Красные огни — последний свет в подвале.

Тяжёлая, изъеденная ржавчиной дверь отозвалась истошным металлическим визгом, который эхом ударил по оголённым нервам. Прошли сутки — бесконечные, серые, пропитанные запахом сырого бетона и собственной беспомощности. Феликс вскинул голову, и это резкое движение отозвалось вспышкой боли в затекшей шее. Его взгляд, мутный от слёз и лихорадки, моментально приковался к фигуре Хёнджина. Тот ввалился в подвал, тяжело дыша, и волоча за собой массивный брезентовый мешок, который с глухим, пугающе «мясным» звуком бился о ступени. Ликс перестал кричать ещё несколько часов назад, когда горло превратилось в сплошную кровавую рану, а надежда на спасение окончательно выветрилась вместе с остатками тепла. Его тело, скованное холодом и сталью наручников, больше не слушалось. Кожа на запястьях превратилась в багровую кашу, а глаза, опухшие и красные, нещадно жгло от влаги и пыли. Он всё это время пытался найти выход, судорожно перебирая в уме варианты побега, но реальность железным ошейником сдавливала горло: он был лишь сломанной игрушкой в руках безумца. — Посмотри, что я тебе принёс, — голос Хёнджина прозвучал пугающе ласково, почти интимно. Он улыбался так искренне, будто вернулся домой с охапкой полевых цветов, а не с очередным кошмаром в мешке. — Я видел, как ты грустишь. Друг должен помочь развеять скуку, верно? Феликс дёрнулся, и цепь, соединяющая его с ледяной батареей, отозвалась издевательским звоном. Хван игнорировал его ужас. Он деловито подошёл к противоположной стене, где из стены торчали такие же старые трубы. С противным скрежетом он развязал узлы мешка и резким движением вытряхнул содержимое на грязный пол. Сердце Феликса пропустило удар, а затем забилось в безумном, рваном ритме. Перед ним, безвольной грудой плоти, лежало тело. Хёнджин, насвистывая под нос какой-то незатейливый мотив, начал церемонию: он рывком подтянул обмякшее туловище к батарее. Щелчок металла — и руки жертвы оказались закованы в такие же стальные тиски, как и у Ликса. На лодыжке защёлкнулся тяжелый шар, ограничивающий любое движение. Когда Хван наконец отступил в сторону, позволяя тусклому свету упасть на пленника, Феликс почувствовал, как внутри него что-то окончательно и бесповоротно рухнуло. На полу, обнажённый до нижнего белья, усыпанный синяками и ссадинами, лежал Джисон. Его дыхание было тяжелым, прерывистым, а на бледной коже проступали следы грубого обращения. — Джисон! — крик Феликса больше походил на хрип раненого зверя. Вся та тонкая нить надежды, за которую он цеплялся, оборвалась, оставляя в душе чёрную дыру. — Зачем… за что ты так с ним?! Хван медленно повернулся. Его глаза сияли первобытным, чистым безумием. Он наклонил голову набок, глядя на Феликса с таким неподдельным, почти детским недоумением, словно искренне не понимал причины истерики. В его мире, где люди были лишь податливым материалом для создания идеальных «кукол», этот поступок казался высшим проявлением любви. — Ну почему ты опять кричишь, солнце? — невинно прошептал он, надув губы в обиженном жесте. — Я ведь так старался. Я искал его всю ночь. Я хотел сделать тебе приятно, чтобы ты не чувствовал себя одиноким в этой темноте. Разве я плохой? Феликса затрясло в мощном приступе конвульсивной дрожи. Горячие, обжигающие слёзы снова хотели потечь по щекам, смешиваясь с грязью, но он сдержался. Он смотрел на своего «хомячка» — некогда весёлого и живого Хана, который теперь превратился в безжизненную декорацию этого подвального ада. Хёнджин же, светясь от самодовольства, растянул губы в широкой, лишённой человечности улыбке, наслаждаясь моментом «воссоединения» двух лучших друзей. Для него это была идеальная картина. Для Феликса — начало конца, где смерть казалась самым желанным подарком. — Он пока жив, — бросил Хёнджин через плечо, и эти слова, произнесённые с пугающей будничностью, ударили Феликса под дых сильнее любого кулака. В них