the devil [in] the deep blue sea / дьявол в глубоком синем море

Эндрю мало что знает о мерфолках. А должен бы, ведь он сам один из них, но он появился на свет неправильно. Проклятый луной в ночь, когда родился. Так сказала его стая. О нём и Аароне. Ему потребовалось меньше времени, чтобы понять это, чем должно было понадобиться существу, молодому и с еще не сошедшей зеленцой с жабр. Он видел, как стая глазела на него и его хвостатого близнеца и уводила своих детёнышей подальше от них. Это знамение, он знал. Родиться одним из двух, с хвостами, переплетенными в чреве, и луной, разделяющей свой свет между ними. Выжить должен был только один. Это проклятие. Но они оба выжили, и продолжали жить, и продолжали. А стая наблюдала и ждала, и вытолкнула их наружу, прежде чем они смогли передать своё проклятие кому-то ещё. Единственной стаей, в которой он состоял, была та, в которой он родился. Ему не дано было долго оставаться на одном месте, ведь он был проклят и имел хвостатого близнеца. Они выгнали его и Аарона, как только те стали достаточно взрослыми, чтобы ловить гуппи. Это причиняло меньше боли, чем вид Аарона, уплывающего в темноте, ориентирующегося по лунному свету и винившего во всём Эндрю. Он бросил его ради первой же стаи сородичей, уплыв так далеко, чтобы Эндрю больше не мог почувствовать его в подводных течениях. Он не чувствовал близнеца ни разу с тех пор. Что Эндрю знает о мерфолках, так это то, что они не должны быть одни. По крайней мере, большинство из них. Он думает, что глубоководные мерфолки... другие. Но, с другой стороны, он не уверен, что глубоководные мерфолки реальны или что это не одна из тех лунных сказок, которые родители рассказывают своим детям, чтобы те не заплывали в воды, которые слишком холодные и слишком глубокие чтобы выжить. Ещё одно проклятие. Ему всё равно. Вода холодная. Ему больно, но он уже почти привык к холоду, который ощущается на его чешуе, и к тому, что из-за этого иногда трудно плыть. Если он не будет осторожен, то потеряет чувствительность в кончиках плавников, и тогда ему придётся с трудом подниматься на поверхность, пока он не согреется настолько, чтобы снова их почувствовать. Иногда он думает о том, чтобы позволить холоду подняться выше по его хвосту, пока он совсем не перестанет его чувствовать. Пока он не перестанет плыть. Мерфолки могут утонуть, если очень, очень постараются. В холоде это сделать проще. Он мог бы это сделать, думает он. Закрыть глаза, закрыть жабры и глотать воду ртом, пока горло не обожжет от соли печали и скорби. Интересно, почувствовал бы Аарон, что происходит. Знал бы он, что где-то в воде его хвост потерял своего близнеца. Он в этом сомневается. Эндрю больше не чувствует Аарона, уже столько лун прошло, что он сбился со счёта. И он не знает, то ли Аарон мёртв и не может связаться, то ли он настолько ненавидит Эндрю, что отрезал того от себя. Но Эндрю не думает, что это важно, важно лишь то, что это вообще произошло. Он не чувствует Аарона, не может позвать его, не может плыть через океаны, пока хвост не укажет ему куда. Эндрю — маленький потерявшийся гуппи, который не может найти дорогу домой. Он надеется, что Аарон тоже чувствует себя опустошённым.

