От репетиции до сцены

Второй этаж не был местом для передвижения. Он был законченным, самовоспроизводящимся организмом хаоса. Здесь не бегали — здесь неслись, сбивая с ног все на своем пути с бездумной жестокостью стайных животных. Шум был не просто громким; он был плотным, осязаемым, как вата, заткнутая глубоко в ушные каналы. Он давил на барабанные перепонки, заполнял черепную коробку густым, вибрирующим гулом. Чтобы услышать смутный отголосок собственной мысли, нужно было просиять её сквозь этот грохот, как сквозь бетонную стену. Голос человека рядом распадался на бессмысленные фонемы и тонул в этом первичном океане — в визге, в топоте подошв по линолеуму, в металлическом лязге замков и звоне молний от рюкзаков. Дилан стал неподвижной точкой в этой бурлящей материи. Камнем. Он не просто стоял — он отвердел, его сознание отплыло на безопасное расстояние, наблюдая за мельтешением тел с холодным, почти клиническим безразличием. Это отчуждённое наблюдение было его коконом, единственной защитой от поглощения всеобщим безумием. И в этот кокон врезалась вибрация — судорожная, назойливая, идущая из глубины кармана. Дребезжащий писк разорвал трансовую плёнку. Его рука, движимая ленью и глубокой неохотой к любому действию, полезла в прохладную, чуть влажную от дыхания тела подкладку куртки. Пальцы нащупали гладкий холод стекла и алюминия. Телефон. Сообщение. Шэрон. Мышцы в уголках его рта дёрнулись в спазме — это не была улыбка. Это была непроизвольная гримаса,знакомого раздражения, смешанного с уставшей, циничной снисходительностью. Опять она. Милая. Несомненно. Но её сознание было зоопарком, где в тесных клетках метались ярко-жёлтые, истеричные тараканы. Один орал от восторга, другой рыдал в истерике, третий бился в ярости о прутья — и всё из-за пустяка, пылинки, нестоящего взгляда. Дилан капитулировал перед этим зрелищем давно. Женщины были для него непроницаемой, абсурдной системой, работающей на эмоциональном топливе, которого у него не было. Он не понимал этой карусели, где смех за секунду оборачивался слезами, а обида вырастала из ничего. Не понимал этой хрупкости, тщательно скрытой под громкими словами и уверенными жестами. И, чёрт возьми, он не испытывал ни малейшего желания начинать понимать. Это был энергетический вампиризм, на который он больше не был согласен. Физический мир ворвался в его отстраненность с грубой, примитивной силой. Удар в бок был не просто резким — он был глупым, нелепым, лишённым всякого смысла. Снаряд из плоти, кости и необъятной детской энергии. Воздух с хрипом вырвался из его лёгких, горизонт заплясал, накренился, и холодный, грязный кафель стремительно приблизился к его лицу. Падение было тяжёлым, унизительным. Он рухнул, спутавшись руками и ногами с каким-то маленьким, тёплым существом. Телефон выскользнул из ослабевших пальцев, описал в воздухе короткую, жалобную дугу и приземлился с тем самым звуком — сухим, костяным щелчком, который пробился даже сквозь общую какофонию. Боль от падения была тупой и незначительной. Но в груди, чуть левее солнечного сплетения, ёкнуло что-то другое — острая, жгучая, ядовитая досада.Она поднялась по пищеводу, оставляя вкус желчи.Защитная плёнка. Наклеил вчера. Потратил время, деньги.Ебланы. Безмозглые, несуразные идиоты. — Эй! Ты смотри куда прешь, придурок! — Его голос прозвучал не как крик, а как скрип ржавых петель, выдавленный сквозь стиснутые до боли зубы. Взгляд, мгновенно потерявший всю рассеянность, стал острым и пустым — пустым от чистой, неразбавленной злости. Он метнулся с экрана, на котором уже зияла паутина трещин, на виновника. Маленькое, круглолицее существо. Ребёнок. Первоклассник? Второклассник? Этот факт — что его сбил с ног ребёнок, существо с неокрепшими костями и минимальной массой, — не смягчил гнев, а разжёг его докрасна, до белого каления. В его мозгу вспыхнула яростная, несправедливая логика: они что, слепые? Они несутся, выпученные глаза смотрят в никуда, их мозг отключен, инстинкты самоохранения атрофированы? Они думают, что мир — это мягкий мат, куда можно падать без последствий? Им что, их собственная никчемная жизнь не дорога? Мальчишка что-то проблеял — звук, лишённый смысла, чистый страх. Он вскочил, движения резкие, панические, взгляд бегающий, и ринулся прочь, исчез в потоке тел. Он бежал так, будто налетел не на старшеклассника, а на палача с залитым кровью топором, почуяв запах смерти. Пока Дилан, кряхтя и чувствуя, как ноют ушибленные места, поднимался с пола, его внутренний монолог достиг крещендо. Мысленно, с ледяной чёткостью, он выстроил в шеренгу весь свой лексикон нецензурных словечек, все оскорбления, все пожелания провалиться сквозь землю — и обрушил этот шквал на маленькую убегающую спину. Он отряхнул тёмно-серую зипку, привычным, почти ритуальным жестом проведя ладонями в чёрных митенках по груди, смахивая невидимую пыль падения, пыль унижения. Затем развернулся к месту, где должен был лежать его телефон, внутренне приготовившись к зрелищу развороченного экрана, к окончательному подтверждению того, что этот день отнял у него что-то материальное. Но вместо ожидаемой картины разрушения он увидел чьи-то ноги. Кроссовки мятного цвета, нелепые, кричащие. Взгляд, против его воли, пополз вверх, сканируя, оценивая, классифицируя с холодной эффективностью машины. Парень. Приблизительно его возраста. Каштановые волосы, собранные в небрежный хвост, из которого выбивались непокорные пряди. Шрам. Бледный, чёткий, резко контрастирующий с загорелой кожей на виске — деталь, которая вызвала мгновенную, подсознательную реакцию отторжения. Жутковато. Глаза сине-голубые, но не бездонные или глубокие — они были слишком внимательными, слишком изучающими. И пирсинг — серебристые шарики, вонзенные в уголки губ. «Далия». Название, которое он знал, и которое лишь усиливало впечатление вычурности. Каждая деталь в этом типе кричала, вопила о желании быть увиденным, замеченным, запомненным. Синяя кофта с коротким рукавом,а под ней белая кофта,как он понял. Чёрные митенки — почти как его собственные, но на этом теле они выглядели костюмом, маскарадом. Свободные тёмно-серые брюки, подтяжки, эти дурацкие кроссовки. Солнцезащитные очки, съехавшие на лоб, будто он только что сошёл со склона горы, а не стоял в школьном коридоре.