не было сострадания, лишь констатация факта сохранности имущества. — Что значит «пока»?.. — надрывно, едва слышно прошелестел Ликс. Его голос, надтреснутый и сухой, как старый пергамент, сорвался на грани рыдания. Хван остановился в дверном проёме. Свет из коридора очертил его высокий силуэт, превращая в идеальное, но глубоко порочное изваяние. Он обернулся, и на его лице расцвела та самая тошнотворно-сладкая, медовая улыбка, от которой по коже Феликса пробежали ледяные мурашки. — То и значит, — нараспев произнёс Хёнджин, и в его глазах блеснуло нечто, не имеющее ничего общего с человечностью. — Всё имеет свой срок годности, солнце. А теперь отдыхай, мой сладкий. Тебе понадобятся силы для того, что я запланировал на вечер. Тяжёлая дверь захлопнулась с оглушительным грохотом, погружая подвал в удушливую полутьму, разбавляемую лишь единственной тусклой лампой под потолком. Феликс замер, прислушиваясь к удаляющимся шагам, а затем, игнорируя режущую боль в скованных запястьях, всем телом подался вперед, насколько позволяла цепь. — Джисон! — прошипел он, срываясь на хрип. — Джисон, очнись, пожалуйста! Слышишь?! Посмотри на меня! Хан, распластанный на холодном бетоне у противоположной батареи, оставался неподвижен. Его кожа в свете лампы отливала болезненной желтизной, а редкие вздохи казались слишком поверхностными. Прошло несколько мучительных секунд, прежде чем веки Хана дрогнули. Он издал невнятный стон, и его глаза — некогда полные жизни и лукавства — медленно приоткрылись. Сначала взгляд был мутным, блуждающим, но как только сознание вернуло Джисона в реальность, по его лицу разлилась волна первобытного, дикого ужаса. — Джисон! — Феликс почти выкрикнул его имя, пытаясь перехватить панический взгляд друга. — Посмотри на меня! Это я, Ликс! Тише, прошу тебя, дыши… Не паникуй, ты сделаешь себе только хуже… Джисон резко дёрнулся, и звук металла, впившегося в его кость, заставил его вскрикнуть. Он начал лихорадочно озираться, хватая ртом спертый, пахнущий плесенью и железом воздух. — Феликс?! — в голосе Хана зазвенела истерика. — Что… почему ты здесь? Где мы? Почему так холодно?! Ликс, на мне нет одежды… почему мы оба… Господи, что происходит?! — Я не знаю, Джи, я не знаю, где именно это место, — слова давались Феликсу с трудом, он чувствовал, как внутри него всё выгорает от бессилия. — Это какой-то заброшенный подвал. Нас похитил Хёнджин. Тот парень… он одержим. Он говорит, что любит меня, что мы — его коллекция… — Хёнджин? Кто это?! Я его в жизни не знал! — Джисон забился в путах, как пойманная в силки птица, раздирая кожу на щиколотках о тяжёлый шар. По его щекам покатились крупные, полные отчаяния слёзы. — Что он собирается с нами делать? Ликс, скажи мне, что он не причинит нам боли! Феликс замолчал, чувствуя, как к горлу подступает тошнотворный ком. Он вспомнил безумный блеск в глазах Хвана, когда тот касался его горла, вспомнил, как любовно он рассматривал его косточки на теле. — Я не уверен, Джи… — прошептал Ликс, кусая губы до крови, чтобы не разрыдаться в унисон с другом. — Но, кажется, он не собирается нас отпускать. Он хочет… сделать из нас кукол. Своих идеальных, безмолвных кукол. Он абсолютно безумен, Джи… и мы здесь одни. В сыром полумраке подвала воцарилась звенящая тишина, прерываемая лишь судорожными всхлипами Джисона и мерным каплями воды где-то в глубине коридора. Запах страха стал почти осязаемым, густым и липким, окутывая двух юношей, ставших заложниками чужого кошмара. Грань между жизнью и превращением в неодушевлённый предмет стиралась с каждым ударом сердца.

