Разлом

Дождь начался внезапно, как и большинство вещей в жизни Наруто. Он стоял под рыжеватым фонарем у входа в парк, где они впервые поцеловались. Теперь это воспоминание обжигало, как кислотный ожог.

Все началось в обычный четверг. Вернее, закончилось.

Саске помнил каждую деталь того дня с болезненной четкостью, словно кто-то выжег изображения в его сознании раскаленным железом. Они лежали на диване в квартире Учихи, запутавшись в конечностях и простынях. Голова Саске покоилась на груди Наруто, и он слушал привычный ритм сердца под тонкой футболкой. Рука блондина медленно водила по его спине, пальцы время от времени задевали позвонки под кожей. — Саске… — голос Наруто прозвучал необычно тихо, почти виновато. Этот оттенок брюнет услышал сразу. Он был опасным – таким тоном говорят, когда уже всё решили, но ещё надеются, что тебя простят за это решение. Учиха приподнялся, опершись на локоть. Диван под ним тихо скрипнул, и этот звук показался неуместно громким. — Что такое? Глаза Наруто, обычно яркие и ясные, были полны какой-то странной мути. Он отвёл взгляд, уставившись куда-то в пол, словно там можно было найти нужные слова или хотя бы отсрочку. — Говори. — Саске сел полностью, отстранившись. Движение вышло рефлекторным. Тело среагировало раньше разума, как будто уже знало, что сейчас последует что-то, от чего лучше держать дистанцию. Наруто вздохнул, сел напротив, скрестив ноги на диване. Его пальцы нервно перебирали край подушки, сминая ткань, снова и снова, будто он пытался удержать что-то ускользающее. — Я… Я долго думал. О нас. Слово «нас» прозвучало непривычно тяжело. Саске почувствовал, как внутри что-то медленно сжимается, будто организм заранее готовится к удару. — И? — он сказал это коротко, но холодная тяжесть уже начинала скапливаться в животе, тянущая, неприятная. — Я думаю… мы ошиблись. — Слова падали, как камни. Тупо, безжалостно. — Мы… мы как братья, понимаешь? Такая связь… она глубже романтики. Я думал, что это любовь, но… Каждое «мы» звучало как попытка разделить ответственность, но Саске слышал только одно: Наруто уже вышел из этого круга. — Но? — голос стал чужим, плоским, будто его пропустили через фильтр. — Но настоящая любовь должна быть другой! — Наруто выпалил это, словно оправдываясь перед кем-то, кто его не слушал. — Ты же чувствуешь то же самое, да? Мы две половины одного целого. Мы понимаем друг друга без слов. Это же родство душ, а не… не это. — Он махнул рукой в пространство между ними. Между ними, где ещё недавно было тепло. Где лежали чужие ладони, чужое дыхание, привычка тянуться друг к другу во сне. Саске молчал. Его разум отказывался обрабатывать информацию, как будто слова блондина были на чужом языке. Он смотрел на губы, которые совсем недавно целовал – долго, жадно, не как «брат». На руки, которые держали его так крепко, словно отпускать было опасно. На глаза, в которых сейчас не было ни капли той сосредоточенной нежности, с которой Наруто раньше смотрел только на него. — Ты что, хочешь сказать, что всё это время… секс, поцелуи, слова… всё это было ошибкой? — Учиха слышал, как его голос дрожит, и ненавидел себя за это. Ненавидел за слабость, за надежду, что ответ будет другим. — Не ошибкой! — Наруто тут же подался вперёд, будто хотел сгладить. Он попытался взять его за руку, но другой резко отдёрнул её, словно от ожога. — Просто… мы перепутали чувства. Я должен был сначала разобраться. Я решил, что романтика и страсть — это… излишнее. Настоящая наша связь – платоническая. Как у лучших друзей. Как у братьев. Слово «братья» падало в комнату грязным, липким комком. Оно опошляло всё. Каждое прикосновение. Каждую жертву. Каждую ночь, когда страх и тьма прошлого отступали только под взглядом этих синих глаз. Саске вдруг заметил нелепые детали – как по-дурацки выглядят носки Наруто с символом Лиги Справедливости, как смешно и неуместно торчит прядь волос на макушке. Этот человек, этот идиот, только что разрушил их вселенную, сидя в глупых носках и рассуждая о «платонике». — Братья, — повторил Саске без интонации. Слово было пустым, как эхо. — Братья целуются в губы? Братья занимаются сексом? Братья говорят «я люблю тебя» перед сном? Наруто покраснел – резко, до ушей. Он отвёл взгляд, сжал пальцы в кулак. — Я думал, что так и должно быть! Что наша любовь настолько сильная, что включает в себя всё! Но я понял разницу, Учиха. Я встретил… я просто понял, каково это — настоящее влечение. Не такое… священное. Слово «священное» прозвучало как приговор. Как способ убрать грязь со своей совести. Саске засмеялся. Звук вышел сухим, треснувшим, как ломающееся под ногами озёрное стекло. В этом смехе не было веселья – только резь в горле. — Понял, — сказал он тихо, почти ласково. — Значит, со мной было слишком «свято». Настолько, что ты сам приходил ко мне по ночам, сам раздевал, сам шептал, что без меня не можешь. А теперь решил, что это была не любовь, а удобная передышка, пока не нашёл кого-то более… подходящего. — Да, хорошо! Я ошибался! — крикнул Узумаки, и в его голосе прозвучала искренняя боль. — Я не хотел тебя ранить, честно! Я думал, ты чувствуешь то же самое! Ведь мы всегда чувствуем одно и то же, мы же половинки! И вот оно. Самая злая шутка. Он искренне верил, что Саске должен испытывать те же чувства. Что они синхронны, как часы. Что боль, которую он сейчас причинял, Саске тоже где-то внутри ощущал как необходимую правду. Темноволосый встал. Ноги были ватными. — Когда ты это... понял? Наруто потупился.  — Месяц назад. И понял, что с тобой у меня... другое. Более чистое. Настоящее. — Вот оно как, — прошептал Саске. Он посмотрел на их совместную фотографию на полке – они смеялись, Наруто обнимал его за шею, оба щурились от солнца. Выглядели счастливыми. Идиотами. Он не заплакал. Слёзы были чем-то из будущего – отложенным, почти абстрактным. Сейчас в нём не было даже этого. Только ледяная пустота, расползающаяся из центра груди, как трещина по стеклу: медленно, неумолимо, беззвучно. Она парализовала, отключала всё лишнее, оставляя лишь ощущение, что внутри образовалась полость. Дышать было трудно. Не потому что воздуха не хватало – он был, слишком много, – а потому что грудная клетка отказывалась расширяться. Боль была настолько телесной, что Саске на мгновение всерьёз подумал: если положить руку на грудь, можно нащупать рану. Не метафорическую – настоящую. Ту, из которой только что вырвали что-то жизненно важное, не заботясь о том, что без этого не живут. Он стоял ровно. Слишком ровно. Как человек, который боится пошевелиться, потому что любое движение может привести к окончательному распаду. — Хорошо, уходи Наруто. — сказал парень. Больше он не мог произнести ни слова. Голос был странно спокойным. Даже не хриплым. Это было хуже крика – это было звучание человека, который уже израсходовал всё, что мог, за пределами слышимого. Наруто вздрогнул, будто не ожидал именно такой реакции. Он явно готовился к злости, к обвинениям, к слезам – к чему угодно, что подтвердило бы: да, разговор тяжёлый, но живой. А здесь было ощущение, что он говорит с кем-то, кто уже сделал шаг назад – туда, куда нельзя дотянуться. — Саске… Мы можем остаться друзьями! Лучшими друзьями, как и были! — голос Наруто звучал искренне. Он действительно не понимал. Он лил бензин, бросал спичку и