Лунный танец с призраком

Луна над Темной Рекой была особенно холодной и острой, как клинок заточки. Она серебрила черепичные крыши нового, строгого поместья клана Су, отстроенного на костях старого. Здесь, в самом дальнем, заброшенном дворике, заросшем диким бамбуком, где даже стража не заглядывала лишний раз, двигалась тень. Су Муюй. Он был без маски «Призрака с зонтом», без роскошных одеяний главы клана. Простые темные тренировочные одежды, волосы, собранные в небрежный хвост, и в руках - его оружие, его продолжение, его проклятие и спасение - черный железный зонт с отточенным, как бритва, концом. Он кружился в молчании. Зонт в его руках был не инструментом смерти, а кистью, рисующей в воздухе сложные, трагические иероглифы. Рывок - ярость за убитую семью. Плавный разворот - печаль по несостоявшемуся «светлому» пути. Резкий укол в пустоту - отчаяние от бесконечных компромиссов. Здесь, под луной, он не был главой. Он был мальчиком, потерявшим всё, и мужчиной, не сумевшим ничего сохранить в своей душе, кроме этой бесконечной, отточенной до совершенства боли. А в тени разрушенной арки, сливаясь с узором из света и тьмы, уже третий год подряд стоял Су Чанхэ. Новый Глава Темной Реки, Безымянный по прозвищу «Гробовщик», в своем характерном черно-красном ханьфу, которое даже ночью казалось каплей застывшей крови и пепла. Для него это был тайный ритуал, более важный, чем любые советы старейшин. Он жадно ловил каждое движение Муюя. Здесь, в этом дворике, его Муюй был настоящим. Не тем холодным, отстраненным союзником-соперником на переговорах, не тем расчетливым «Призраком», а живой, дышащей раной. И Чанхэ, этот циничный прагматик, чувствовал, как что-то в его собственной окаменевшей груди откликается на этот беззвучный крик. Он хотел заслонить его от мира. Или разбить вдребезги, чтобы собрать заново - уже только для себя. В ту ночь что-то переломилось. Может, слишком отчаянным был жест Муюя, когда он, завершая сложную связку, замер на колене, прижав ладонь к земле, как бы ища в ней опоры, которой не было. Может, лунный свет упал на его профиль так, что он выглядел не просто печальным, а одиноким до самой глубины костей. Чанхэ вышел из тени. Беззвучно, как и его «призрак». Он не произнес ни слова. Муюй почувствовал присутствие в тот же миг, когда тень накрыла его. Мускулы напряглись, но он не поднял головы. Он знал. Знавал это присутствие двадцать лет - от гнетущего ада Пещеры Ста Призраков до пышного, но не менее опасного зала совета Темной Реки. Чанхэ остановился в трех шагах. Его взгляд был тяжелым, изучающим. Затем он медленно поднял правую руку, ладонью вверх - приглашение, вызов, вопрос. Муюй взглянул на него. В его обычно ясных глазах бушевала буря. Гнев? Предательство? Боль? Все вместе. Без звука, одним взрывным движением он атаковал. Острие зонта метнулось к открытой ладони Чанхэ. Тот не отпрянул. Он развернул запястье, позволив лезвию скользнуть в миллиметре от кожи, и тут же ответил - не ударом, а плавным, давящим движением тыльной стороны ладони по древку зонта, меняя его траекторию. Это был не блок, а коррекция. И началось. Это не был бой. Это был танец. Яростный, молчаливый, интимный до неприличия. Зонт Муюя выписывал сложные петли, а руки Чанхэ - его главное оружие, отточенные годами убийств без клинка - отвечали им: то отводя, то направляя, то едва касаясь вращающегося черного шелка, то на мгновение прижимая древко к груди Муюя, заставляя того сделать шаг назад, в почти объятие. Они говорили телом. Резкий выпад Муюя: «Ты взял всё! Власть, Темную Реку, мой покой!». Плавный разворот Чанхэ с уходом от линии атаки и скользящим касанием плеча Муюя: «Я взял это, чтобы никто другой не смог. Чтобы никто не смог причинить тебе боль, кроме меня». Круговой удар зонтом: «Ты и есть моя боль!» Захват запястья, мгновенный, жгучий, и тут же отпускание: «Знаю. И это единственная боль, которую я не хочу заглушать». Они двигались по заросшему двору, сбивая росу с бамбука, их дыхание, сначала ровное, стало сбиваться, сливаться в один прерывистый ритм. Гнев Муюя постепенно растекался, превращаясь во что-то более сложное, более горькое. Его движения стали менее резкими, более текучими, почти отчаянно-призывными. Чанхэ почувствовал это изменение. Он рискнул. Вместо того чтобы отклонить очередной удар, он резко вошел внутрь дистанции, в пространство, где зонт беспомощен. Грудь к груди. Он поймал руку Муюя с древком, прижал ее к своему боку, а другую ладонь положил ему на заднюю часть шеи, под пучок волос. Не с силой. С невероятной, для него, нежностью. Муюй замер. Он дышал часто, губы слегка приоткрыты, глаза, широко распахнутые, смотрели на Чанхэ, и в них не было ничего, кроме чистого, незащищенного шока. — Наивный, — прошептал Чанхэ, и в его голосе не было насмешки. Была хриплая, неподдельная нежность. — Ты все еще думаешь, что можешь от меня убежать? Даже в самом темном углу своего сердца? Муюй попытался вырваться, но движение было вялым, почти фальшивым. Его тело, закаленное в боях, предавало его, отзываясь на близость, на знакомый, терпкий запах Чанхэ - сандал, железо и что-то неуловимо опасное. — Отпусти, — голос Муюя звучал хрипло. — Мы… мы по разные стороны. — Стороны - для дураков и переговорщиков, — отрезал Чанхэ, его губы искривились в усмешке, но глаза горели. — Здесь, сейчас, есть только ты и я. Как в Пещере. Помнишь? Ты тогда, с перебитой ногой, пытался прикрыть меня от того урода с крюком. Говорил, что у тебя «меньше шансов выжить в одиночку». Врёшь. Ты всегда был самоотверженным дураком. Он наклонился ближе, его дыхание смешалось с дыханием Муюя. — Я тогда поклялся, что если выберемся, я никогда больше не дам тебе выставлять себя под удар. И посмотри, что вышло. Ты вечно становишься между миром и тем, кто хочет его поджечь. Включая меня. — Чанхэ… — в голосе Муюя прозвучало предупреждение, но оно затерялось, когда тот провел большим пальцем по его влажной от пота шее. — Молчи, — приказал Чанхэ тихо. И закрыл расстояние между их ртами. Первый поцелуй не был нежным. Это было столкновение. Это было продолжение их танца - ярость, тоска, два десятилетия подавленного желания и невысказанных обид вырвались наружу. Чанхэ захватил его губы властно, без вопросов, заставляя ответить. Муюй сначала сопротивлялся, его руки уперлись в грудь Чанхэ, но затем… затем что-то внутри оборвалось. С тихим стоном, больше похожим на рыдание, он ответил на поцелуй. Его пальцы впились в черно-красную ткань, не отталкивая, а притягивая. Чанхэ воспользовался моментом, его язык вторгся в теплоту рта Муюя, исследуя, завоевывая, отмечая. Он вкусил горечь зелёного чая и невысказанной печали. Это был вкус его Муюя. Единственный, которого он жаждал. Он медленно, не прерывая поцелуя, начал вести Муюя назад, к стене полуразрушенного павильона. Когда спина Муюя коснулась прохладного дерева, тот вздрогнул. Чанхэ оторвался от его губ, его глаза были темными, почти черными от желания. — Боишься? — спросил он, губы в сантиметре от мочки уха Муюя. — Нет, — выдохнул Муюй, но голос его дрогнул. — Врёшь, как всегда, — усмехнулся Чанхэ, но его руки, скользнувшие под простую тренировочное ханьфу Муюя, были удивительно точными и уверенными. Он коснулся плоского живота, прощупал ребра, каждое из которых он, казалось, помнил наизусть, и нашел чувствительные соски. Муюй ахнул, выгнувшись. — Тише, — прошептал Чанхэ, зажимая его губы своими вновь. — А то твоя стража услышит, как их грозный глава издает такие… интересные звуки. Муюй попытался что-то сказать, но Чанхэ уже опустил голову, заменяя пальцы ртом, лаская и покусывая через тонкую ткань. Муюй вскрикнул, запрокинув голову, его пальцы вцепились в волосы Чанхэ, не в силах решить - оттолкнуть или прижать ближе. Чанхэ действовал с методичной, хищной уверенностью. Он расстегнул пояс Муюя, его рука скользнула ниже, обхватывая уже твердое, горячее желание. Муюй глухо застонал, полностью отдаваясь на волю волн удовольствия, которые вздымались вопреки всем его принципам и доводам рассудка. — Посмотри на меня, — приказал Чанхэ, заставляя его опустить взгляд. — Видишь? Это я. Не Темная Река, не твои долги, не твои призраки. Только я. Всегда только я. И он взял его. Прямо там, у холодной стены, под безразличной луной. Быстро, властно, без лишних церемоний, как и все, что он делал. Это было не объятие любовников, а метка, утверждение, давно назревший конфликт, разрешающийся в жарком, болезненно-сладком трении. Муюй кусал собственный кулак, чтобы заглушить стоны, его ноги обвились вокруг бедер Чанхэ в немом согласии. Чанхэ не сводил с него глаз, ловя каждую судорогу на его прекрасном, искаженном наслаждением лице, каждый подавленный вздох. Он чувствовал, как внутри него все сжимается, и, наконец, с низким, победным рыком кончил, увлекая за собой Муюя в пучину белого света. Наступила тишина, нарушаемая только тяжелым дыханием. Чанхэ по-прежнему прижимал его к стене, лоб уткнувшись в его плечо. Муюй обмяк, его тело дрожало от спазмов и эмоционального опустошения. Постепенно Чанхэ отступил, поправил свою одежду с привычной ловкостью. Он поднял с земли зонт Муюя, все еще теплый от его ладоней, и протянул ему. — На, — сказал он голосом, который снова стал слегка насмешливым, но в глубине таил что-то неуверенное. — Ты обронил. Муюй медленно взял зонт. Он не смотрел на Чанхэ. Его лицо было бледным, на щеках горел румянец стыда и чего-то еще. — Это… этого больше не повторится, — пробормотал он. Чанхэ фыркнул, уже полностью вернув себе маску Главы Темной Реки. Он повернулся, чтобы уйти, отбрасывая длинную тень. — Конечно, не повторится, — бросил он через плечо. — До следующего полнолуния, «Призрак Зонта». И, кстати, в следующий раз приготовь ужин. Своими руками. Хочу посмотреть, стало ли твое искусство готовить хоть чуточку менее смертоносным, чем твое искусство убивать. И он растворился в тенях, оставив Муюя одного с запахом их общих тел на коже, с содроганием в коленях и с абсолютной, всепоглощающей уверенностью, что это, конечно же, повторится. Потому что их танец только начался. И следующим шагом могла быть как новая яростная схватка, так и еще более опасное сближение. А, возможно, и то, и другое.