***

Вечернее марево, просачивающееся сквозь щели дверного проёма, не приносило прохлады — лишь подчёркивало застоявшуюся, осклизлую духоту подвала. Когда Хёнджин вошёл, тяжёлый воздух, казалось, окончательно превратился в свинец. Феликс почувствовал, как сердце, и без того избитое страхом, сделало кувырок и замерло где-то в районе горла. Джисон в своем углу сжался так сильно, что кости его позвоночника отчётливо проступили под бледной кожей. — Соскучился по мне, солнце? — Хёнджин проигнорировал присутствие Хана, словно тот был досадным пятном на стене, и направился прямиком к своей «драгоценности». Его походка была обманчиво мягкой, хищной. Хван опустился на корточки перед Феликсом, и тот невольно дернулся назад, насколько позволяли цепи, впивающиеся в израненные лодыжки. — Я видел, вы разговорились. Так мило, — голос Хёнджина был пропитан патокой, за которой скрывался лязг хирургической стали. — В смысле… «видел»? — голос Ликса надломился. Он смотрел в эти сияющие, почти прозрачные глаза и чувствовал, как по спине стекает липкий холодный пот. Улыбка Хвана была слишком симметричной, слишком правильной для человека, удерживающего людей в бетонной яме. — Глупенький, — Хёнджин коротко, почти кокетливо хихикнул в ладонь, склоняясь так близко, что их носы почти соприкоснулись. — Тут же везде камеры. Я не пропустил ни единого твоего вздоха, ни одного слова. И знаешь… мне это совсем не понравилось. Вы общались слишком… интимно. Слишком спокойно. Феликс задохнулся. Он не понимал логики этого чудовища. Хёнджин ненавидел ночные крики, называя их «шумом, мешающим творчеству», но сам же делал всё, чтобы выдавить их из своих жертв. Теперь же его раздражало спокойствие. Ликсу казалось, что он идёт по тонкому канату над пропастью, заполненной битым стеклом. От Хвана разило не просто грязью. Это был густой, концентрированный смрад разложения: запах давно не стиранной одежды, пропитанной засохшим потом, острой металлической гарью свежей крови и — что было страшнее всего — сладковатым, трупным душком гнилой плоти, въевшимся в его поры. Этот «аромат» вивисектора заполнял лёгкие Феликса, вызывая рвотные позывы. — И знаешь что? — Хёнджин обиженно надул губы, скрещивая на груди свои костлявые руки. — Я ревную. Я буквально задыхаюсь, когда твой взгляд направлен не на меня. Если тебя не будет рядом… если ты не будешь принадлежать мне каждой клеткой, я просто умру. Ты ведь не хочешь моей смерти, верно, Ликси? Будь послушным мальчиком. Феликс судорожно глотал воздух, почти не чувствуя собственного тела, которое превратилось в одну сплошную зону боли. В этот момент, глядя в безумное лицо похитителя, он отчётливо знал: если Хван сейчас упадёт замертво, он не почувствует ничего, кроме ледяного облегчения. Вдруг маска обиженного ребенка соскользнула с лица Хёнджина. Он резко выпрямился и, натянув привычную приторную улыбку, обернулся к Хану. — Не подходи ко мне! Ублюдок! — взвыл Джисон, в отчаянии дёргая цепи. Грохот металла о бетон ударил по ушам. — Тише, тише, маленький хомячок, — усмехнулся Хван. Он подошёл к деревянной полке, заставленной банками с непонятным содержимым, и взял оттуда массивный кухонный нож. Сталь была покрыта бурыми, чешуйчатыми пятнами чьей-то старой, въевшейся крови. — Я просто очень ревнив. И мне не нравится, когда в моей идеальной коллекции есть лишние детали, которые тянут руки к моему сокровищу. Увидев, как палец Хёнджина любовно поглаживает зазубренное лезвие, Феликс сорвался. — Не трогай его! Хёнджин, остановись! Пожалуйста, не надо! — его крик, полный полного ужаса, эхом разнесся по подвалу. Хван замер, медленно повернул голову к Ликсу и тихо, почти ласково рассмеялся. Этот звук был страшнее любого удара. — Не переживай так, солнце, — его голос стал нежным, как шёлк ткани. — Скоро и ты опробуешь остроту этого лезвия. Я вырежу из тебя всё лишнее, чтобы осталась только красота. Смешок Хвана ударил по разуму Феликса, выжигая последние остатки рассудка. Он смотрел, как нож в руке безумца начинает медленно опускаться в сторону парализованного страхом Джисона, и понимал, что этот вечер станет последним аккордом в их человеческой жизни. Дальше была только тишина и холод фарфоровых глаз. — Смотри внимательно, моё нежное солнышко, — голос Хёнджина прозвучал почти ласково, но