удивлялся, почему всё горит. В его интонации не было жестокости. И это делало происходящее особенно невыносимым. Он говорил так, будто предлагал компромисс, будто протягивал руку, не замечая, что эта рука проходит сквозь пепел. Саске медленно поднял на него взгляд. В нём не было ярости – только странное, острое недоумение. Как если бы ему предложили вернуться туда, чего никогда не существовало. — Мы не были лучшими, блять, друзьями! И никогда ими не будем! Мы целовались десять минут назад! Слова сорвались резче, чем он планировал. Они ударили в воздух, оставив после себя плотную тишину. Это была первая трещина в его контроле – не истерика, не взрыв, а болезненный срыв с идеально выстроенной поверхности. — Ну… да, — Наруто кивнул. И в этом кивке было всё: попытка согласия, попытка сгладить, попытка не углубляться. Как будто он подтверждал не факт, а незначительную деталь – погоду, время суток, что-то само собой разумеющееся. Саске стиснул зубы. Внутри что-то болезненно сжалось, будто орган, у которого отняли функцию, но он всё ещё пытается работать. — А все эти ночи, когда мы не могли оторваться друг от друга? Это тоже было платонически? Он не повышал голос. И именно это делало вопрос таким опасным. В нём не было нападения – только обнажённое, беспощадное напоминание о реальности, которую Наруто сейчас пытался переписать. — Я… Наруто замялся. Не потому что не знал, что сказать – потому что впервые почувствовал: любые слова здесь могут оказаться неправильными. Он провёл рукой по волосам, сделал шаг в сторону, будто искал более удобное положение, из которого можно будет продолжить разговор. — Ты трахал меня так, будто я был единственным, что удерживает тебя в этом мире! Вот здесь Саске сорвался. Не в крик – в правду. Грубую, неотфильтрованную, лишённую защиты. Наруто резко выдохнул и облокотился на стену, будто внезапно почувствовал тяжесть собственного тела. — Да! Я прекрасно помню это, Учиха! — тот облокотился на стену, положив на глаза прохладную ладонь. — Чёрт… Он был растерян. Не защищался – оправдывался перед самим собой. Впервые ему стало неуютно в собственных воспоминаниях. Они больше не складывались в аккуратную схему «ошибки». Саске понял: если разговор продолжится ещё хоть секунду, он либо скажет слишком много, либо сломается окончательно. — Уходи. Пожалуйста. Это было не приказом. Это была просьба человека, у которого уже не осталось внутренних ресурсов на продолжение контакта. Последняя граница, выставленная дрожащей рукой. Наруто хотел что-то сказать, протянуть руку, но что-то в позе Саске, в его взгляде остановило его. Тот не отстранялся – он закрывался. Медленно, необратимо. — Саске, я… — Выметайся, Узумаки. Наруто пошёл к двери. Шаги отдавались гулко, слишком громко для такой маленькой комнаты. Когда он открыл дверь, его накрыло странным, тяжёлым чувством – будто он оставляет что-то за спиной, что уже нельзя будет вернуть, даже если очень захочется. Дверь захлопнулась секундой позже, резко, без колебаний. Наруто вздрогнул. На мгновение ему показалось, что он только что совершил что-то непоправимое. Но он тут же оттолкнул эту мысль – как ненужную, как слабость. Он убеждал себя, что это правильно. Что он, наконец, разобрался в своих чувствах. Что он делает лучше для них обоих. Внутри квартиры Саске стоял, прислонившись к двери, и смотрел в пустоту. Пока была только опустошённость. Ни истерики, ни слёз – только странное ощущение, будто из него вынули сердцевину, оставив оболочку. И странная, нелепая мысль, которая всплыла сама собой, без приглашения, будто последняя насмешка: «Он даже не попытался назвать то, что было между нами, отношениями».