***

Он голоден. Его зубы на вкус как камни. Он не уверен, что эти вещи как-то связаны друг с другом, но думает, что они могут. Просто чтобы проверить, он ищет камень, сначала копаясь в тёмном песке с помощью чувствительных рук и зорких глаз. Здесь достаточно темно, как и всегда, для того чтобы его самого не заметили, если он не будет двигаться. Свет сюда не доходит, не может его найти. Он взмахивает хвостом, чтобы лучше видеть, и тот вспыхивает красно-медным ярким, почти ослепительным светом, так что ему приходится щуриться. Но он находит камень, поднимает его и нюхает. Пахнет морем. Пахнет камнем. На вкус как его зубы. В последний раз, когда он ел, ему пришлось отбиваться от длиннорогого саблезуба. Это значит, что он не ел больше четверти луны, слишком занятый тем, что зализывал раны и восстанавливал подвижность. Длиннорогие саблезубы некрупные , но у них большие зубы, и эта рыба хорошо его ранила в бок. Ему пришлось найти заросли ламинарии, чтобы остановить кровотечение, и он остался там некоторое время, а затем погрузился в более тёмные и глубокие воды. Он голоден. Он щёлкает глубоко в грудной клетке, и звук эхом отдаётся в горле. Ждёт. В ответ не раздаётся ни шороха. Медленно, волоча когти по песку, он ползёт по морскому дну. Он движется плавно, с хищным скольжением. Вода почти не колышется вокруг него, он достаточно аккуратен, чтобы проскользнуть сквозь неё, не потревожив. Достаточно быстр, чтобы метнуться влево и вонзить собственные клыки в рыбу-пеликана, которая не успела его заметить. Его хвост сверкает медью и красным, а зубы окрашены в цвет крови. Угорь бьётся, и он сжимает челюсти сильнее, не давая тому выскользнуть. Угорь обмякает в его пасти. Он разрывает его. Когда он заканчивает, то, с каменными зубами и похожий на тень, зависает над неподвижным песком и поёт. Если кто-то и слышит его, то знает, что он уже близко. Его хвост сверкает и манит. Он всё ещё голоден.

***

В воде с ним что-то есть. Близко, думает он, но недостаточно близко, чтобы разглядеть. Не акула. Недавно приплывали несколько, искали себе обед и с любопытством кружили вокруг него, пока он не расправил тёмные плавники и не зарычал. Это отпугнуло большинство из них, даже тех, что крупнее его. Но не всех. Фонарная акула следовала за ним какое-то время, слишком долго. Она светилась позади него, держась на таком расстоянии, что он не смог бы развернуться и схватить её, чтобы она не успела уплыть. Был бы он быстрее, то может быть, но скорость у мерфолков не очень высокая. По крайней мере, у тех, что живут в тёплой воде. В конце концов он отогнал её, не достаточно проворный, чтобы схватить руками или зажать в зубах, но достаточно быстрый, чтобы та испугалась и уплыла. Когда он замедлился, акула не вернулась. Это, что бы оно ни было, не акула. Хищник, да, но гораздо более опасный, чем дружелюбная белая акула, которая ищет, чем бы поживиться, или трётся о тебя носом. Это существо выслеживает. Эндрю просто не может понять, выслеживает ли оно его. Он скользит, стараясь выглядеть непринуждённо на такой глубине. Его хвост дёргается, не может изогнуться так плавно, как нужно. Он думает, что именно поэтому акулы подплыли так близко. Это, и он не знает, как часто эти глубоководные акулы видят мерфолков. Но он выглядит как покалеченный. Как лёгкая добыча. Его зубы всё ещё достаточно остры, чтобы доказать обратное. Если у него будет возможность их использовать. Оно ниже него, плывет не потревожив воду и не совершая достаточно крупных движений, чтобы его можно было заметить. Он просто знает, что оно там. Он чувствует его в потоках воды и в тусклом свете луны. Или солнца. Он не уверен, что сейчас светит, но старается ненавидеть их обоих. И ненавидеть существо, плывущее под ним. Если оно думает, что он легкая добыча, то он хочет, чтобы оно уже укусило. Сейчас. Но ничего не происходит. Существо просто продолжает отражать его движения. Он опускается ниже, и вода холодит его чешую, как лёд на мелководье в месяцы долгой луны. Его хвост дёргается, дрожит. Он замедляется, потому что должен, и то, что находится под ним, тоже замедляется. Подражатель, — думает он. Потому что если он подумает что-то другое, это может его напугать, а он не из тех, кто боится того, что крадётся в темноте и глубине. Больше нет. Теперь он достаточно глубоко, и если Эндрю посмотрит, то сможет разглядеть очертания существа. Длинное, по крайней мере длиннее его, и гибкое. Оно двигается с грацией, которой Эндрю не обладает и не может обладать. Бесшумно скользит в воде. Эндрю смотрит, и оно становится ярче, мелькает красным, а затем медным, яркие цвета бегут вверх по длинному мощному хвосту, и Эндрю прослеживает их до... О. ... стройных бёдер. Свет гаснет, оставляя несколько последних вспышек на вытянутых чешуйках у основания и крепком позвоночнике. Эндрю опускается еще ниже и инстинктивно начинает петь. Его напевы звучат тихо и низко. Он думает, что они в основном грустные. Трагичные. Как будто он скорбит. Всё ещё. Как будто он и не переставал. Его песня преследует и терзает его, и он замолкает, потому что это не похоже на то, что ты поёшь, чтобы отпугнуть кого-то или позвать его подойти ближе. Песня, которая поднимается ему навстречу... «зловещая» — слишком слабое слово. Она почти призрачная, сверхъестественная и нереальная. Парящая нота, которая льётся сквозь потоки и омывает его чешую, даже более холодную, чем вода. Она согревает. Очищает. Эндрю слышал, как поют мерфолки, слышал сотни песен. Он никогда не слышал ничего похожего на это. Песня заканчивается щелчком, похожим на стук. За ним следует странная трель. Ещё один звук, которого Эндрю никогда не слышал. Он погружается. Всё ниже, ниже. Существо, мерфолк, под ним извивается. Корчится. Он видит, как снова загорается хвост, показывая ему детали того, как другой изгибается и скручивается, а в конце — резко, очень резко дёргается. Он… Эндрю никогда не видел такого хвоста. Он никогда не видел такого мерфолка. Он никогда не видел ничего подобного. Снова раздаётся трель, и мер поднимается. Темно, и ничего не должно быть видно, но Эндрю всё равно может видеть. Большая часть чужой чешуи похожа на пепел, она тёмная, гладкая и завивается дымкой. Он видел, как горят костры, как от них поднимаются густые, тяжёлые клубы тёмного воздуха. Этот мер носит это, окунается в это. На чешуе также есть вкрапления меди. Они не похожи на полосы и не похожи ни на что другое. Пепел превращается в медь, становится ярким, блестящим, опасным красным. А глаза у него голубые. Эндрю встречается с ним взглядом, и когда мер под ним снова начинает петь, Эндрю вторит ему. Медленно, тихо, протяжно. А потом тот исчезает, и Эндрю остаётся один в воде, а в ушах у него звучит половина песни.