в этой мягкости лязгнул холодный приказ. Его губы растянулись в торжествующей, хищной ухмылке. Он не просто коснулся Джисона — он запустил тонкие, костлявые пальцы в его спутанные волосы, с силой дёргая голову назад. Раздался отчётливый хруст шейных позвонков. Джисон, чьё лицо превратилось в маску из запекшейся крови и слёз, судорожно ловил ртом воздух, глядя на своего палача снизу вверх с немым, парализующим ужасом. Он был похож на загнанного зверька, который уже чувствует приближение конца, но всё еще не может в него поверить. Хёнджин поднёс лезвие к горлу Хана. Холодная сталь, покрытая рыжими пятнами старой крови, коснулась нежной кожи. Первый надрез был почти хирургическим — тонкая, едва заметная алая нить, медленно расцветающая на шее. Но затем Хван надавил сильнее. Он вёл нож медленно, с наслаждением ощущая сопротивление живой плоти, которая с влажным звуком расступалась под металлом. Джисон захлебнулся собственным криком. Его тело выгнулось дугой, цепи забились о бетон, высекая искры и наполняя подвал оглушительным звоном. Феликс, прикованный напротив, не мог отвести взгляда — какая-то невидимая, дьявольская сила заставляла его смотреть на то, как жизнь по каплям покидает его лучшего друга. Слёзы обжигали щёки Ликса, он кричал до хрипоты, умоляя, срывая голос, моля Хвана остановиться, но звуки тонули в этой каверне безумия. Для Хёнджина мораль была пустым звуком, пережитком скучного человеческого мира. Он был творцом, и сейчас перед ним был лишь материал. Его страсть к созданию «идеальных кукол» граничила с религиозным экстазом. Он любил их — по-своему, страшно и извращённо, — желая остановить миг их высшей агонии, чтобы сделать его вечным. Горячая, густая кровь брызнула на руки Хёнджина, окрашивая его бледную кожу в вызывающий багрянец. Он запрокинул голову и рассмеялся — громко, искренне, захлебываясь от подлинного веселья. Этот смех, смешивающийся с бульканьем в горле Хана, создавал жуткую симфонию. — Слышишь, Ликси? Какая чудесная музыка! — пропел Хван. Он не хотел быстрой смерти. Это было бы слишком милосердно, слишком просто. Ему нужно было выпить эту боль до дна. Нож в его руке превратился в дирижёрскую палочку: Хёнджин начал наносить резкие, хаотичные удары в область живота, целясь так, чтобы не задеть жизненно важные органы сразу, но выбить новый каскад захлёбывающихся воплей. Алая взвесь брызнула в лицо маньяка. В тусклом свете подвала его залитое кровью лицо и оскал неестественно белых зубов выглядели как лик древнего демона. Хёнджин давно не был человеком. Он был чудовищем, чья душа давно сгнила и превратилась в прах, оставив лишь одержимость фарфоровой бледностью, неподвижностью и вечным, безмолвным совершенством кукол, которыми скоро станут и эти двое. Нож вышел из развороченного тела с тяжёлым, влажным хлюпаньем. Звук разорванной плоти и соскальзывающей по металлу крови заполнил тишину подвала, которая на мгновение стала абсолютно мёртвой. То, что еще несколько минут назад было животом Джисона, превратилось в бесформенное багровое месиво, исходящее лёгким паром в холодном воздухе. Джисон больше не кричал. Его зрачки, расширенные до предела, застыли, отражая тусклый свет лампы; он скончался от болевого шока, так и не успев осознать финал своей агонии. Хёнджин разочарованно фыркнул, брезгливо стряхивая капли крови с костяшек пальцев, словно это была обычная вода, а не жизнь человека. — Слабенький он у тебя какой-кто, Ликси, — протянул Хван, и в его голосе послышалось искреннее неудовольствие художника, чей холст порвался в самый ответственный момент. — Я только вошёл во вкус, а он уже решил нас покинуть. Какая невоспитанность. Феликс не мог ответить. Его сознание балансировало на грани обморока. Он судорожно качал головой, пытаясь отогнать реальность, но когда его взгляд против воли упал на то, что осталось от друга, мир окончательно рухнул. В разверстой полости живота, среди глянцевого блеска кишок