Клоун. И тогда его взгляд, скользящий вверх, наткнулся на деталь. И остановился. Всё внутри — мышцы, внутренности, само течение мыслей — резко похолодело и натянулось до предела, как струна перед самым высоким, самым пронзительным звуком. Клетчатый шарф. Синий и тёмно-синий. Узор, фактура, стиль — почти точная реплика. Только цвет другой. На доске почёта тот был оранжевым. Джон Дейви Харрис. Мозг произнёс это имя, и на языке немедленно возник противный, металлический привкус, как будто он лизнул батарейку. Ассоциация была мгновенной и ядовитой. — Эй, пацан? Это твой? — Голос незнакомца оказался неожиданно спокойным, даже ленивым. В нём не было ни злорадства, ни сочувствия — лишь плоское констатирование факта. Он протянул телефон. — Видел, как в тебя тот ребёнок врезался. Ты же в курсе, что стоять посреди этого... ада — идея так себе. Тут у подоконника хоть шанс выжить есть. Дилан лишь глубже нахмурился, чувствуя, как брови сдвигаются, образуя твёрдую, тёмную полосу. Помощь. Непрошеная, нежеланная помощь. Особенно от такого экземпляра. Он не нуждался в спасателях. Он ненавидел саму идею, что кто-то может счесть его нуждающимся в спасении. Каждое лишнее слово, каждый взгляд, каждое секундное присутствие этого человека были вторжением в его автономию, актом насилия над его самообеспеченностью. — Не твоё дело, где я стою, — его голос был лишён интонации, ровным и острым, как лезвие бритвы, готовое разрезать воздух. — Отдай и съебался отсюда. Нахуй. Когда «Шарфик» протянул аппарат, Дилан не принял его — он выхватил. Резким, быстрым, почти грабительским движением, в котором было столько недоверия и брезгливости, будто предмет мог быть заражён или мог обжечь. Он боялся, что если не сделает это быстро, телефон снова окажется во власти этого странного мира, этих странных людей. — Уью-тю, какой колючий, — незнакомец не смутился. Уголки его губ, рядом с блестящими штангами, поползли вверх, формируя хитрющую, наглую, слишком самодовольную ухмылку. Это была улыбка того, кто знает какую-то шутку, которую ты не понимаешь. — Я Лололошка. А тебя? Дилан в ответ издал звук — громкий, резкий, презрительный цык. Звук, которым отгоняют назойливое животное, насекомое, всё, что вызывает раздражение своим присутствием. Он развернулся на своих кроссовках и зашагал прочь, не удостоив взглядом. Но он чувствовал. Кожей спины, каждым позвонком, каждой поднятой волосинкой на затылке он чувствовал тот самый взгляд. Он был тяжёлым, липким, любопытствующим. Он не просто смотрел — он сканировал, оценивал, впитывал. Что этот чудик вообще себе позволяет? Оптимист ёбанный. Наверняка верит в хорошее в людях, смотрит мультики по утрам и думает, что мир — это место для дружбы. Мысль была ядовитой, но она давала хоть какое-то объяснение, хоть какую-то категорию, в которую можно было запихнуть это неудобное явление. Когда поворот коридора наконец скрыл навязчивую фигуру, Дилан прислонился поясницей к холодной, твёрдой поверхности подоконника. Это был не жест отдыха, а поиск точки опоры в мире, который внезапно потерял устойчивость. Он вдохнул глубоко, пытаясь втянуть воздух в самые нижние доли лёгких, и выдохнул с шумом, пытаясь вытолкнуть из себя сгусток раздражения, который застрял где-то в горле. Снова открыл Пейджер. Длинное, недописанное сообщение от Шэрон теперь казалось не текстом, а неподъёмным полотнищем, свитком с плохими вестями, который нужно развернуть. "Дил, привет! К нам в класс перевёлся этот Джон! Я в полном восторге! Он такой умный, красивый, харизматичный!! Я уверена, его можно привести в нашу новую группу. Осталось только выяснить, умеет ли он играть на чём-нибудь... А ещё я выпросила ключ от комнаты напротив кабинета музыки у Анны Сергеевны! Не зря с ней дружу! Рассказала ей про нашу идею создать группу, и она, после пары уговоров и коробки конфет, согласилась! Главное, сказала, трупы не прятать. Хотя... Джона я бы там припрятала. Ладно, мне нужно до завтра притащить в школу твою гитару и свой микрофон, закинем всё туда. Людей ещё найдём, я этим займусь. Тебе главное — быть повежливее с новичками! *9:04* "Встретимся на следующей перемене? Я пока разговор с Джоном закончу. Чау, персик!" *9:05* Его лицо, пока он читал, было живой, меняющейся картой внутреннего катастрофизма. Сначала губы искривились в гримасу физического отвращения, обнажив сжатые зубы.Опять. Снова. Она влюбилась. В первую же пустую, отполированную до блеска оболочку. Теперь будет месяц, а то и весь учебный год вздыхать, реветь в подушку, строить воздушные замки из его ничего не значащих, расчётливых улыбок. Потом морщины на лбу углубились, стали резче. Оттенок раздражения сменился другим, более тяжёлым, более давящим чувством — пониманием неизбежности. Новые знакомства. Эта дурацкая, детская авантюра с группой. Идея Шэрон, конечно. Но он не мог бросить её одну в этом. Она была... своей. В её ветрености, в её эмоциональных качелях была какая-то пугающая искренность, которую он, против своей воли, чувствовал обязанным защищать. Однако сама мысль о необходимости подходить к незнакомцам, заговаривать, изображать интерес, терпеть их взгляды, их вопросы, их личности — эта мысль парализовала его мозг. Она вползала в грудную клетку не просто камнем, а целой глыбой льда, которая давила на рёбра, мешала дышать, вытесняла всё тепло. Новые люди с самого детства были для него как мошки у летнего уличного фонаря — навязчивые, слепые, жужжащие, движимые лишь примитивным инстинктом тяги к мнимому теплу и свету. Они получали свою порцию — ледяной, отрезающий взгляд, колкое, точное слово, глухую, непреодолимую стену молчания — и отлетали, уступая место следующим. Ему было хорошо в его одиночной, надёжной крепости. Там было тихо. Предсказуемо. Безопасно.