***

Он поёт до тех пор, пока у него не начинают трепетать жабры и не начинает болеть горло, и пока к нему не подплывёт полдюжины рыб. Он съедает половину, убивает их всех и поднимается достаточно высоко, чтобы сбросить остальных туда, где их сможет найти теплокровный. Другому слишком холодно, чтобы нормально плавать, он это чувствует. Его хвост работает не так, как должен, и он плывёт медленнее, чем должен. Он умрёт. Он не хочет, чтобы теплокровный умер. Ему нравится иметь друга.

***

Эндрю не видел глубоководного мера уже четверть луны. Он знает, что тот всё ещё близко, всё ещё наблюдает. Время от времени перед ним проплывает окровавленная рыба, разорванная идеальным полумесяцем острых зубов. Это… В основном странно. Но это также помогает ему выжить. Он не осознавал, что голоден, потому что был слишком занят тем, что мёрз, пока он не перестал быть голоден. Он кружит вокруг ещё одной и принюхивается. Свежая. Не больше суток. Он готов поспорить, что даже меньше. Циклотона медленно плывёт, истекая кровью. Эндрю не откажется от хорошей рыбы. Особенно от той, которую ему не придётся убивать самому. Меньше работы — больше награда. Он хватает кости, заворачивает их в водоросли, которые собрал некоторое время назад, и обвязывает получившийся свёрток вокруг туловища. Там, где кожа соединяется с хвостом. Он проверяет его, бросается вперёд, вверх, описывает большой широкий круг. Свёрток его не замедляет и совсем не мешает. Ему следует ненадолго подняться на поверхность или, если это невозможно, отправиться на мелководье. Ни один из этих вариантов не является особенно удачным. В обоих случаях есть риск столкнуться с другими мерфолками, или людьми, или… Ему нравится здесь, на холоде, в темноте, одному. В основном. Он плывёт, медленно поднимаясь, поднимаясь, поднимаясь. Он никуда не торопится. Не спешит. Но его хвост нужно согреть. Ему нужно солнце. Ему нужна вода, которая больше подходит для него. Ему нужно больше подходить воде, в которой он предпочитает находиться. Кто-то следует за ним. Он видит в воде острый медный отблеск, красное пятно. Не чувствует ни малейшего изменения в течении, в движении моря. Хитрое маленькое существо. Эндрю щёлкает. Зовет. Мер отвечает из глубины. Сначала он щебечет, насвистывает высокую, чистую мелодию, и Эндрю не сводит с него глаз, пока тот кружит, поднимаясь из воды, чтобы подобраться ближе, ещё ближе. Эндрю кажется, что он один из рыбаков, вытаскивающих улов. Медленно, осторожно другой подплывает, пока не оказывается достаточно близко, чтобы можно было рассмотреть его бледную кожу и тёмную чешую. Сверхъестественный, и странный, и удивительный. Он выглядит, звучит и двигается как опасное, ужасное существо. Как монстр из ночных кошмаров, чудовище из историй, которые рассказывала его стая. Злобный, ужасный глубоководный зверь. Дикий, пугающий, внушающий страх. Эндрю хочет притянуть его ближе. Поверхность маячит впереди, ближе к Эндрю, чем когда-либо за последние полмесяца. Он чувствует, как его согревает солнце, как его обволакивают тёплые лучи. Ему ненавистна эта приятная, нежная ласка. Как она зовёт, манит и умоляет его приблизиться. Другой мер, глубоководный и скрытный, кружит и задерживается только в его тени. Как будто прячется. Эндрю не ворковал с тех пор, как ушёл Аарон. Ему не нужно было пытаться утешить кого-то. Даже до того, как Аарон уплыл от него, он нечасто кого-то успокаивал. Звук зарождается в его груди и вырывается наружу. Мягкий, нежный, добрый. Никакие другие мерфолки, которых