и пульсирующих в посмертных судорогах органов, он увидел изнанку человеческого бытия — сырую, обнажённую и отвратительную. Желудок Феликса сжался в мучительном спазме. Его вывернуло прямо на грязный бетонный пол. Поскольку он не ел последние сорок восемь часов, из горла вырывалась лишь едкая желчь и прозрачный желудочный сок, обжигающий пищевод словно расплавленный свинец. Горький вкус рвоты смешался с удушливым запахом свежего мяса и железа. — Правда ведь, приятное зрелище, сладость моя? — Хёнджин подошёл ближе, игнорируя содрогающееся в конвульсиях тело Ликса. Он опустился на колени рядом с телом Джисона и, протянув руку, почти нежно коснулся ещё тёплой печени. — Знаешь, глядя на этот натюрморт, я невольно задумываюсь… Каковы они на вкус? Насколько сладка кровь того, кто так отчаянно цеплялся за жизнь? Феликса накрыла вторая волна тошноты, но на этот раз — от ледяного осознания, которое было страшнее любой физической боли. Взгляд Хвана, его манера облизывать губы, глядя на выпотрошенное тело, — всё указывало на то, что этот монстр не просто убивает. Он поглощает своих «кукол», делая их частью себя в самом буквальном, физиологическом смысле. Осознание того, что и он, и Джисон в итоге закончат свой путь в этой безумной, вечно голодной пасти, стало последним гвоздем в гробу его рассудка. Хёнджин не был просто маньяком. Он был гурманом смерти, и Феликс уже был включён в его дьявольское меню. Хёнджин зашёлся в хриплом, надрывном хохоте, облизывая испачканные густой, ещё тёплой кровью пальцы. Этот утробный, безумный звук пробирал Феликса до костей, вызывая липкий пот и парализующий ужас. Ли не желал становиться живым кормом или сломанной игрушкой в руках психопата, но тело отказывалось подчиняться, подавленное неизбежностью скорой расправы. Внезапно из кармана Хвана на пол с металлическим звоном выскользнуло нечто серебряное — ключ. Феликс замер, боясь даже вздохнуть, чтобы не выдать своего лихорадочного, жадного взгляда, прикованного к этому шансу на спасение. — Я обязательно накормлю тебя этим деликатесом, солнце, — прохрипел Хван, сглатывая вязкую слюну вперемешку с чужой кровью. — Ты даже не представляешь, какой экстаз дарит вкус парной человечины… этот металлический привкус жизни на языке… Феликс до боли сжал челюсти, борясь с рвотными позывами от невыносимого смрада вскрытой плоти. Маньяк вцепился в изуродованные руки мёртвого Хана и волоком потащил его к выходу; за трупом тянулся густой багровый след, пачкая пол липкой жижей. Ли осознавал: он видит друга в последний раз. Вина за недосказанное душила сильнее верёвок и цепей. Теперь всё — их дурацкие шутки, бессонные ночи и уютные споры о мелочах — превратилось в гниющие осколки памяти, которые Хёнджин собирался уничтожить вместе с его телом. Едва тяжёлая металлическая дверь захлопнулась, отрезая Феликса от безумного смеха маньяка и влажного звука волочащегося по бетону трупа, в подвале воцарилась удушливая, могильная тишина. Ли задыхался, его лёгкие обжигал запах меди и гниющей плоти. Взгляд, затуманенный слезами и ужасом, лихорадочно приковался к связке ключей, насмешливо блестевшей в пятне тусклого света. Это был его единственный и, скорее всего, последний шанс не превратиться в обглоданный скелет. Феликс рванулся вперёд, но тяжёлая стальная цепь, впившаяся в лодыжку, и массивное ядро с рывком опрокинули его обратно на ледяной пол. Острое железо кандалов глубоко вгрызалось в и без того растёртую в кровь кожу, оставляя на бетоне багровые разводы. Каждый дюйм пространства давался с невыносимой болью. Ключи лежали всего в метре, но этот метр казался бесконечной пропастью. В отчаянии он оглядел захламлённый стеллаж, стоящий у стены. Среди пыльных инструментов и склянок с сомнительным содержимым он заметил старую строительную рулетку. Руки, скованные короткими наручниками, отказывались подниматься выше груди — металл впивался в суставы, угрожая вывихнуть плечи. Превозмогая