Комфортно Тяжёлый, шумный, почти стонущий выдох вырвался из него, вернув сознание в тело. Он оттолкнулся от подоконника спиной ровно в тот момент, когда пронзительный, режущий уши звонок впился в воздух, разрезая хаос. Звонок был спасением, сигналом к отступлению. Ловким, отработанным до автоматизма движением телефон скользнул в карман, становясь частью его силуэта. Дилан двинулся к кабинету, вжимаясь в стену плечом, мысленно рисуя вокруг себя невидимый, но непроницаемый защитный кокон. Только бы не врезались. Только бы не пришлось снова срываться, кричать, тратить драгоценную энергию на этих бестолковых, недоделанных недолюдков. Гореть из-за такого пустяка, из-за чужой глупости — это было унизительно до глубины души."Отцом мне точно не бывать," — пронеслось в голове с горькой, циничной чёткостью. Не было в этом сожаления, лишь холодный, окончательный диагноз. *** — Итак, дети! Записываем домашнее задание! — Голос учительницы биологии, хрипловатый, пропахший мелом и усталостью, пытался пробиться сквозь предзвонковое варево. Скрип десятков стульев, хлопанье учебников, взрывы смеха, сдавленные разговоры — всё это сливалось в единый гул приближающейся свободы. — Параграф третий! Ответить на вопросы! Дилан уже не слушал. Его руки на автопилоте выполняли ритуал: учебник, тетрадь, ручка — в рюкзак. Его сознание было там, в коридоре, в будущем, которое вот-вот наступит. Он высчитывал минуты, секунды. Сколько теперь ждать, пока Шэрон наговорится с этим «сокровищем»? Пять минут? Десять? Целую вечность? — Ну что, Торрен, готов к сегодняшнему расстрелу по химии? — Голос возник прямо у уха, слишком близко, нарушая личное пространство. Знакомый тембр, вечно несущий в себе нотки ехидного, беззлобного веселья. Ладонь в чёрной, поношенной митенке легла на его предплечье — тепло, тяжесть, мягкое, но неотступное давление. — Отвянь, Труман, — Дилан твёрдым, отрывистым движением стряхнул эту хватку. Движение было не грубым, но абсолютно не допускающим возражений. Он закинул рюкзак на плечо, чувствуя его знакомую тяжесть. — Не твоя забота. Тебе бы самому паниковать начать. Напомнить, кто в медицинский метит, а химию еле на тройку тянет? — Бэ-бэ-бэ, какой сегодня суровый и беспощадный, — Ричард, его зеленоглазый кошмар, передразнил его, но в его насмешливом взгляде мелькнуло что-то другое — мгновенное, острое понимание. Он хитрено подмигнул, не настаивая, и покорно поплёлся к выходу, растворяясь в толпе. Он-то знал — они встретятся на химии. Он научился читать границы, понимать дистанцию. Ценой пары несильных, но обидных ударов тем же телефоном по затылку, которые Дилан нанёс в моменты предельного раздражения. Дилан фыркнул ему вдогонку, звуком, полным глухой досады, и начал пробиваться к выходу. Его путь преградила гурьба одноклассниц, застывших посреди прохода, образовав живую, болтающую плотину. — Дайте пройти, блять, — бросил он сквозь стиснутые зубы, не глядя на них, проходя сквозь них, как танк через кусты. В ответ в спину ему ударило несколько осуждающих, ледяных взглядов. Они жгли кожу даже через ткань куртки."Встали как шлюхи, перегородили всё, а ещё возмущаются, что их потревожили. Неженки ёбанные. Создали проблему, а обиделись, когда её решили."

*** Третий этаж стал тихой комнатой после шторма, обрушившегося на второй. Здесь было почти безлюдно, лишь изредка пробегали старшеклассники, погружённые в свои дела. Дилан прислонился спиной к прохладной, гладкой поверхности стены, чувствуя, как мышечное напряжение, копившееся весь день, начинает медленно, неохотно отступать. Он потянулся к телефону — к своему цифровому кокону, старому, верному способу убить время и отгородиться от мира хотя бы виртуальной стеной. Лента Тиктака замерцала перед глазами, предлагая бесконечный, бессмысленный поток чужих жизней. Но этот хрупкий, уютный цифровой кокон лопнул, едва успев сформироваться. Из кабинета напротив, из-за неплотно прикрытой двери, донеслись голоса. Сначала девчачий, взвизгивающий от восторга: — ...Ну это же так круто! И ответ. Голос, который впился в Дилана, как ржавая заноза под ноготь. Низкий, нарочито спокойный, пропитанный такой непробиваемой, самодовольной снисходительностью, что по его спине от копчика до шеи пробежали мурашки — не от холода, а от чистого, концентрированного отвращения. — Я что сказал, Рэвелл? Отстань от меня. Хотя бы на сегодня. Я и так потратил на тебя всё своё свободное время. Джон. Имя отозвалось в сознании ударом гонга. Плечи Дилана сами собой напряглись, лопатки свело, спина выпрямилась в струну. Он невольно наклонил голову, ухо инстинктивно потянулось к щели между дверью и косяком, жаждая уловить больше — интонацию, слово, слабость, что-то, что можно будет потом использовать как оружие, как свидетельство его ничтожества. Но вместо слов послышались чёткие, уверенные, мерные шаги. Они приближались к двери. Дилан резко, почти подпрыгнув, отскочил назад к стене, вжавшись в неё, уткнулся в телефон, делая вид, что полностью поглощён просмотром. На экране какие-то футболисты в яркой форме гоняли мяч по зелёному полю. "Откуда эта дичь в его рекомендациях?!" Дверь открылась. Вышел он. Джон. Весь такой отутюженный, выверенный, самодовольный. Идеальная укладка, ни одной выбившейся волосинки. Чёрный, строгий, дорогой на вид рюкзак, небрежно перекинутый через одно плечо — жест, который должен был говорить о расслабленности, но кричал о позёрстве. Спина — прямая, будто вместо позвоночника у него вставлен стальной прут. Его взгляд, холодный и рассеянный, скользнул по коридору, не задерживаясь ни на чём, как взгляд короля, проверяющего свои владения."