он знает, не стали бы прислушиваться. Но этот замедляется. Его напряжённые, тревожные круги расступаются, растягиваются, и он снова начинает подниматься, медленно, очень медленно приближаясь к Эндрю. К солнцу. Его лицо напрягается, морщится, и он скалит зубы, глядя на поверхность, как будто может отпугнуть её. Как будто он может устроить ей такую дикую схватку, что она поджала бы хвост и убежала. Эндрю хотел бы посмотреть, как он попытается это сделать, но другой лишь рычит и шипит, а затем моргает несколько раз и успокаивается. Он всё ещё ниже Эндрю, на расстоянии более трёх длин хвоста. Наблюдая за тем, как мер плавает, кружит и скользит, он понимает, что не сможет поймать его, если тот уплывёт. Даже пытаться не стоит. Поэтому Эндрю замедляется ещё больше, старается двигаться как можно меньше и позволяет глубоководному сокращать дистанцию в его собственном темпе, если он вообще захочет это сделать ещё больше. – Ярко. Эндрю почти вздрагивает. На самом деле он это делает, но старается не подавать виду. Лишь резко оборачивается, чтобы посмотреть на мера, который подплыл ближе и все еще поднимает голову в направлении поверхности. Она наклонена в сторону, челюсть острая и угловатая, с пепельными и медными вкраплениями там, где чешуя загибается на затылке и покрывает плечи. Чешуя также покрывает виски и доходит до скул. Она не особенно яркая, но медь блестит. Эндрю думает, что, каким бы опасным, странным и не-как-мер был этот мерфолк, он никогда не видел ничего столь прекрасного. И он говорит. Эндрю напевает, и это не просто начало мер-песни. – Тут еще ярче, — отвечает он. — Ближе к поверхности. Мер взмахивает хвостом, нервно и беспокойно. Хвост загорается, на кончиках хвостовых плавников вспыхивают красные искры, и огонь поднимается вверх, пока не достигает талии. Он снова взмахивает хвостом и поднимается ещё чуть-чуть. В его горле раздаётся странный щёлкающий и сладкий звук. – Как твоё имя? Мер отворачивается к поверхности, которая находится выше, чем сейчас находится Эндрю, и половина его лица быстро сжимается и разглаживается. –Имя? Эндрю… не ожидал, что ответом будет вопрос. -Как тебя зовут? — переспрашивает он. Мер качает головой, и его хвост, отливающий красным и медным, повторяет это движение. –Меня никак не зовут, — говорит он. Его хвост снова вздрагивает, но не от волнения, а в направлении Эндрю. Как будто он не уверен, что его ответы правильные, и не может решить, уплыть ему или остаться. –Тебя как-то зовут? Эндрю кивает. –Меня зовут Эндрю. Мер повторяет его имя, и ещё раз. В третий раз. Затем он щёлкает и беспокойно взмахивает тремя плавниками. –Почему? –Это моё имя, — говорит Эндрю. — Его даёт тебе твоя стая. Это ошибка. Другой мер поджимает хвост, сворачивая его вокруг себя, как будто пытается избежать травмы. О. Эндрю долго рассматривал красную, медную и блестящую чешую этого нового странного мерфолка. Но он не уделил достаточно внимания остальным частям его тела: длинным следам от чьих-то когтей и отметинам от укусов на средней части хвоста. Может быть, не все истории о глубоководных мерфолках выдуманы. Может быть, ужасные истории правдивы. -Хочешь себе? — спрашивает Эндрю. Мер перестает сжиматься, перестает извиваться, превращаясь в клубок из хвоста, плавника и вздрагивающего от страха тела. Сначала хвост отползает от его лица, от широко раскрытых, моргающих глаз. Жабры раздуваются и прижимаются к шее, а когда он улыбается, зубов оказывается чуть больше, чем ожидал Эндрю. — Да, — отвечает он.