***

Первые дни были кошмаром наяву. Саске не выходил из комнаты. Он отключил телефон, отключил интернет. Мир сузился до четырех стен, заваленных пиццей и пустыми бутылками из-под воды. Он не плакал. Он просто лежал и смотрел в потолок, чувствуя, как боль в груди становится все более осязаемой, физической, как будто кто-то взял его сердце в тиски и медленно закручивал винт. Он анализировал каждый момент. Каждое прикосновение, каждое слово. Как он мог не заметить? Когда Наруто начал отдаляться? Месяц назад. Именно тогда Наруто стал чаще «задерживаться с ребятами», меньше писать, избегать поцелуев, объясняя это усталостью. А Саске, как глупый думал, что это просто период. Что все наладится. Он вспоминал, как Наруто говорил о «братской любви» с таким светлым выражением лица, как будто открыл великую истину. И Саске вдруг понял: Наруто не лгал. Для него действительно их отношения были ошибкой интерпретации. Как если бы всю жизнь считать синий цвет зеленым, а потом вдруг увидеть настоящий зеленый и осознать разницу. Но для Саске синий был синим. И он был прекрасен. И он был всем. Через неделю попытки слез закончились. Он плакал до рвоты, до судорог в животе, до головной боли, которая раскалывала череп. А потом слез просто не осталось. Осталась только пустота и тихая, неумолимая мысль: фундамент его жизни оказался карточным домиком. И его сдуло легким дуновением. Он начал выходить из дома. Пришлось – закончилась еда. И тут началось настоящее испытание. Голубые глаза. Каждый раз, когда он видел голубые глаза на улице, в магазине, в метро – его охватывала тошнота. Один раз он увидел парня со взлохмаченными светлыми волосами со спины и сердце выпрыгнуло из груди, ударившись о ребра. Парень обернулся – незнакомое лицо. Саске прислонился к стене, пытаясь отдышаться, пока прохожие обходили его стороной. Смех. Звонкий, раскатистый, глупый смех Наруто. Теперь любой громкий смех заставлял его вздрагивать. Он ловил себя на том, что ищет источник звука, а потом ненавидел себя за эту автоматическую надежду. Он избегал мест, где они бывали вместе. Но весь город был таким местом. Кафе, парки, кинотеатры, даже определенные улицы – все было пропитано воспоминаниями, как ядовитым газом. Он задыхался в нем. Однажды он увидел Наруто. С того самого дня прошло три недели. Наруто шел по другой стороне улицы с кем-то – стройным парнем с карими глазами. Они смеялись. Наруто что-то оживленно рассказывал, размахивая руками. Он выглядел... счастливым. Легким. Таким, каким был всегда. В ту ночь он впервые серьезно подумал о том, чтобы все закончить. Мысль пришла тихо, как старый знакомый. Не как истеричный порыв, а как логичное, почти спокойное решение. Если боль не кончается, если каждый день – это пытка ожиданием, которое никогда не сбудется, если ты – половина, которая не может существовать без целого... зачем существовать? Но он не сделал этого. Пропил курс антидепрессантов, которые делали эмоции плоскими, как бумага, но не убирали боль, просто отдаляли ее, как через толстое стекло.  Через несколько недель это ровное неболение стало невыносимым. Саске поймал себя на том, что ему не хватает даже остроты страдания – хотя бы как доказательства, что он всё ещё чувствует. Тогда он впервые за долгое время согласился выйти вечером. Не потому что хотел – потому что надо было куда-то деть тело, если душа отказывалась двигаться дальше. Бар был переполнен – слишком много тел, слишком близко, слишком громко. Музыка давила на виски, свет мигал, превращая лица в обрывки выражений. Он пил медленно, не чтобы опьянеть, а чтобы притупить края – сделать мир менее острым. Черноволосый парень оказался рядом почти незаметно: сначала плечо, потом локоть, потом голос у самого уха. Парень был настойчив, но не груб. Привыкший к быстрым реакциям, к согласию без лишних вопросов. Его ладонь скользнула по его предплечью – уверенно, как по заранее размеченному маршруту. И сначала Саске не отстранился. Сказал себе: так надо. Что это часть попытки. Что если просто позволить – тело само подхватит. Поцелуй случился внезапно, на полпути