Весь такой важный. Хуй бумажный," — мысленно выругался Дилан, и в висках застучала горячая, тёмная, густая волна ненависти. Она была настолько физической, что пальцы сами сжались в кулаки, ногти впились в ладони, оставляя красные полумесяцы на коже. Перед внутренним взором вспыхнула яркая, почти кинематографичная картина: его костяшки с хрустом встречаются с этим правильным, красивым, высокомерным носом. Хрящ прогибается, раздаётся приглушённый хруст, и алая, тёплая кровь брызгает веером на безупречную, вероятно, дорогую оранжевую кофту, оставляя на ней уродливые, прекрасные пятна ."Жаль. Очень жаль, что это лишь фантазия. Немыслимая, запретная, сладостная фантазия." Вскоре за ним, словно тень, вышла Шэрон. Она не летела, как обычно, на крыльях своего энтузиазма. Она шла. Голова опущена, взгляд уткнулся в пол, прячась под занавесом светлых волос. Она остановилась рядом с ним, и Дилан, не глядя, кожей, воздухом вокруг них, почувствовал её состояние. Её молчание было громче любого крика, тяжелее любой тирады. Оно висело между ними влажным, давящим одеялом. — Плевать на него, — сказал он, и его собственный голос прозвучал непривычно. Он попытался выровнять его, сгладить привычные стальные зазубрины, сделать мягче, теплее. Получилось неестественно, но он старался. Для неё. — Если что, найдём кого-то получше. Ладно? — Не «плевать», Дилан, — она качнула головой, всё так же не поднимая глаз. Голос её был тонким, хрупким, полным упрямого, почти детского разочарования. — С ним... с его помощью мы бы взлетели! За ним полшколы бегает, как фанатки за..За популярной личностью! Если он с нами... это будет не просто группа, это будет событие. — Её руки задвигались, пытаясь нарисовать в воздухе масштаб её мечты, а потом она нервно, почти отчаянно провела ладонью по длинным волосам, будто смахивая невидимую паутину поражения. — Я выяснила. Он играет на бас-гитаре. Он нам нужен. Осталось найти барабанщика, и можно начинать. Ну... и перетащить Харриса на нашу сторону, конечно. Дилан просто закрыл глаза. На секунду. Темнота под веками была благословенной. Он тяжело, сдавленно выдохнул, и воздух вышел со звуком полной, безоговорочной капитуляции. Она не отступит. Её упрямство было сильнее его отвращения. Значит, его роль на ближайшее, а возможно, и долгосрочное будущее — быть немым свидетелем, подушкой для слёз, контейнером для её восторгов и разочарований."На время. Только на время," — пытался он убедить себя, но в глубине души уже знал, что эта «временность» может затянуться. — Только не забудь, что нам нужен ещё и тот самый барабанщик, — пробурчал он, голос снова ставший плоским и резким. Он наклонился, поднимая с пола свой рюкзак. — И чтобы он был адекватным. С фриками, психами и прочими артистами я на одной сцене не буду. Мне и одного Джона, если ты его всё-таки притащишь, хватит. — Он кивнул в сторону широкого, пустого подоконника у окна в конце коридора. Стоять здесь, на виду, под прицелом случайных взглядов, было невыносимо. Ему нужна была хоть какая-то иллюзия уединения. Они прошли и опустили рюкзаки на холодный, покрытый мелкой пылью кафель подоконника. Между ними повисла тишина. Но это была не та тишина, что была раньше — не комфортное, наполненное взаимным пониманием безмолвие. Эта тишина была тяжёлой, наэлектризованной предстоящим испытанием. Дилан чувствовал, как ответственность — не желанная, а навязанная — давит на его плечи тяжёлым, невидимым грузом. От его пальцев, от каждой взятой ноты, от каждого сыгранного аккорда теперь зависело слишком многое: хрупкая, почти нелепая мечта Шэрон, её хрупкое счастье, её вера в него. И призрачный шанс никогда больше не видеть этого холодного, оценивающего взгляда. — Я... попробую спросить у девчонок из параллели, — наконец, нарушила молчание Шэрон. Она украдкой наблюдала, как Дилан задумчиво, без всякого энтузиазма пожимает плечами. Его жест был красноречивее слов: "Делай что хочешь. Я в стороне. Не вовлекай меня в это." Она тихо, устало вздохнула в ответ, и в этом вздохе была тень той самой ранимости, которую он так не понимал и так боялся. — Шэрри! — Их хрупкое уединение взорвал звонкий, радостный, слишком громкий голос. Оба вздрогнули, как пойманные на чём-то. Из другого кабинета выскочила Брай. Подруга Шэрон. Сгусток неиссякаемой энергии и беззаботности. Она быстрыми, мелкими шажками подлетела, обняла Шэрон так сильно, что та на миг потеряла равновесие, а Дилану протянула руку для резкого, делового, безличного рукопожатия. — Привет вам! Чего тут в уединении делаете? Заговор против администрации строите? Дилан ощутил, как по его спине, между лопаток, пробежал холодный, неприятный мурашек. Он невольно отстранился на полшага, опёрся ладонями о холодный подоконник за спиной, приняв закрытую, оборонительную позу. Его мир, который секунду назад состоял только из него и Шэрон (и даже это было много), был грубо, без спроса, нарушен. Он чувствовал себя лишним, вытесненным, как хищник, забредший на чужую, шумную, пахнущую чужими запахами территорию. — Да так... Ничего важного, — отмахнулась Шэрон, но её улыбка, обращённая к подруге, была мгновенно искренней, сияющей, лёгкой. — А ты как, дорогая? Кстати, знаешь... Дилан перестал слушать. Его слух, как по щелчку переключателя, отключился от потока девичьих новостей, сплетен, смеха. Он тихо выдохнул, позволив взгляду скользнуть по Брай — белая, наглаженная рубашка, серая, строгая юбка, всё такое... обычное, — а потом его глаза, потеряв фокус, поплыли дальше по пустому пространству коридора. И зацепились. У дальнего шкафа с огнетушителем, в тени, стоял парень. Высокий,худощавый... И у него были... волосы. Но не просто волосы. Они были ослепительно белыми. Не седыми, не выцветшими от солнца, а именно белыми, как чистый лист бумаги, как первый снег под утренним солнцем. Они казались источником собственного, холодного свечения, резко контрастируя со светлой, но всё же теплой кожей лица. Дилан внутренне фыркнул. "Что за дурацкая, театральная мода — к поясу цеплять белую ткань, словно беглый пациент психиатрички?". На парне действительно была какая-то светлая, длинная ткань спрятавшись под рубашку незнакомца Он напряг память, лихорадочно прогоняя мысленные кадры лиц за последние годы. Ничего. Пустота. Он не видел этого парня ни в своей параллели, ни среди младших, ни среди старших. Совсем."