Спиной на матрасе, Томасом над собой. Вес брата придавил его — не больно, но неумолимо. Холодное тело, твердое, как мрамор, но живое, дрожащее от напряжения. — Последний шанс, — прошептал Томас, его губы в дюйме от кожи Стайлза. Дыхание было ледяным. — Скажи нет. — Да, — выдохнул Стайлз, обвивая руками его шею, вдавливая пальцы в темные волосы. — Всегда да. И Томас впился. Боль была острой, жгучей — как укол двух раскаленных игл. Стайлз вскрикнул, тело выгнулось в дугу. Но через секунду боль сменилась... чем-то другим. Не удовольствием — нет, это было бы слишком просто. Это было слиянием. Ощущением, будто некая жизненная сила, сама его сущность, вытягивается из него и перетекает в Томаса. И вместе с ней уходит страх, уходит напряжение последних недель. Остается лишь странное, глубокое спокойствие. Томас пил. Не жадно, не по-зверски, как можно было ожидать. А почти благоговейно. Одна рука его лежала на бедре Стайлза, пальцы впивались в мышцу сквозь ткань пижамных штанов. Другая обхватила талию, сжимая так, чтобы Стайлз не мог вырваться, даже если бы захотел. Но он не хотел. Глаза его были закрыты. В ушах стоял звон, ритмичный, под стать сердцебиению — нет, сердцебиениям. Двум. Его собственное, замедляющееся, успокаивающееся. И другое — Томаса, ровное, мощное, как удары огромного барабана где-то в глубине. Он почувствовал слабость. Приятную, теплую слабость, разливающуюся по конечностям. Будто он тонет в теплой воде. И вместе с этой слабостью пришло что-то еще. Картины. Не свои воспоминания. Темнота. Боль в шее. Чужой смех, знакомый до мурашек. Чувство падения в бездну. Потом голод. Всепоглощающий, безумный. И страх. Не за себя. За Стайлза. Всегда за Стайлза. Это были мысли Томаса. Чувства. Страхи. Стайлз видел их, чувствовал их так же ясно, как свои собственные. Связь близнецов, всегда существовавшая на подсознательном уровне, теперь материализовалась, окрепла, стала физической, кровной. Томас оторвался. Звук, который он издал, был низким, удовлетворенным стоном. Клыки вышли из кожи, оставив после себя две маленькие, аккуратные ранки. Они почти сразу перестали кровоточить. Стайлз открыл глаза. Мир плыл перед ним, мягкий и нечеткий. Он поднял руку, коснулся шеи. Кожа была влажной, липкой от крови и слюны. Но под пальцами он чувствовал... что-то. Не шрамы. Следы. Отметины. Томас смотрел на него. Глаза снова были карими, человеческими. На губах алела кровь — его кровь. И выражение на лице брата было таким, что у Стайлза перехватило дыхание. Благоговение. Ужас. И любовь — такая оголенная, такая всепоглощающая, что ей, казалось, тесно в человеческом теле. — Я... я взял, — прошептал Томас, и в его голосе была неподдельная боль. — Боже, я взял у тебя. — Дал, — поправил Стайлз, голос его звучал хрипло, слабо. — Я дал. И я рад. Он попытался сесть, но мир закружился. Томас мгновенно оказался рядом, подхватил его, усадил, прислонив к изголовью. — Ты бледный, — обеспокоенно проговорил Томас, его пальцы — уже теплее, ожившие — коснулись щеки Стайлза. — Слишком много. Я взял слишком много. — Нет, — Стайлз покачал головой, и это движение вызвало легкое головокружение. — В самый раз. Чувствую... спокойно. И это была правда. Жажда, мучившая Томаса, ушла. Он чувствовал это по расслабленным плечам брата, по ровному дыханию. Чувствовал в самой их связи, новой, хрустально-четкой. Томас все еще смотрел на следы своих зубов на шее Стайлза. Его пальцы вибрировали, едва касаясь кожи. — Это не должно было случиться, — сказал он глухо. — Я должен был быть сильнее. — Ты сильный, — Стайлз взял его руку, прижал ладонь к своей щеке. — Ты сражался два месяца. Один. Теперь... теперь мы будем сражаться вместе. Томас закрыл глаза, склонив лоб к плечу Стайлза. — Что мы наделали? — прошептал он. — То, что должны были, — ответил Стайлз. Он почувствовал, как что-то меняется в атмосфере. Тишина комнаты, прежде полная боли и отчаяния, теперь была насыщена чем-то иным. Напряжением иного рода. Электрическим, густым, как мед. Томас поднял голову. Его взгляд упал на губы Стайлза. Потом снова на шею, на следы укуса. И в его глазах вспыхнуло что-то древнее, дикое, но и бесконечно нежное. — Ты отдал мне свою кровь, — тихо сказал он. — Свою жизнь. — И я отдал бы еще, — выдохнул Стайлз, и в этих словах не было братской преданности. Было что-то большее. Что-то, что дремало годами под пластами условностей и запретов, а теперь прорвалось наружу вместе с кровью. Томас замер. Потом