между смехом и музыкой. Губы были тёплые, чужие. Не неприятные – просто не те. Слишком быстрые, слишком требовательные, будто дело было уже решено, будто согласие – формальность. — Пойдём, — сказал парень, почти не спрашивая. Туалет встретил их резким светом и запахом дезинфекции. Теснота усиливала ощущение ловушки. Парень прижал брюнета к стене, ладони сразу пошли ниже, торопливо, небрежно, словно цель была одна: быстрее, проще, без лишнего. И вот тогда это случилось. Не паника. Не страх. Отвращение. Острое, холодное, поднимающееся изнутри. Не к самому парню – к прикосновениям. К тому, как он прикасался. Руки тянули одежду так, будто она была помехой, а не частью человека. Поцелуи сползли на шею – туда, где когда-то задерживался Наруто, медленно, почти благоговейно, будто боялся спугнуть. Саске резко развернулся лицом к нему. — Стоп, — сказал он тихо, но отчётливо. Парень замер на секунду – и тут же снова подался вперёд, не вслушавшись. — Эй, всё нормально, — пробормотал он, снова пытаясь притянуть его. — Расслабься. Учиха сжал челюсть. Его накрыла вспышка злости – не громкой, а глухой. Тот целовал там, где целовал Наруто. Не зная. Не чувствуя. Просто повторяя движение, лишённое смысла. — Я сказал, остановись. — Ты чего ломаешься? — раздражение проступило быстро. — Ты же сам… Он снова наклонился – и брюнет толкнул его в грудь. Не сильно, но достаточно, чтобы обозначить границу. Парень отступил на шаг, ошарашенный. — Ты больной? — в голосе мелькнула обида. — Мы же… Учиха открыл рот – и понял, что дальше будет только хуже. Горло сжалось, подкатила тошнота, резкая, неумолимая. Он отвернулся к раковине, едва успев. — Меня сейчас стошнит из за тебя, отойди. Слова прозвучали глухо, почти безэмоционально – как констатация факта. — Чёрт, ты серьёзно? — парень усмехнулся, но смех вышел натянутым. — Это прикол такой? Ответа не последовало. Его действительно вырвало – болезненно. Мир сузился до холодного фарфора и спазмов в животе. Он слышал, как за спиной кто-то выругался, как шаги раздражённо удалились, как хлопнула дверь. Когда всё закончилось, Саске медленно сполз по стене на пол. Ладони дрожали. Он сидел так несколько минут, просто дыша, стараясь не думать. Снаружи было холодно. Он вышел, закурил, прислонившись к стене. Дым резал лёгкие, но это было почти облегчением – физическая боль, понятная и честная. Слёзы потекли сами, без всхлипов. Он не вытирал их.

***

Наруто, тем временем, проходил свою собственную эволюцию. Первые дни после разговора он чувствовал облегчение. Наконец-то все встало на свои места. Он разобрался в своих чувствах. Ведь с Учихой было... свято. Чисто. А с новым парнем, с Конохамару, было весело, легко, без этой давящей глубины. Было влечение – простое, человеческое, без всяких метафизических сложностей. Он пытался звонить Саске. Писал. Приходил к нему домой. Саске не открывал. Сначала Наруто сердился. Как он может так себя вести? Ведь они же друзья. Лучшие друзья! Они должны быть выше таких обид! Но потом, через месяц, пришло беспокойство. Он узнал от общего знакомого, что Саске совсем не выходит, отчислился из колледжа. Наруто почувствовал первый укол тревоги. Он снова пошел к нему. Стучал в дверь, кричал его имя. Молчание. Наруто начал понимать, что что-то пошло не так. Но в его картине мира Саске был сильным. Несгибаемым. Он пережил смерть семьи, одиночество, депрессию. Он справится и с этим. Просто нужно время. А у Наруто была новая жизнь. С Конохамару было легко. Они ходили на фильмы про супергероев, дрались на игровых приставках, целовались на заднем сиденье кинотеатра. Это была настоящая подростковая романтика, о которой Наруто читал в манге. Без этой странной, всепоглощающей интенсивности, которая была с Саске. Без ощущения, что от этого человека зависит твое дыхание. Именно это Наруто и считал здоровым. С Саске было как... как с частью себя. Слишком близко, слишком болезненно. Он вспоминал, как иногда просыпался ночью и смотрел на спящего Саске, и его охватывал почти мистический ужас от того, насколько этот человек ему нужен. Так не должно быть.

