Гнить вместе

Рэйн впивался когтями в сырые доски перекрытия, слушая, как наверху, на чердаке, Лакс снова заходится в глухом, синем кашле. Каждый хриплый выдох отдавался в его рёбрах собственной, белой болью. Из его горла сыпались на пол хрупкие ромашковые лепестки, горькие на вкус. Он ненавидел этот звук. Ненавидел синие лепестки, которые иногда просачивались сквозь щели в потолке, словно слезы того, кого Лакс так безнадёжно любил. Слайз. Имя обжигало Рэйна изнутри кислотой. Его собственная ханахаки была тихим, обречённым безумием; ханахаки Лакса - громкой, тошной агонией, посвящённой другому. Рэйн поднялся по скрипучей лестнице, отодвинул люк. Воздух чердака был густым от аромата увядающих синих роз. Лакс сидел на коленях сгорбившись у окна. На полу - целый сад из сапфировых лепестков, влажных от чего-то большего, чем роса. - Он даже не смотрит в твою сторону - прошипел Рэйн, его голос был грубым от цветочных стеблей. Лакс вздрогнул, но не обернулся. Его глаза, обычно полные дерзости, сейчас были тусклыми, утопающими в синей тоске и смотрели на окровавленные лепестки у своих ног . - А тебе-то что? Твои ромашки не дают покоя? - Лакс хрипло рассмеялся и новый поток синих роз вырвался из его губ, окрашивая подбородок в тёмный, неестественный цвет, он прикрыл ладонью окровавленные губы - Уйди, Рэйн. - Я не уйду, пока ты не посмотришь на меня! - Рэйн схватил его за подбородок, заставив встретиться взглядами. Его собственная болезнь отозвалась колющей болью в груди. - Он тебя не хочет. Ты сгниёшь здесь из-за призрака Лакс вырвался, его глаза вспыхнули злостью - А ты? Ты сгниёшь из-за меня. Мы - зеркала, Рэйн. Разбитые.... - "Зеркала" - повторил Рэйн, чувствуя, как ком ромашек подступает к горлу. Он отпустил Лакса, отступая на шаг. Черт возьми эти зеркала, разбитые, искаженные, отражающие лишь боль и безнадежность. Он знал, что Лакс прав. Они оба тонули в этом цветочном бреду, каждый по-своему, каждый добровольно выбрав свою муку. - Тогда давай разобьем их окончательно - прошептал Рэйн, доставая из кармана небольшой, блестящий нож. Лакс смотрел на него, не понимая, но и не отступая. - Избавимся от этой гнили, Лакс. Вместе Лакс молчал, разглядывая лезвие в дрожащей руке Рэйна. В его глазах, наконец, появилось что-то, кроме синей тоски - проблеск надежды, сумасшедшей и нелепой, но все же надежды. Он кивнул, едва заметно, но этого было достаточно. Рэйн протянул нож Лаксу. - Ты первый. Избавь меня от ромашек. Избавь себя от Слайза Лакс взял нож, его пальцы коснулись пальцев Рэйна. В этот момент они были ближе, чем когда-либо прежде, связанные одной болью, одной надеждой на избавление. Он поднес лезвие к его груди и Рэйн закрыл глаза, готовый к боли, готовый к концу. Готовый к тишине. Лаксу было не трудно убить Рэйна. Он уже давно убил в себе все, что могло бы помешать. Нож вошел легко, словно в масло, пронзая не только плоть, но и клубок ромашек, что застрял в груди Рэйна. Белые лепестки, смешанные с кровью, вырвались наружу, окрашивая их обоих в багровые пятна. Рэйн выдохнул и этот выдох был не хриплым кашлем, а долгим, освобождающим вздохом. Его тело обмякло, он рухнул на пол, унося с собой в небытие свою белую боль. Лакс смотрел на окровавленный нож в своей руке, на безжизненное тело Рэйна и впервые за долгое время почувствовал что-то, кроме это безудержной тоски. Это было не облегчение, не радость, но что-то похожее на пустоту, которая могла быть заполнена чем-то новым. Он поднял глаза на окно, где еще недавно сидел, глядя на мир, который