Последний секс

Лондон после войны не залечил шрамы — он лишь прикрыл их слоем копоти и равнодушия. Я снова брёл по его диким, сырым улицам, не видя ни фонарей, ни лиц. Ноги сами несли меня по известному маршруту, к чёрному ходу отеля «Карлтон», где в номере под вымышленным именем уже, вероятно, ждала Нарцисса Малфой. Между нами не было договорённости. Был ритуал. Голод, вытравленный войной изо всех остальных уголков души, сконцентрировался в одной, тёмной и ненасытной точке. После всего — после похорон, после наград, после того как мир решил, что герои должны стать мужьями и отцами — мы нашли друг друга. Не для утешения. Для взаимного осквернения. Вы спросите, была ли это любовь? Я спрашивал себя каждый раз, застёгивая ремень в лифте, пахнущий её дорогими духами и грехом. Нет. Любовь — это то, что оставалось дома. Это Джинни, чьи рыжие волосы на подушке казались воплощением солнца, которое я больше не мог видеть. Её я любил ласково, трепетно, с тихой благодарностью за каждый мирный день, который она пыталась выстроить вокруг нас. Я целовал её шрамы, а свои — прятал. А с Нарциссой... С Нарциссой был не контакт, а столкновение. Когда дверь номера захлопывалась, мы сбрасывали с себя не только одежду, но и всё — имена, статусы, память. Я насаживал её на себя, ставил на четвереньки, входил в неё с такой силой, будто хотел через это тело добраться до самой сути той пустоты, что поселилась во мне. Мне нравился грубый звук нашей связи, хлюпанье её влагалища, судорожное сжатие её бёдер вокруг моих. В её ледяных глазах в момент боли и животного удовольствия я ловил отражение собственного падения. Мы были друг для другом не любовниками, а орудиями разрушения — последним, отчаянным способом что-то чувствовать. Даже когда Драко, её сын, бросил мне в лицо немой, полный ненависти взгляд, случайно столкнувшись в коридоре, — мне было всё равно. Его презрение было лишь ещё одной каплей в море моего собственного. Но всё находит свой конец. Им стал Люциус. Он вошёл без стука. Дверь отскочила от стены с дребезжащим ударом. Я был в ней, глубоко, в самом интимном и унизительном из всех мест — не как победитель, а как раб своей же похоти. И я... не смог остановиться. Адреналин, ярость, животный стыд слились в один чудовищный импульс. Я, глядя в его побелевшие от бешенства глаза, продолжал долбить его жену, с ревом кончив в неё — не в триумфе, а в акте окончательного, демонстративного самоуничтожения. «Это твой последний секс, щенок», — прошипел Люциус. Его голос звучал тише шелеста одежды, но в нём была та же смертельная ярость, что и в дни его могущества. Он направил палочку. И тут Нарцисса — не крикнула, не заслонила — а резким, отточенным движением, которому её научили не в постели, а в тёмных искусствах, рванула меня в сторону. Зелёный свет прошил воздух и впился в бархат дивана, оставив после себя дымящуюся язву и запах гари. В ту секунду я увидел в её глазах не страх за меня, а холодный, безошибочный расчёт. Инстинкт чистопородной хищницы, защищающей свою территорию, свою игру. Я был для неё не спасением, а частью этого тёмного ритуала, который она тоже не могла прекратить. После этого мы не виделись. Я пытался утопиться в рутине, в улыбке Джинни, в попытках быть тем героем, которым меня все считали. Но пустота не уходила. Она ждала. И когда пришло её письмо — без обратного адреса, с двумя строчками о том, что «комната ждёт», — мое тело отозвалось прежде разума. По жилам пробежала знакомая, губительная лихорадка. Но в тот вечер, уже стоя перед знакомой дверью, я не вошёл. Я слушал тишину за ней, воображая, как она там — выждавшая, холодная, прекрасная в своей порочности. И впервые за всё время этой чёрной связи я с ужасной ясностью увидел конец. Не драматичную дуэль с Люциусом, не скандал. А тихий, неминуемый распад. Себя — окончательно потерянным в этом лабиринте плоти и лжи. Её — использованной и выброшенной её же миром. Джинни — с глазами, в которые я больше не смогу смотреть. Я повернулся и ушёл. Не потому что стал сильнее. А потому что наконец-то испугался. Не Люциуса с его палочкой, не огласки. А той абсолютной, беспросветной тьмы, в которую вели эти дикие улицы Лондона. И того призрака, которым я видел себя в отражении витрин, — человека, для которого эта тьма стала единственным домом.