тошноту и омерзение, Ли потянулся к полке лицом. Его губы коснулись липкого, холодного корпуса рулетки. Ощущая на языке вкус ржавчины, застарелого машинного масла и чьей-то чужой, давно засохшей крови, он мёртвой хваткой вцепился зубами в грязный пластик. Шея ныла от напряжения, челюсть сводило судорогой, но он сумел стащить инструмент вниз. Рулетка с глухим стуком упала на его колени. Дрожащими пальцами, едва слушающимися из-за пережатых нервов, Феликс нажал на фиксатор. Тонкая стальная лента с резким, опасно громким в этой тишине звуком выстрелила в сторону заветного кольца. Раз… Лента скользнула мимо. Два… Сердце Феликса в ужасе пропустило удар, когда он услышал отдалённые шаги Хёнджина в коридоре. На третьей попытке крючок рулетки наконец зацепился за кольцо. Медленно, дюйм за дюймом, он подтягивал своё спасение к себе. Когда холодный металл ключа наконец коснулся его ладони, Феликс почти лишился чувств от прилива адреналина. Судорожный, полубезумный выдох сорвался с его губ — теперь у него была надежда, окрашенная в цвета крови и стали. Пальцы, изъедённые холодом и покрытые слоем засохшей грязи, дрожали так сильно, что металл ключа исступлённо скрежетал о сталь наручников. Феликс почти не дышал; в груди, вместо воздуха, казалось, скопилось битое стекло. Когда замок наконец сдался, издав сухой, костяной щелчок, парень издал звук, похожий на задушенный писк раненого зверька. Но настоящая пытка была впереди. Тяжёлое стальное ядро, прикованное к лодыжке, впивалось в растёртую до мяса кожу. С ещё одним мучительным поворотом ключа оковы пали, оставив после себя лишь саднящий багровый след и ощущение фантомной тяжести. Он был свободен от цепей, но всё ещё заживо погребён в бетонной утробе подвала. Голод и жажда превратили его тело в пустую оболочку. Желудок сводило судорогами, а во рту стоял отчётливый, металлический вкус собственной крови из искусанных губ. Феликс предпринял попытку подняться, и мир тут же качнулся, грозя обрушиться на него всей тяжестью сводов. Опираясь на склизкие, покрытые плесенью стены, он пополз в сторону ржавой двери. Каждое движение отзывалось вспышкой боли в суставах. Воздух внизу был густым, тяжёлым, пропитанным тошнотворным смрадом застоявшейся мочи, сырости и чего-то сладковато-гнилостного, от чего к горлу подступала желчь. Его ладони, испещрённые мелкими порезами, судорожно шарили по металлической поверхности двери в поисках малейшего изъяна. — Помогите… — его голос, когда-то звонкий, теперь напоминал шелест сухой травы. — Кто-нибудь… умоляю… Он сполз на ледяной пол, чувствуя, как остатки рассудка утекают сквозь пальцы вместе со слезами. Ликс упрямо размазывал их по лицу, смешивая с грязью. Взгляд затуманенных глаз упал на крошечный кусок металла в руке. Безумная, суицидальная надежда кольнула сердце: а вдруг? Разум, та его часть, что еще не была сломлена Хёнджином, вопил о том, что это ловушка. Хёнджин не был глуп. Он не мог оставить один и тот же ключ от кандалов и от выхода. Это было слишком просто. Слишком милосердно для того, кто наслаждался каждым стоном своей жертвы. Но животный ужас перед возвращением «хозяина» заглушил логику. Ключ вошёл в скважину как по маслу. Замок щёлкнул с пугающей лёгкостью, словно приглашая войти. Сердце Феликса пустилось в безумный галоп, выбивая рваный ритм в рёбрах. Адреналин, этот последний резерв умирающего организма, хлынул в кровь, выжигая остатки усталости. Он вскочил, едва не рухнув от резкого прилива крови к голове, и толкнул дверь. За порогом разверзлась пасть бесконечного коридора. Тьма здесь была почти живой, она шевелилась и дышала в такт его собственному хрипу. Под потолком, словно в агонии, билась единственная лампочка. Она то вспыхивала ослепительно-белым, обнажая грязный кафель пола, то гасла, оставляя Феликса один на один с фантомами его собственного страха. Он не осознавал своих действий, не чувствовал боли в стёртых ногах. Парень бросился