не хотел видеть. Теперь мир казался другим, более четким, более реальным. Он поднес нож к своей груди. Синие розы, что так долго душили его, казалось, замерли в ожидании. Он закрыл глаза, вспоминая Слайза, его смех, его глаза, его безразличие. И в этот момент, когда лезвие коснулось его кожи, он понял, что Слайз был лишь призраком, созданным его собственным отчаянием. Нож вошел глубоко и синие лепестки, влажные от крови, вырвались наружу, словно фонтан. Лакс упал рядом с Рэйном, его тело содрогнулось в последней агонии. Но на его губах играла слабая улыбка. Он был свободен. Свободен от Слайза, от роз, от боли. Свободен от зеркал, которые так долго отражали лишь их страдания. На чердаке воцарилась тишина, нарушаемая лишь легким шелестом увядающих лепестков. Два тела лежали на полу, окруженные садом из ромашек и роз, смешанных с кровью. Это был конец их истории, но, возможно, начало чего-то нового. Солнце, пробиваясь сквозь пыльное окно, окрашивало сцену в золотисто-багровые тона, словно прощальный поцелуй уходящего дня. Лепестки, когда-то яркие и полные жизни, теперь медленно увядали, теряя свой цвет, становясь частью общего, безмолвного полотна. Воздух, еще недавно густой от аромата цветов и горечи отчаяния, теперь был чист, лишь легкий, едва уловимый запах крови и земли напоминал о произошедшем. Внезапно Лакс открыл глаза, он не мог понять что произошло, но что-то внутри как будто шептало что ему ещё рано уходить. Он поднялся, шатаясь, его движения были неестественно резкими, словно марионетка, чьи нити дергает невидимая рука. Нож, выпавший из его ослабевших пальцев, лежал на полу, отражая тусклый свет. Лакс опустился на колени рядом с Рэйном, его взгляд скользнул по безжизненному лицу, по запекшейся крови, по белым лепесткам, что теперь казались такими чужими. В его груди не было боли, не было тоски, лишь странная, звенящая пустота. Он провел рукой по волосам Рэйна, чувствуя холод его кожи. Никаких ромашек, никаких хрипов, только тишина. Лакс закрыл глаза, пытаясь вспомнить, каково это – чувствовать. Но воспоминания были размыты, словно старые фотографии, выцветшие на солнце. Слайз… это имя теперь не вызывало ничего, кроме легкого недоумения. Кто это был? Почему он был так важен? Лакс поднялся, его взгляд упал на окно. Мир за ним был таким же, как и раньше, но теперь он видел его по-другому. Без фильтра боли, без призмы отчаяния. Он был чистым, резким, иногда даже жестоким, но реальным. И в этой реальности не было места ни синим розам, ни белым ромашкам. Он вышел из чердака, спускаясь по скрипучей лестнице. Каждый шаг отдавался эхом в пустом доме. Он знал, что ему предстоит похоронить Рэйна, но это было лишь действие, лишённое всякого смысла. Он был мертв и Лакс был мертв, но по-другому. Вскоре он выйдет на улицу, встретит знакомых и никто не заметит, что Лакс изменился. Никто не увидит пустоты в его глазах, не услышит тишины в его голосе. Он будет жить, но это будет не жизнь, а существование, лишённое страсти, любви и боли. Он будет грубым, отстранённым, но никто не поймет, что это лишь защитная оболочка, скрывающая абсолютную пустоту. Иногда, в самые тихие ночи, когда луна будет заглядывать в его окно, Лакс будет вспоминать Рэйна. Не его боль, не его ромашки, а его глаза, полные отчаяния и любви. И тогда, на мгновение, в его груди что-то шевельнется, что-то похожее на легкий укол, но это будет не боль, а лишь отголосок того, что когда-то было. Отголосок жизни, которую он потерял, чтобы обрести эту странную, безмолвную свободу