***

Отношения с Конохамару закончились так же тихо, как и начались. Не было ссоры, не было громких слов. Просто в один из очередных вечеров, когда они смотрели фильм, взгляд Наруто уперся в затылок парня, в то, как его каштановые волосы лежат иначе, чем иссиня-черные, и в груди что-то щелкнуло с тоскливой четкостью. Он больше не мог делать вид. — Нам стоит прекратить. — сказал Наруто, и его собственный голос прозвучал устало и отстраненно. — Из-за Саске? — Конохамару лишь вздохнул, не удивляясь. — Я не… — Ты звал его именем. Во сне. Да и не только во сне — В тишине комнаты его слова висели тяжело. Наруто не стал спорить. Спорить было не о чем. Это была правда, грязная и неудобная. Он провожал парня до двери, бормотал что-то про «остаться друзьями» – глупый, заезженный рефрен, от которого теперь его самого тошнило. Дверь закрылась, и наступила тишина. Не мирная, а густая, давящая, как вата в ушах. Шум вечеринок, фоновый гул голосов, смех Конохамару – все это заглушало что-то, что теперь вырвалось на поверхность. Он остался один. По-настоящему один, впервые за последние четыре месяца. И эта пустота оказалась не отсутствием чего-то, а присутствием. Физическим. С Конохамару было легко. Слишком легко. Никаких споров по пустякам, никаких долгих, тягучих молчаний, которые у них с Саске всегда были наполнены смыслом. Никакого ощущения, что одна неверная фраза может ранить, а один взгляд – исцелить. С Конохамару все было безопасно. И от этой безопасности ему было скучно до оцепенения. Теперь, в тишине, его разум, наконец переставший метаться, начал прокручивать пленку назад. Не сентиментально, а почти что клинически. Он вспоминал не абстрактную «связь душ». Он вспоминал конкретику. То, как по-особенному горели темные глаза Саске, когда он был взволнован – не широко, а прищуренно, будто оценивая добычу. Вспомнил специфический, чуть горьковатый запах его кожи, смешанный с запахом дорогого мыла, который невозможно было спутать ни с чем. Вспомнил точное ощущение его бедер под своими ладонями – узких, с жестковатыми мышцами, а не мягких, как у Конохамару. Вспомнил звук его дыхания, сбивающегося в тот самый момент, когда... Наруто открыл глаза, резко вдохнув. Его собственное тело отозвалось на воспоминания предательским теплом и напряжением. Банальная, животная химия, которая была только с ним. Секс с Конохамару был... приятным. Техничным. Как хорошо выполненное упражнение. С ним это было другим – сражением и капитуляцией одновременно, попыткой слиться воедино так близко, как это только физически возможно, и вечным осознанием, что даже этого недостаточно. Он ошибся. Кардинально и катастрофически. Он назвал эту всепоглощающую, дикую тягу «излишней». Он испугался ее силы. Испугался, что от этого человека он зависит не только эмоционально, но и физически, на клеточном уровне.  В детском доме его учили: зависеть плохо. Любовь должна быть легкой, как похлопывание по плечу. А то, что было с ним, ломало все шаблоны. Это было как наркотик. И вместо того чтобы принять эту зависимость, Узумаки, трус, попытался переквалифицировать ее в безопасную, братскую категорию. И самое ужасное, самое подлое – он потребовал, чтобы Учиха сделал то же самое. Он объявил их прошлое ошибкой восприятия. Осквернил каждую ночь, каждый поцелуй, каждое тихое «не уходи» в темноте. Где-то там был Саске. Тот самый Саске, который не отвечал на сообщения, не открывал дверь. Который вычеркнул его из жизни с той же беспощадной решимостью, с какой Наруто вычеркнул их любовь. Раньше Узумаки думал, что тот просто дуется, обижается, как это бывало в детстве. Пройдет время – и все вернется на круги своя. Они снова будут «братьями», лучшими друзьями. Теперь, сквозь призму своего собственного холодного осознания, он увидел истину: это не была обида. Это было