***

Эндрю называет ему разные имена на протяжении луны, пока одно из них не понравится ему настолько, что он решит его оставить. Нил. Иногда, когда Эндрю нежится на солнышке, а он сам спускается вниз, вниз, вниз, чтобы найти что-то мягкое, податливое и живое, в которое можно вонзить зубы, он тратит немного больше времени на то, чтобы произнести это про себя. Нил, Нил, Нил. У него есть имя. Как и у Эндрю. Ему нравится его слышать. –Нил, — зовёт Эндрю. Они глубоко. Настолько глубоко, что Эндрю, теплокровный и приспособленный к мелководью и солнечному свету, не может как следует видеть. Нил — его свет, его хвост широкими яркими взмахами рассекает воду. Он щёлкает плавниками и чувствует, как Эндрю поворачивается к нему, двигаясь в воде неестественными движениями. Холодно. Нил ждёт, когда он его догонит, и медленно плывёт в собственном угасающем свете. Эндрю доплывёт до нужного места, даже если Нила там уже нет. Нил подплывает к нему сзади, чуть выше плеча. У Эндрю узкие жабры, а чешуя плотная и жёсткая. –Холодно, — говорит Нил. — Время солнца? Эндрю качает головой. –Ещё нет, — возражает он. Нил знает, что над его речью нужно поработать. У Эндрю она лучше, чем у него. Намного лучше. Но Эндрю — теплокровный. Он из тех мест, где стаи держатся вместе и делятся друг с другом. Они разговаривают. Передают истории, секреты и воспоминания. Нил нет. Одинокий и странный. Глубоководные мерфолки не живут стаями. Или группами. Они собираются вместе, чтобы размножаться, и если они делают это, то остаются вместе достаточно долго, чтобы научить своих детёнышей разрывать добычу когтями и зубами и использовать хвост, чтобы оглушить всё, что они не могут убить одним укусом. А потом они уплывают в темноту и больше не возвращаются. Он знает, что его мама задержалась дольше, чем следовало. Потому что он учился медленно. Она тоже плохо говорила на этом языке, щёлкала, пела и свистела, пока ей не пришлось пустить в ход зубы и когти, чтобы донести свою мысль. Нил может разговаривать с акулами и китами, а если они задерживаются и дают ему возможность поболтать с ними, то он может разговаривать и с гигантскими кальмарами. Но он не может разговаривать с мерфолками. По крайней мере, хорошо. Никто никогда не учил его этому языку. Точно так же, как никто никогда не давал ему имени. Он хочет поговорить с Эндрю так же, как Эндрю разговаривает с ним. –Теплокровный, — возражает Нил. Он отталкивается от плеча Эндрю, подплывает под него и пытается его растормошить. –Тебе нужно время на солнце. –Пока нет. – Эндрю плывёт боком, и Нил проплывает мимо него, а затем возвращается, чтобы повторить попытку. –Болезнь, — предупреждает Нил. –Я не заболею. –Нет, — возражает он. –Заболеешь без солнца. Эндрю снова пытается увернуться, но Нил быстрее, намного быстрее, и он врезается в Эндрю снизу. Это заставляет того подняться, не сильно, но всё же. –Нил, — протестует Эндрю. — Солнце. Болезнь, — говорит он. Он знает, что это не те слова, но пока они подходят. Эндрю снова и снова позволяет ему подталкивать себя. А потом теплокровный, наконец, медленно и не без долгого многозначительного взгляда, начинает всплывать сам. –Я не болен, Нил, — говорит Эндрю. — Просто замёрз. –Сейчас, — возражает Нил. — Не всегда. Эндрю больше не спорит, просто движется за Нилом, пока они оба не оказываются на поверхности. Здесь красиво. Эндрю красивый. Его чешуя не такая, как у Нила или у его мамы. В воде, на глубине, она чёрная как чернила, но на солнце переливается разными цветами, которые смешиваются и закручиваются в синеву, пурпур и зелень. И в розовый. Солнце находит Эндрю, и он согревается, его жабры раскрываются, а чешуя становится мягче. Нил подталкивает его вверх, и Эндрю вздыхает, всплывая. Он тянет Нила за собой.