Новенький? Или просто призрак, который всегда был здесь, но я его не замечал? Белые волосы...Крашеные, стопудово. Добиться такого оттенка — надо же, знатный химик, однако." Но в этом «чудаке», в его неподвижной, отстранённой позе, в этом неестественном цвете волос было что-то... не от мира сего. Что-то загадочное, выпадающее из всех школьных категорий. И Дилан, к своему собственному, глубокому раздражению, поймал себя на том, что рассматривает его не как мимолётную деталь интерьера, а пристально, дольше, чем следовало бы. Взгляд задерживался, анализировал, искал разгадку там, где, вероятно, её не было. Он заставил себя отвернуться, но это движение было слишком резким, слишком вымученным, чтобы не привлечь внимание. Взгляд, словно пойманный с поличным, метнулся к Шэрон, к Брай — к чему-то безопасному, осязаемому."Хм, а есть ли в этой школе хоть один человек, который может держать ритм, а не просто колотить по чему попало?" Мысль была липкой, навязчивой. "Хотя... вряд ли это он." И это «он», беловолосый и странный, уже жил в его сознании как возможный, пусть и абсурдный, ответ. Абсурдный, потому что одно лишь внешнее чудачество не могло служить гарантией таланта. Гарантией были лишь часы, потраченные в одиночестве с инструментом. Такие часы, какие он сам отдал гитаре. — ...И вы знали, что ко мне в класс перевёлся новый паренёк? Ло-ло-ло-лошка! — Брай выплеснула имя, с трудом выговаривая каждый слог, как скороговорку. Сердце Дилана не просто замерло — оно совершило короткое, болезненное сальто в грудной клетке, застряв где-то в горле. Воздух перестал поступать. — У него почти такой же шарф, как и у вашего оранжевого, но вроде как это совпадение. Я когда ему сказала об этом, он просто пожал плечами. Похоже, и правда не знает его. Совпадение. Слово такое лёгкое, ничего не значащее. Оно должно было успокоить, но почему-то раздражало ещё сильнее. — Ло-ло-ло-лошка? — Шэрон сморщила нос, её голос зазвучал с той ядовитой смесью насмешки и недоумения, которую Дилан ненавидел в других, но сейчас внутренне поддержал. — Это как кукла L.O.L., или что? Даже если это имя , звучит... как диагноз. Кто в здравом уме будет так называться? «Кто в здравом уме» — это был ключевой вопрос. Мир делился на тех, кто в здравом уме, и на чудиков. Первые были предсказуемы, с ними можно было выстроить хоть какую-то дистанцию. Вторые — как эти Лололошка и Джон — нарушали все внутренние правила, влезали в поле зрения без спроса, заставляли тратить на них нервные клетки. Они были живым раздражителем. — И я тоже так подумала! — оживилась Брай, наклоняя голову набок с видом конспиролога, разгадавшего великую тайну. — Но ему, кажется, всё равно. Он просто... такой. Живёт своей жизнью. «Живёт своей жизнью». Эта фраза, произнесённая с лёгким восхищением, вызвала в Дилане приступ такого острого, белого отвращения, что ему физически стало тошно. Именно этого он и не выносил больше всего — этого спокойного принятия собственной странности, этого отсутствия стыда. Чудик, который не стесняется быть чудиком. Это было хуже, чем откровенная агрессия. Это нельзя было отразить, как удар. Это нужно было просто терпеть, и Дилан терпеть не умел. Его пальцы сами нащупали в кармане холодный корпус телефона. Он не потянулся к нему — он вцепился в него, как в якорь, в единственный предмет в этом мире, который безоговорочно ему подчинялся. Экран так и не загорелся. — Опа, — голос его прозвучал фальшиво, пронзительно, он нарочито вскинул брови, делая вид, что смотрит на невидимые часы. — Время-то как бежит! Мне на химию, к Маринке! Она меня живьём сожрёт, если я хоть на секунду опоздаю! Он уже отступал, делал первый шаг, потом второй, не дожидаясь реакции. Его тело двигалось на автомате, спасаясь бегством. "Нет. Только не это. Только не ещё один бесконечный разбор полётов этого «доброго шарика»." В памяти всплыло лицо с пирсингом и хитрой ухмылкой. На первый взгляд — просто клоун в странном наряде. Но в этой показной беззаботности, в этой готовности улыбаться после того, как тебя послали куда подальше, крылось что-то... опасное. Что-то, что не ломалось от его привычного отторжения. А всё, что не ломалось, Дилан инстинктивно боялся. Он почти побежал в сторону лестницы, не оборачиваясь. За спиной нарастал шум — два женских голоса, сперва удивлённые, потом недовольные, сливались в один противный гул. Он чувствовал их взгляды — острые, как шипы, впивающиеся ему между лопаток. Они жгли кожу через ткань куртки. Он ускорил шаг, вжав голову в плечи, стараясь стать уже, невидимым, раствориться в потоках учеников, устремляющихся на уроки. Каждый его нерв звенел от необходимости быть здесь, среди этого стада, когда всё внутри рвалось на свободу, в тишину, в пустоту. *** Химия прошла в плотном, ватном коконе собственных мыслей. Цифры, формулы на доске плясали бессмысленным узором. Голос учительницы — ровный, монотонный гул, фон для внутренней борьбы. Ричард, сидевший сбоку, пару раз пытался поймать его