радикальное отсечение. Саске, с его черно-белым восприятием мира, получил смертельную рану. Наруто не написал очередное жалкое сообщение с извинениями. Рука не поднялась. Все слова казались теперь пустыми и оскорбительными. Тоска, накрывшая его, не была душевной. Она была физической. Ломка. Его кожа помнила другие прикосновения, его пространство ощущало другую форму, его дни лишились своего смыслового центра. И винить было некого, кроме себя. Наруто вскочил, начал метаться по комнате. Ему нужно было увидеть Саске. Сейчас же. Объяснить. Сказать, что он все перепутал, что он идиот. Он понимал теперь природу своей ошибки с каменной ясностью. Это знание грызло изнутри, как кислота, но оно же давало призрачную, идиотскую надежду. Теперь-то он все понял. Теперь-то он сможет найти нужные слова. Он должен был попытаться. Последний раз. Он шел к дому Саске не бегом, а медленно, ноги были свинцовыми. Каждый шаг отдавался в висках тупым стуком. Он не знал, что скажет. «Прости» звучало пусто и оскорбительно. «Я был слепым идиотом» – правда, но не искупление. Он просто должен был увидеть его. Увидеть эти темные глаза, пусть даже полные ненависти. Наруто задержался перед дверью, внезапно охваченный животным страхом. Его рука сама тянется к звонку, но он останавливается. Вместо этого он стучит. Сначала тихо, почти вежливо. Потом громче, настойчивее. — Учиха! Открой пожалуйста! Тишина за дверью была абсолютной, густой, как в склепе. Не было ни шагов, ни привычного раздраженного вздоха, который Саске всегда издавал, прежде чем открыть.  —Саске, я… я понял. Я всё понял. — Наруто прислонился лбом к прохладному дереву. — Открой, давай просто поговорим. Пожалуйста! Дверь соседней квартиры приоткрылась. Высунулось морщинистое лицо пожилой женщины, той самой, что всегда ворчала на их ночной смех. — Вы к Учихе? — голос у нее был хриплым от сигарет. Наруто резко выпрямился, сердце екнуло.  — Да. Вы не видели его? Он… не открывает, трубку не берет. — Его тут уже давно нет. Месяц, наверное. — Женщина молча оценила его – помятая одежда, лихорадочный блеск в глазах. Она вздохнула. — Месяц? — Наруто не понял. — Как месяц? Куда?  — Никуда. — Она посмотрела куда-то мимо него, в пространство. — Он всегда тихий был, а в последнее время – особенно. А потом – грохот. Такой, будто шкаф упал. Она помолчала, собираясь с мыслями, будто рассказывала историю о прорвавшей трубе. — Вызвала полицию. Думала, может, грабят... — Она покачала головой. — На полу лежал. И пустые блистеры от таблеток рядом. Наруто перестал дышать. Воздух вокруг стал вязким, как сироп. Он слышал слова, но они не складывались в смысл. Картинка не собиралась. — Но… скорая? Его же… — Скорая приехала, — женщина пожала плечами, и в этом жесте была вся беспомощность мира. — Но поздно. Говорили, если бы сразу, как упал… Кто мог знать? Удар был не острым, а тупым. Как будто в груди медленно, с тяжелым хрустом, лопнула огромная полая кость. Воздух вышел из легких и не вернулся. — Не может быть, — выдохнул Узумаки. Звук был похож на скрип ржавой петли. — Вы… перепутали. Это не он. Он наверно просто уехал. Учиться. Или… Он искал хоть какую-то щель в этой новой, невозможной реальности. Женщина смотрела на него с странной смесью жалости и досады. — Не путаю. Высокий, черноволосый, глаза темные. Мрачный такой. Редко здоровался. — Она помолчала. — Особенно в последнее время… Ходил, почти не поднимая ног. Вы, лучший друг, этого не заметили? Ноги подкосились, и он медленно, неловко сполз по двери. Он уселся на холодный бетон лестничной площадки. Звуков не было. Не было крика, не было рыданий. Была только тихая, прерывистая судорога, сотрясавшая его плечи. Воздух входил и выходил со свистом, но не приносил облегчения. Он сжал голову руками, как будто пытаясь физически удержать ее от распада.