вперёд, в эту пульсирующую неизвестность, не зная, ведёт ли она к спасению или в следующий круг ада, заботливо уготованный Хёнджином. Холод подвала не просто обволакивал — он вгрызался под кожу, проникая в самые поры, вытесняя остатки человеческого тепла. Феликс чувствовал, как его дыхание, некогда ровное и спокойное, превратилось в рваные, судорожные облачка пара, которые мгновенно растворялись в густой, почти осязаемой темноте. Тишина здесь была не отсутствием звука, а тяжёлым, давящим присутствием чего-то первобытного. Она стояла в ушах звоном, пока её не разорвал резкий, болезненный скрежет старой аудиосистемы. Этот звук был подобен удару тока. Феликс вздрогнул всем телом, его мышцы свело судорогой, и он едва не потерял равновесие на скользком, покрытом плесенью бетоне. Звук шёл отовсюду: из углов, из щелей в полу, из динамиков, скрытых где-то в вышине затянутого паутиной потолка. Помехи сменились голосом, который Феликс узнал бы даже в аду. Но сейчас этот голос и был адом. — Малыш... — голос Хёнджина тёк, как расплавленный свинец. В нём слышалась патологическая, извращённая нежность. Каждое слово вибрировало от скрытого торжества. — Неужели ты и вправду верил, что сможешь от меня сбежать? Неужели ты думал, что этот мир, такой тесный и прогнивший, достаточно велик, чтобы спрятать твое сияние от моих глаз? Ты — моя муза, Феликс. А муза не имеет права покидать своего творца. Вслед за словами раздался смех. Это не был смех того Хёнджина, который когда-то был обычным подростком с мечтой стать судьей ради справедливости. Это был сухой, надтреснутый рокот, лишённый последних крупиц человечности. Это был звук сломанного механизма, который продолжает работать вопреки логике. В ту же секунду реальность взорвалась. Тусклые, мигающие лампы дневного света с сухим треском окончательно погасли, и на их смену пришёл яростный, пульсирующий алый свет. Красные огни залили лабиринт стен, превращая подвал в подобие открытой раны. Стены казались сочащимися кровью, а тени обрели неестественную длину и остроту. Всё здесь было декорацией, грандиозным театром боли, выстроенным с одной единственной целью — окончательно сломать дух того, кто всё еще пытался бороться. — Солнышко, — голос из динамиков стал жёстче, в нём прорезались властные нотки хищника, который уже почувствовал вкус крови на языке. — У тебя есть ровно полчаса. Тридцать минут, чтобы найти выход из этого лабиринта, прежде чем я начну свою жатву. Беги, маленький Ликс. Если ты попадёшься мне на глаза до того, как найдешь заветную дверь... что ж, тогда наша игра закончится гораздо более... физиологично, чем ты можешь себе представить. Я хочу видеть, как красный цвет внутри тебя совпадет с цветом этих ламп. Очередной приступ хриплого, сумасшедшего хохота заставил Феликса сорваться с места. Боль в поврежденной лодыжке, которая была скованна шаром ещё в начале своего заточения, отозвалась острой, ослепляющей вспышкой. Кость словно терлась о кость, но адреналин, смешанный с чистым, первобытным ужасом, гнал его вперёд. Он бежал, едва различая дорогу. Стены, выкрашенные в кроваво-красный, казались живыми, они словно пульсировали в такт его бешеному сердцу, сужаясь и пытаясь раздавить его в своих удушающих объятиях. — Я схожу с ума, Феликс! — голос Хвана гремел под сводами, резонируя в самой грудной клетке юноши. — Я не могу остановить этот зов! Каждую ночь, которую я провёл без сна, я рисовал твою кровь на своих веках! Инсомния выжгла во мне всё человеческое, оставив лишь пепел и одержимость тобой! И теперь ты здесь, в моей колыбели, в моём шедевре! Знаешь, что я вижу, когда закрываю глаза? Только красные огни. Твой последний свет, солнышко. Твою финальную вспышку. Алый свет стал единственным ориентиром в этом кошмаре. Феликс метался по коридорам, его ладони, содранные в кровь о шершавый бетон, оставляли влажные, липкие следы. Он пытался дышать тише, сдерживать всхлипы, которые разрывали