медленно, будто двигаясь сквозь воду, наклонился. Их лбы соприкоснулись. Дыхание смешалось. — Стайз, — прошептал он, и имя звучало как молитва и как проклятие одновременно. — Мы не можем... — Мы уже пересекли все границы, — перебил его Стайлз. Он поднял руку, запустил пальцы в волосы брата. — Нет пути назад. Да я и не хочу назад. Их губы встретились. Первый поцелуй был осторожным, почти невинным. Просто прикосновение. Потом Томас вздохнул, и его рот приоткрылся. Стайлз ответил тем же. Языки коснулись, и мир взорвался. Это не был поцелуй братьев. Это был поцелуй голода, признания, принадлежности. Томас прижал его к кровати, вес его тела снова лег на Стайлза, но теперь это не было подавлением. Это было обладанием. — Я всегда... — Томас прервал поцелуй, целуя уголок рта, линию челюсти, шею, избегая свежих ранок. — Всегда смотрел на тебя. И ненавидел себя за это. — Я знал, — признался Стайлз, запрокидывая голову, давая доступ к своей коже. — Я тоже смотрел. И тоже ненавидел себя. — Больше не будем, — потребовал Томас, его губы вернулись ко рту Стайлза. — Никакой ненависти. Только это. Только правда. Они раздевались неловко, торопливо, не разрывая поцелуя. Ткань рвалась под нетерпеливыми руками Томаса — вампирская сила, не знающая собственных пределов. Стайлз не протестовал. Он помогал, скидывая с брата футболку, расстегивая джинсы. Кожа Томаса была бледной в лунном свете, струившемся сквозь щель в шторах. Холодной. Но под ней играли мышцы — сильные, рельефные, изменившиеся после превращения. Стайлз провел ладонью по его груди, чувствуя под кожей силу, которая могла убить, а сейчас дрожала от желания. — Ты прекрасен, — прошептал он. — Я мертв, — ответил Томас, но улыбнулся, и в улыбке было больше жизни, чем за последние два месяца. — Ты живешь. Во мне. Всегда жил. Томас накрыл его своим телом целиком. Холод встретился с теплом. Стайлз вздрогнул, обвивая ногами его бедра, притягивая ближе. Их эрекции соприкоснулись, и оба застонали. — Боже, малыш... — Томас зарылся лицом в его шею, избегая ранок, вдыхая его запах. — Ты пахнешь... домом. Всегда пах. Он опустил руку между их тел, взял Стайлза в ладонь. Холодные пальцы обхватили горячую плоть, и контраст заставил Стайлза выгнуться. — Томми... так... — Знаю, — Томас поцеловал его, медленно двигая рукой. — Знаю, что тебе нравится. Всегда знал. И это была правда. Они знали друг друга как себя. Знали тайные мысли, постыдные желания. И теперь эти желания вырвались на свободу. Томас оторвался, потянулся к прикроватной тумбочке. Стайлз знал, что там — лубрикант, купленный им месяц назад в приступе отчаяния и надежды, что однажды... Однажды вот это случится. Холодные, смазанные пальцы коснулись его входного отверстия. Стайлз напрягся на секунду — не от страха, а от ожидания. Потом выдохнул, расслабился, когда один палец медленно вошел в него. — Тепло, — прошептал Томас, его глаза снова на миг вспыхнули красным. — Внутри ты... горишь. Второй палец присоединился к первому, растягивая, готовя. Стайлз стонал, двигаясь на них, ища большего контакта. Это было непривычно, странно, но так правильно. Как будто часть его самого, долгое время отсутствовавшая, наконец вернулась на место. — Теперь, — попросил он, голос срываясь на хрип. — Пожалуйста, Томми... Томас вынул пальцы, нанес лубрикант на член. Он был большим, твердым, увитый венами. Стайлз видел его в тусклом свете и чувствовал смесь трепета и желания. — Смотри на меня малыш, — попросил Томас, подставляя член у входа. — Всегда смотри на меня. Их взгляды встретились. И в этот момент не было вампира и человека. Не было братьев, нарушающих величайший запрет. Были просто Томас и Стайлз. Две половинки одного целого, слишком долго существовавшие раздельно. Томас вошел. Боль была острой, жгучей — растяжение, непривычное давление. Стайлз вскрикнул, впиваясь ногтями в спину брата. Но через секунду боль начала отступать, уступая место чему-то другому. Ощущению заполненности. Полноты. Принадлежности. — Дыши, — прошептал Томас, оставаясь неподвижным, давая ему привыкнуть. — Расслабься. Я здесь. — Знаю, — выдохнул Стайлз, и начал расслабляться. Мышцы, протестовавшие против вторжения, смягчились, приняли его. — Двигайся. Пожалуйста. Томас начал медленно. Короткие, неглубокие толчки, изучающие, познающие. Его лицо было напряжено от концентрации, от усилия сдержать свою силу. — Ты... невероятный, — пробормотал он, наклоняясь для поцелуя. — Внутри... Боже, Стайз... Темп