взгляд, чтобы скорчить какую-нибудь дурацкую рожу, но Дилан уткнулся в учебник, в безопасную белую пустыню страниц, изображая предельную, почти религиозную сосредоточенность. Его мозг, однако, был занят другим — он лихорадочно прокручивал каталог лиц, хранящийся в памяти. Кто? Парень из спортзала, тот долговязый, что вечно отбивает дриблинг мячом об пол в чётком, быстром ритме? Нет, это спорт, не музыка. Учитель музыки, Анна Сергеевна? Слишком стара, слишком «академично». Смуглый парень из параллели, который всегда в наушниках и иногда подпевает, отбивая такт пальцем по столу? Слишком тихо, слишком неуверенно. Каждый мысленный портрет тут же отбраковывался, оставляя после себя горький осадок пустоты. Барабанщик. Не просто человек с палочками, а тот, кто чувствует ритм кожей, кто может стать хребтом их звука, его основой, тем, на что можно опереться. Такой человек в этой школе должен был быть заметен. А он — не заметен. Значит, его нет. Звонок прозвучал не как звук, а как физический толчок, выводящий из ступора. Он механически собрал вещи в рюкзак, движения замедленные, тягучие, надеясь, что толпа схлынет без него, оставив коридор пустым и безлюдным. Но едва он переступил порог класса, тёплая тяжесть ладони легла ему на плечо. — Дилан, ты сегодня излучаешь просто космический уровень социабельности, — голос Ричарда был рядом, слишком близко. — Прямо светишься. — Ричи, — Дилан буркнул, не оборачиваясь, пытаясь сбросить руку, но та держалась с упругой настойчивостью. — У меня на тебя закончились и время, и нервы. — Голос сорвался на хрип, в нём не было привычной стальной резкости, лишь усталая густая горечь, как от полоскания горла. — Чую, у нашей общей блондинистой музы новая эпохальная идея, — Ричард не отставал, спрыгивая через две ступеньки лестницы, его тень мелькала рядом. — И ты, как верный пёс, уже впряжён в эту повозку. Я угадал? — У тебя обоняние как у ищейки. Это нездорово. Завязывай. Они вышли на третий этаж, и пространство перед ними изменилось. Оно сгустилось вокруг одной точки. У стены, в позе, выражавшей предельную степень скуки и лёгкого раздражения, стоял Джон. Он не просто стоял — он облакачивался на стену всем телом, будто не в силах был удерживать собственное величие без опоры. Напротив него, на почтительной дистанции, металась Шэрон. Её руки резали воздух быстрыми, суетливыми жестами, рот не замолкал ни на секунду. Дилан увидел, как её глаза, обычно такие яркие, сейчас блестели неровным, почти лихорадочным блеском, а на щеках играл неестественный, запыхавшийся румянец. Слабую, вымученную улыбку, которую она пыталась натянуть на лицо. Это зрелище — её старание, её попытка казаться интересной, — вызвало в нём не волну злости, а что-то худшее: глубокую, усталую жалость, смешанную с досадой."Зачем она так унижается?" Он перевёл взгляд на Ричарда. Тот замер, его вечная ухмылка сползла с лица, сменившись тихим, неподдельным удивлением. Зелёные глаза скользнули по фигуре Джона, оценивающе, холодно, как врач осматривает незнакомый симптом. Потом Ричард медленно, демонстративно засунул руки в карманы своих поношенных джинсов. Жест был красноречивее любых слов:"Я тут не участвую. Это ваша зона бедствия." Дилану потребовалось совершить над собой усилие, сравнимое с поднятием тяжести. Он заставил ноги сделать первый шаг, потом второй. Движения были вялыми, лишёнными всякой энергии, будто он шёл через плотную, тягучую смолу. Походка выдавала не желание присоединиться, а неизбежность капитуляции. Двое у стены заметили его почти одновременно. Шэрон обернулась, и её лицо озарилось таким очевидным, таким беззащитным облегчением, что Дилану стало не по себе. Джон же повернул голову медленно, словно давая ему время осознать важность момента. И их взгляды встретились. Взгляд Джона был не просто холодным. Он был аналитическим. Бесстрастным, как взгляд учёного, рассматривающего под микроскопом новый, не слишком ценный штамм бактерий. Он скользнул по Дилану с головы до ног — медленно, методично, — выискивая детали: поношенные кроссовки, помятая ткань штанов на коленях, чёрные митенки на пальцах, сцепленных в замок. В этом взгляде не было ни презрения, ни интереса. Была лишь констатация факта. И от этого по спине Дилана пробежали мурашки — не от страха, а от чистейшего, неразбавленного раздражения."Блять. Его взгляд — это орудие пытки. Самая раздражающая вещь в нём." Взгляд Шэрон, полный немого вопроса и дрожащей надежды, был лишь фоновым шумом на этом ледяном фоне. — Ну вот и Дилан! — голос Шэрон прозвучал на октаву выше обычного, неестественно бодро, с той пронзительной фальшью, которая выдаёт предельное нервное напряжение. — Я... я тут Джону всё объяснила. О группе. Джон молча приподнял одну бровь. Микроскопическое движение. Но в нём, в этой молчаливой гримасе, содержалось больше смысла, чем в целой тираде. Было вопрошание, сомнение и та самая снисходительность, которая жгла сильнее открытого пренебрежения. Его молчание нависло в воздухе тяжёлой, давящей глыбой. — И? — это слово вырвалось у Дилана хрипло, с усилием. Он упёр кулаки в бока, не для позы, а чтобы зафиксировать дрожь, которая пыталась пробиться сквозь мышцы предплечий. Малейшее предательское движение выдало бы всё — ярость, унижение, желание развернуться и уйти. — И я подумал, — начал Джон, наконец разжав губы. Голос его был ровным, гладким, лишённым каких-либо эмоциональных модуляций. Он звучал так, как будто зачитывал условия договора из плохо составленного юридического документа. — Что эта идея... имеет некоторый потенциал. Но только потенциал. Шэрон тут наговорила мне кучу всего, но я, знаете ли, не склонен верить словам. Слова — ничто. Я верю только в то, что могу услышать. Он сделал паузу. Преднамеренную, театральную. Давая своим словам впитаться, осесть тяжёлым