его горло, но лабиринт был спроектирован гением, чьё сознание давно превратилось в клубок змей. Двери вели в никуда, открываясь в пустые комнаты, пахнущие формалином и старым железом. Повороты заканчивались тупиками, а за каждым углом ему мерещилась высокая, тонкая тень с тяжёлым предметом в руках. Разум Феликса начал крошиться, как сухая штукатурка. Ему казалось, что он слышит не только голос из динамиков, но и шорох тяжелой ткани за спиной, тихий шёпот самого подвала, жаждущего тёплой плоти. Он забежал в очередной коридор, задыхаясь от нехватки кислорода, и с размаху ударился в глухую стену. Тупик. Последний поворот оказался роковым. Феликс развернулся, прижимаясь лопатками к холодному камню, и замер, боясь даже моргнуть. Его лёгкие горели, словно он наглотался битого стекла. Сердце колотилось так сильно, что, казалось, оно вот-вот проломит рёбра и выпрыгнет на пол, чтобы закончить эти мучения. В дальнем конце коридора, в пульсирующем, липком мареве красного света, показался силуэт. Он двигался неестественно плавно, словно не шёл, а скользил над полом. Шаги были тяжёлыми, размеренными, отдающимися эхом где-то в самом позвоночнике Феликса. В правой руке Хёнджин сжимал массивный строительный молоток. Металл инструмента звякал, задевая бетонный пол, высекая крошечные искры, которые в этом освещении казались каплями расплавленного золота. Феликс беспомощно заколотил кулаками по стене за спиной, чувствуя, как ногти ломаются, а кожа сдирается до самого мяса. Но выхода не было. Стена была монолитной, как и само безумие Хвана. — Я тебя нашёл, моё маленькое солнце, — тихо произнёс Хёнджин, останавливаясь в паре метров. Его лицо было бледным, почти прозрачным под алыми лучами, а глаза… в них не осталось зрачков — только два колодца, полных лихорадочного, нездорового огня. Рот Хвана искривился в подобии улыбки, обнажая кривые зубы. Вдруг его голова неестественно, с жутким, мокрым хрустом выгнулась вбок, словно суставы больше не удерживали её. Этот звук — хруст разрываемых связок и трущихся друг о друга позвонков — стал финальным аккордом в симфонии страха Феликса. — Теперь мы будем вместе. Навсегда. В этой прекрасной темноте, — прошептал Хёнджин. Он сделал резкий выпад вперёд. Феликс закричал, но звук застрял в горле, когда первый удар молотка пришёлся на его здоровое колено. Раздался оглушительный треск дробимой кости, и Феликс рухнул на колени, захлёбываясь в собственной агонии. Боль была такой интенсивной, что мир на мгновение побелел, вытесняя даже красный свет. Хёнджин не торопился. Он наслаждался каждым звуком, каждым судорожным вздохом своей жертвы. Он присел рядом, зарываясь пальцами в золотистые волосы Феликса, и с силой откинул его голову назад. — Смотри на меня, — приказал он. — Смотри, как гаснет твой мир. Хван снова замахнулся. Тяжелая головка молотка взмыла вверх, на мгновение заслонив собой красный фонарь. Она казалась чёрным солнцем, несущим забвение. — Я обещал тебе искусство, Ликс. Твои крики — это музыка. Твоя кровь на этом сером бетоне — это живопись. А твоя смерть... твоя смерть станет моим величайшим творением. Молоток опустился с глухим, влажным звуком. Удар пришёлся в плечо, раздробляя ключицу в мелкую крошку. Феликс больше не мог кричать — его горло выдавало лишь сдавленный, хриплый свист. Он чувствовал, как жизнь вытекает из него вместе с теплом, как его сознание медленно погружается в вязкий, холодный кисель. Последнее, что он видел — это лицо Хёнджина, озарённое вспышкой безумного экстаза. Хван поднял молоток в третий раз, целясь прямо в череп, туда, где за закрытыми веками Феликса всё еще горели те самые красные огни. — Спи, моё солнышко, — прошептал убийца. В тот самый миг, когда металл встретился с виском, красные лампы мигнули и погасли. Подвал погрузился в абсолютную, могильную тьму, которую нарушал лишь тихий, ритмичный звук ударов и жадное, тяжелое дыхание того, кто наконец нашел своё вдохновение.