***

Дни слились в серую массу. Наруто перестал ходить в колледж. Перестал отвечать на звонки. Он лежал в своей квартире и смотрел в потолок. Каждую секунду.  Желание исчезнуть. Невозможность видеть мир, в котором нет этого человека.  Он листал фотографии в телефоне. Бесконечная прокрутка вниз, в прошлое. Где они щурятся от солнца на пляже, где он спит, уткнувшись носом в подушку, с размытым пятном света на скуле. Наруто остановился на одном кадре. Крупный план. Иссиня-черные ресницы, полуприкрывающие темные глаза, легкая тень от носа. Он увеличил изображение, пока оно не распалось на пиксели. Он проклинал себя не за громкие слова или ссоры, а за это – за то, что мало целовал именно это место, где щека переходила в висок. За то, что редко запускал пальцы в эти волосы, не оценивая их шелковистость, принимая как данность. За то, что не запомнил на ощупь каждую родинку, каждую ресницу. Он думал, что у него впереди вечность на это.  Жизнь после того разговора на лестничной клетке не прекратилась. Она превратилась в выцветшую копию. Он ходил на пары, отвечал машинально, ел, когда организм начинал гудеть от голода, спал урывками, просыпаясь с одним и тем же ощущением камня в груди. Боль не была острой. Она была фоновым шумом, белым светом, в котором терялись все другие цвета. Тоска по Саске стала физическим состоянием, как хроническая болезнь.  Он не написал писем с объяснениями. Какая разница? Слова ничего не меняли. Он просто перестал появляться. Перестал отвечать на звонки. Мир сузился до маршрута «квартира – кладбище». На кладбище он приходил не ночью при луне, а под утро, когда небо было свинцово-серым, и с деревьев капала ночная влага. Он не садился у плиты, не прислонялся к ней. Однажды утром, вернувшись с кладбища, он зашел в ванную. Включил свет. Он открыл шкафчик, достал коробку с новыми лезвиями для безопасной бритвы. Купленными для обычной жизни, которой больше не было. Он не пошел обратно на кладбище. Это показалось ему театральным жестом, попыткой сделать из своей смерти красивую, трагичную картинку. Не было в нем ничего красивого. Только усталость. Бесконечная усталость. За окном начинался обычный день: где-то завелся мотор, кто-то хлопнул дверью подъезда. Жизнь шла своим чередом. Его жизнь кончилась месяц назад, у двери той самой квартиры. Теперь нужно было просто поставить точку. Он распаковал лезвие. Оно блеснуло под светом лампы – холодное, острое, простое. Не было ни пафоса, ни дрожи в руках. Была только странная, ледяная ясность. Он провел лезвием по левому запястью. Движение было не резким, а точным, почти клиническим. Сначала была просто белая полоса, потом она наполнилась алым. Боль пришла секундой позже – острая, чистая, почти что освежающая на фоне той, глухой, что сидела в нем постоянно. Он наблюдал, как кровь не бьет фонтаном, а вытекает ровной, темно-красной струйкой, собирается в капли и падает на белый кафель пола. Звонко. Одна капля. Вторая. Стало холодно. Он облокотился спиной о стенку, позволив руке бессильно свиснуть над краем ванны. В глазах начало темнеть, звуки снаружи стали приглушенными, как будто кто-то выключил звук. Последним, что он увидел перед тем, как сознание поплыло, был не образ Саске, а пятно собственной крови на полу, медленно растекающееся, теряющее четкие границы. И в этом была какая-то ужасающая, абсолютная правда. Не возвышенное соединение, а одинокое, грязное угасание в пустой квартире.  Как и у него.