ускорился. Томас нашел ритм, глубокий, мощный. Каждый толчок достигал самой глубины, ударяя по точке, от которой у Стайлза темнело в глазах и вырывались нечленораздельные звуки. — Здесь? — Томас изменил угол, и следующий толчок заставил Стайлза кричать. — Да! Да, именно... там... Томас зарычал — низко, по-звериному — и начал двигаться быстрее. Сильнее. Кровать скрипела под их весом, под ритмичными ударами. Холодное тело Томаса постепенно согревалось от их трения, от внутреннего жара Стайлза. — Я не... я не могу долго... — предупредил Стайлз, чувствуя, как напряжение нарастает в его животе. — Кончай, — приказал Томас, и в его голосе прозвучала та самая вампирская власть, которая заставила все тело Стайлза отозваться дрожью. — Кончай для меня. Одна рука Томаса опустилась между их тел, обхватила член Стайлза. Холодные пальцы сжались в ритме его толчков. Этого было достаточно. Оргазм накрыл Стайлза с силой урагана. Он закричал, впиваясь зубами в плечо Томаса, чувствуя, как его тело сжимается вокруг брата в серии мощных спазмов. Мир сузился до белого огня и ощущения Томаса внутри, наполняющего его, дарящего невыразимое единение. Томас издал низкий, прерывистый стон и толкнулся в последний раз, глубоко, замирая. Стайлз чувствовал, как семя заполняет его. Они лежали, тяжело дыша, все еще соединенные. Постепенно дыхание Стайлза выравнивалось. Слабость от потери крови смешалась с приятной истомой после оргазма. Он чувствовал себя опустошенным и наполненным одновременно. Томас осторожно вышел, лег рядом, притянул Стайлза к себе. Его тело снова было холодным, но Стайлз не дрожал. Он прижимался к нему, слушая ровное, мощное сердцебиение вампира. — Я люблю тебя, — прошептал Томас в темноту. — Не как брата. Не только как брата. Больше. Глубже. — Знаю, — ответил Стайлз, целуя его грудь. — Я тоже. Всегда. Они лежали молча. Стайлз чувствовал, как ранки на его шее слегка пульсируют — не больно, а напоминая. О связи. О доверии. О жертве, которая не была жертвой, а была дарением. — Дерек... он почувствует, — тихо сказал Томас после долгой паузы. — Запах крови. Запах нас. — Пусть чувствует, — Стайлз прижался ближе. — Мы никому ничего не должны объяснять. — Но Ньют... отец... — Мы найдем способ, — перебил Стайлз. Он поднял голову, посмотрел в глаза брата. В них больше не было красного. Только темная, бездонная глубина, в которой он тонул с детства. — Мы всегда находили. Вместе. Томас улыбнулся — настоящей, счастливой улыбкой, которую Стайлз не видел с того рокового вечера два месяца назад. — Вместе, — повторил он и поцеловал Стайлза — нежно, почтительно, как что-то драгоценное и хрупкое. За окном начинало светать. Первые птицы запели свои неуверенные предрассветные песни. Томас вздрогнул, инстинктивно отвернувшись от окна. — Шторы, — сказал Стайлз, пытаясь встать, но слабость снова накатила на него. Томас мягко уложил его обратно. — Я сам. Он встал — легко, грациозно, как тень. Подошел к окну, поправил шторы, чтобы ни один луч не проник внутрь. Его силуэт вырисовывался в полутьме — сильный, уверенный, но все еще его брат. Вернувшись в кровать, он снова обнял Стайлза, прижал к своему холодному телу. — Спи, — прошептал он. — Я здесь. Я никуда не уйду. Стайлз кивнул, уже погружаясь в сон. Последней его мыслью было то, что, несмотря на холод кожи Томаса, он никогда в жизни не чувствовал такого тепла. Потому что это было тепло не тела. Это было тепло дома. Тепло принадлежности. И когда сон наконец забрал его, ему снилось не о вампирах или оборотнях. Ему снилось о двух мальчиках, держащихся за руки в утробе матери. О двух сердцах, бьющихся в одном ритме. О двух душах, нашедших друг друга вопреки всему — вопреки смерти, вопреки запретам, вопреки самому миру. А внизу, в гараже, только что вернувшийся с ночной смены шериф Стилински, выключал двигатель своего служебного внедорожника. Он потянулся, почувствовав усталость в костях. На мгновение его взгляд упал на окна спальни сыновей. Темные, закрытые. Как всегда. Он вздохнул, думая о том, как они отдалились в последнее время. Обещая себе, что завтра найдет время поговорить. Узнать, что происходит. Но «завтра» для шерифа Стилински наступало редко. А тем временем, наверху, в запретном объятии, его сыновья нашли то, чего искали всегда, даже не осознавая этого. Нашли дом друг в друге. Нашли любовь, способную выжить даже в смерти. И, может быть, именно эта любовь в конце концов спасет их всех.