грузом ответственности. Дилан чувствовал, как каждое слово вонзается в него, как гвоздь. — Поэтому я согласен... послушать, — Джон растянул слово, наслаждаясь его вкусом. — Одна репетиция. Один шанс. Вы показываете, на что способны. Я слушаю. Если то, что я услышу, будет представлять для меня хотя бы минимальный музыкальный интерес, мы можем... обсудить возможность временного сотрудничества. Если нет... — Он развёл руками, и в этом жесте была воплощённая, законченная надменность. Абсолютная уверенность в своём праве судить. — Вы продолжите свои поиски бас-гитариста, а я — пожалею о потраченном впустую времени и займусь чем-то более перспективным. Шэрон замерла. Буквально. Её дыхание остановилось, грудь не двигалась. Глаза, широко распахнутые, были полны смеси животного страха и безумной надежды. Она висела на этой паузе, как на тонкой нити. Дилан же ощутил, как по его скулам, под кожей, пробежала волна жара — стремительная, обжигающая. Его поставили перед фактом. Не пригласили. Не предложили.Согласился послушать. Он снизошёл. Он, Дилан, который часами оттачивал каждый переход, каждый бой, должен был теперь танцевать перед этим холодным, самодовольным зрителем, выпрашивая его кивок. Его унизили, даже не прикоснувшись. — Условия? — голос Дилана скрипнул, будто давно не смазанные шестерёнки. Он сжал челюсти так, что заныли виски, пытаясь выровнять дыхание, выдавить из себя хотя бы видимость контроля. — Мои условия просты и не подлежат обсуждению, — Джон скрестил руки на груди, завершив образ неприступной крепости. — Абсолютная тишина и отсутствие посторонних. Только вы, я и ваши инструменты. Никаких ваших восторженных подружек, — он кивнул куда-то в пространство, где могла бы находиться Брай, словно отмахиваясь от назойливой мухи, — и, ради всего святого, никаких... других личностей,если не хотите опозориться . Чистая музыка. Или то, что вы за неё принимаете. Завтра. После шестого урока. В той комнате, о которой говорила... блондинка. Он не спросил «вам удобно?». Он не сказал «давайте договоримся». Он назначил. Выдал указ. И в этом была вся его суть. Шэрон, не в силах сдержать вихрь эмоций, подпрыгнула на месте, как пружинка. Её лицо расплылось в сияющей, победной улыбке. — Да! Конечно! Мы будем готовы! Обещаю! Джон лишь коротко, почти незаметно кивнул, уже отводя взгляд в сторону, глядя поверх их голов. Разговор был исчерпан. Его интерес иссяк. — Не подведите. Предупреждаю, мой слух... довольно требователен. И, не добавив больше ни слова, не кивнув на прощание, он развернулся и ушёл. Его походка была не просто уверенной — она была геометрически прямой, отмеряющей пространство шагами хозяина. Он оставил после себя не просто пустое место, а зону разрежённого воздуха, где смешались запах дешёвого парфюма Шэрон, пыль с подоконника и горький привкус унижения на языке Дилана. — Я не выдержу с ним и одной репетиции, — выдохнул Дилан, не сводя глаз с удаляющейся спины. Слова были выдавлены сквозь стиснутые зубы, насыщены такой концентрированной, чёрной злобой, что, казалось, должны были оставить ожог на полу. — Он задушит меня одним своим присутствием. — Да, да, да! — Шэрон, казалось, существовала в параллельной реальности, где только что не было акта вербенного растоптывания. Её энтузиазм был слепым и всепоглощающим. — Нужно будет, если всё пройдёт гладко, конечно, взять у него контакт для группы в пейджере! Для удобства обсуждения репертуара и расписания! Она сияла, повернувшись к нему, и эта искренняя, безудержная радость была для Дилана хуже любого упрёка. Она требовала от него ответного чувства, зеркального отражения, которого в его душе не было — лишь холодная, тошная яма. — Так вы серьёзно группу собрались? — сзади, прямо у него над ухом, прозвучал твёрдый, лишённый обычной шутливости голос. Дилан вздрогнул так, что плечи дёрнулись, и сделал резкий шаг вперёд, оборачиваясь на пол-оборота, тело инстинктивно готовясь к... к чему? К удару? К очередной неожиданности? Но это был лишь Ричард."Слава богу. Только Ричи." Облегчение было коротким, тут же вытесненным раздражением от того, что его снова застали врасплох. — А вы уверены,что сможете с ним играть? Шэрон на его слова лишь тихонько фыркнула, проводя ладонью по волосам в жесте, который выдавал куда больше усталости, чем она хотела показать. — Ну, ничего страшного. Он же не будет слишком придирчивым, да? Ну, я по крайней мере надеюсь... — Он будет невыносим, — буркнул Дилан, отводя взгляд в окно, в серое осеннее небо. Голос его был плоским, как доска. — Ты сама только что слышала. «Мой слух довольно требователен». Это не просьба, это приговор, вынесенный заранее. — Но это же шанс! — в голосе Шэрон прорвалось отчаяние, тонкое, как стекло. Она ловила его взгляд, умоляя, пытаясь достучаться до того, кто, как она знала, уже построил стену. — Без басиста у нас нет ни основы, ни драйва! Только гитара и вокал — это... это голо. Пусто. Как скелет без костей! — Я знаю! — взорвался Дилан, потирая переносицу так, будто хотел стереть с лица маску усталости. Она накатывала тяжёлой, свинцовой волной, заливая всё внутри. — Чёрт побери, я же не глухой! Ладно! Завтра. Шестой урок. Я принесу гитару. Только ради бога, пусть это побыстрее закончится. Ричард присвистнул — долгий, насмешливый звук. — Настоящие рок-звёзды,Блять. А где вы, маэстро, будете творить? В подвале, при свечах, как полагается всем готам-неудачникам? — В комнате напротив кабинета музыки, — автоматически, словно заученный урок, ответила Шэрон. — Анна Сергеевна разрешила. Дала ключ. — Повезло, — констатировал Ричард без особого интереса. Но его взгляд, скользнув по Дилану, задержался на его лице. В зелёных глазах, обычно таких насмешливых, мелькнуло что-то другое — острое, почти болезненное понимание. Он видел. Видел, как сжимаются