***

Эндрю знает, и Нил кажется думает так же, что его время в глубинах подходит концу. Быстро, слишком. Глубина вредит ему, даже несмотря на то, что он чаще, чем раньше, подставляет себя солнечным лучам по настоянию Нила. Ему требуется больше времени, чтобы согреться, и меньше времени, чтобы замёрзнуть настолько, что он не сможет нормально плавать, нормально дышать или нормально думать. Он меньше сопротивляется, когда Нил тыкает, толкает и выпихивает его на поверхность, и они оба знают, что это значит. — Я тоже уйду, — говорит Нил. Он делает плавные, контролируемые вращения и продолжает двигаться вперёд рядом с Эндрю. Они близко к поверхности, ближе, чем подходит Нилу, ближе, чем хочется Эндрю. –И тоже заболеешь? Нил перестаёт крутиться. –Не знаю этого, — возражает он. — Может только ты. Эндрю почти обижается. Почти, потому что он знает, что Нил не хотел его оскорбить. Нил просто говорит то, что они знают, и то, что им удобно не знать. Эндрю не может на это разозлиться или обидеться. Это всего лишь правда. –Ты тоже можешь, – говорит Эндрю. –Что тогда? –Я поплыву, – пожимает плечами Нил. –Мне нравится солнце. –Мне нравится холод, – возражает Эндрю. Когда Нил хмурится, а в последнее время он делает это всё чаще и чаще, он хмурится всем телом. На самом деле это касается любого выражения лица. Обычно Эндрю видит это в его хвосте, а не в мимике. Но и на лице это тоже заметно. Нил хмурится, его губы опускаются, а плечи следуют за ними. Его хвост виляет из стороны в сторону, а затем изгибается влево, словно задавая вопрос. Это маленький грустный протест. — Не нравится, — говорит ему Нил. — От него у тебя болит хвост. Эндрю отворачивается, подставляя лицо солнцу и закрывая глаза, чтобы не видеть, как Нил хмурится и выглядит несчастным. Как будто ему ещё что-то хочется сказать, но он сдерживается. Теперь он чаще не торопится и говорит медленно, чтобы убедиться, что произносит слова правильно. И он действительно произносит их правильно, с каждым днём его мер-речь всё лучше и лучше. Иногда Эндрю думает, что на самом деле очень жаль, что никто раньше не учил Нила этому языку. Он умеет подбирать слова так, что заставляет Эндрю слушать. Иногда, когда Нил говорит вот так, правильно, грубо и честно, Эндрю жалеет, что научил его мер-речи. Нил протягивает руку и аккуратно касается внешней стороны локтя Эндрю. Когда Эндрю не отдёргивает руку и не говорит «нет», его рука скользит внутрь, где кожа мягче, а затем вниз, к запястью. Эндрю не нужно смотреть, чтобы понять, что рука Нила останавливается на уродливых шрамах — рваных и зазубренных следах, которые он оставил, разорвав себя когтями, с которыми родился. Его собственное особое проклятие. –Тебе нравится боль, — говорит Нил. За его голосом слышится напев, два звука сливаются в один. Песня, которая звучит почти без участия Нила, самая грустная из всех, что Эндрю когда-либо слышал. Одинокая, тихая и болезненная. Эндрю отдёргивает руку и плывёт. Он не чувствует, что Нил плывёт за ним.