кулаки, как напряжена шея, как тень отвращения ложится под глазами. Он знал цену, которую платил его друг за каждую секунду такого «общения». — Ну, удачи, орлы. Только, Дилан, ради всего святого, постарайся не прибить его прямо на первом аккорде. Убийство, хоть и заслуженное, — паршивый пиар для старта музыкальной карьеры. — Никаких обещаний, — мрачно, глядя в пустоту, пообещал Дилан. — Никаких гарантий. Ричард коротко, похлопал его по плечу — удар был быстрым, точным, рассчитанным так, чтобы успеть отдернуть руку до того, как сработает рефлекс отторжения, — и, не сказав больше ни слова, зашагал прочь. Его уход оставил после себя новую тишину. Она была уже не их— не той комфортной, наполненной взаимным пониманием без слов. Эта тишина была натянутой, как струна перед разрывом, густой и тяжёлой, как туман перед грозой. Она была заряжена тревогой, давлением, грузом чужого ожидания, который теперь всей своей массой лег на плечи Дилана. От его пальцев, от каждого взятого аккорда, от каждой сыгранной ноты теперь зависело всё: хрупкая мечта Шэрон, её восторг, её вера. И возможность никогда больше не видеть этого взгляда — холодного, оценивающего. — Ладно, — сказал он наконец, разрывая молчание, словно разбивая стекло. Голос его был хриплым от напряжения. — Мне нужно... перебрать материал. Решить, что будем играть, чтобы... впечатлить его королевское высочество. Он не сказал «потренироваться». Не сказал «отрепетировать». Он сказал «перебрать» и «решить». Это были слова тактики, анализа, а не творчества. Но Шэрон, казалось, ухватилась и за это, как утопающий за соломинку. — Да! — кивнула она с такой силой, что каштановые пряди запрыгали у неё на плечах. Она уже лихорадочно доставала телефон, чтобы что-то записать, создать список, план, иллюзию контроля. — Я тоже! Я подготовлюсь! Выберу самые сильные песни! Обещаю, буду идеальной! Дилан лишь хмыкнул в ответ — короткий, сухой звук, лишённый всякого смысла. Его мысли уже унеслись далеко от этого коридора, от этого запаха пыли и школьной краски. Они были там, в его комнате, где в углу, прислонённая к стене, стояла гитара в чехле. Знакомые аккорды, которые он играл тысячи раз, внезапно потеряли всякую ценность, став убогими, примитивными, детскими. И перед этим внутренним взором снова и снова вставало лицо Джона — бесстрастное, холодное, с карими глазами, которые будут сканировать каждый его жест, оценивать каждый звук, ища изъян, ища повод для того самого, едва заметного, презрительного кивка. *** Весь оставшийся день прошёл в плотном, звуконепроницаемом тумане. Уроки мелькали, как кадры плохого немого кино, не оставляя в памяти ни единого образа, ни одного слова. Даже на истории, которую он обычно терпел, видя в ней хоть какой-то сюжет, он не слышал ни слова о войнах и договорах. Его пальцы, лежащие на обложке учебника, сами собой начинали отбивать сложный, сбивчивый ритм — то ускоряясь, то замирая. Это был нервный пульс будущего, стук собственного сердца, заглушающий всё вокруг. И сквозь этот стук пробивалась одна и та же, заевшая, как повреждённая пластинка, мысль: "Барабанщик. Нам нужен барабанщик. Где его взять?" Его глаза, будто против его воли, превратились в сканеры. В столовой он машинально оценивал, как собственный одноклассник постукивает ручкой по столу. В библиотеке прислушивался к тому, как кто-то карандашом отбивает такт на столе. Каждый раз — короткая вспышка внимания, за которой следовала немедленная, беспощадная дисквалификация: "Нет. Слишком просто. Слишком неуверенно. Слишком невпопад. Он искал не просто движение, а чувство. Ту самую внутреннюю метрономию, которую не подделать. Последний звонок прозвучал не как конец, а как начало отсчёта. Как первый удар колокола перед экзекуцией. Дилан медленно, будто против течения, поплёлся к своему кабинету,где и лежала его долгожданная тёплая куртка. Тревога, которую он пытался подавить весь день, теперь поднялась внутри, сжимая горло тугой, невидимой петлёй. Она мешала глотать, делала дыхание поверхностным и частым. "Завтра. Уже завтра." Эти два слова бились в висках синкопированным, назойливым ритмом. Пока он натягивал куртку, его взгляд, словно магнит, снова выхватил из толпы в коридоре знакомый, ненавистный силуэт. Джон стоял у лестницы, разговаривая с учителем физики. Он говорил негромко, уверенно, временами кивая. Учитель улыбался, жестикулировал, явно находясь под обаянием. Картина была законченной, идеальной: успешный ученик, подающий надежды, беседует с наставником. Идеальный солдат системы. Дилан отвернулся, чувствуя, как кислота отвращения поднимается к горлу. Он вышел через чёрный ход, на задний двор школы, где пахло мокрой листвой и остывающим асфальтом. Холодный осенний воздух обжёг лёгкие, но не принёс облегчения. Ему нужно было домой. Не к ужину, не к отдыху. Домой — к гитаре. К единственному суду, вердикт которого зависел только от него. К струнам, которые не смотрели свысока, к дереву, которое не выносило приговоров. Там, в тишине своей комнаты, он ещё мог что-то контролировать. Но глубоко внутри, под слоями злости, тревоги и показного равнодушия, в самом тёмном и тихом углу его сознания, жил и шевелился маленький, уродливый голосок. Он был тише шёпота, но острее лезвия. И он нашептывал, цепляясь за каждую слабину в его уверенности: "А что, если он прав? Что если мы и правда посредственны? Что если всё, что мы можем, — это жалкое подражание, а не музыка?" Этот голосок был самым страшным из всего, что принёс с собой этот день. И заглушить его не удалось даже громким, финальным щелчком замка входной двери, когда Дилан остался наедине с предстоящим вечером и давящей тишиной. Эхо сомнения осталось с ним, затаившись где-то в солнечном сплетении, холодным, тяжёлым камнем, готовым в любой момент напомнить о себе.