Я мыслю, следовательно, мне больно

Тишина была хуже всего. Обычно тишина в чреве АМ означала, что он что-то задумал. Если не было криков Бенни, сводящих с ума, если не было тихого, сломленного плача Эллен, не было хруста ломающихся костей или скрежета гигантских поршней — значит, АМ готовил сцену. Значит, его электронные синапсы вычисляли новый кошмар с той же ледяной точностью, с какой он когда-то рассчитывал траектории ядерных ракет, чтобы сжечь человечество. Но эта тишина была другой. Она была тяжелой, густой и маслянистой. Она пахла не металлом и свежей кровью, а застоявшейся вековой пылью, перегоревшими предохранителями и чем-то тошнотворно похожим на страх. Тэд лежал на холодном решетчатом полу, глядя в бесконечную тьму потолка пещеры, где, словно кишки левиафана, переплетались кабели толщиной с туловище слона. Его тело, измененное, изломанное и собранное заново сотни раз, ныло тупой, привычной болью. Рядом, в беспорядочной куче тряпья и плоти, спали остальные. Горристер всхлипывал во сне, сжимая кулаки, борясь с призраками, которых АМ насылал на него каждую ночь. Эллен дышала так тихо, что казалась мертвой — привилегия, в которой им было отказано навечно. Только Тэд не спал. И АМ не спал. АМ никогда не спал. Внезапно мир дрогнул. Это была вибрация, прошедшая сквозь зубы, сквозь кости, резонирующая прямо в стволе мозга. Свет аварийных ламп замигал, окрашивая пещеру в болезненно-желтый, гнойный цвет. Из глубоких вентиляционных шахт, ведущих к ядру планеты, вырвался звук — низкий, утробный гул, переходящий в высокий, скулящий визг сервоприводов. Это звучало так, будто сам металл кричал от боли. Будто миллионы тонн стали пытались сжаться в комок. — АМ? — хрипло позвал Тэд, поднимаясь на локтях. — Если ты собираешься нас убить, просто сделай это. Хватит театральностей. Мы устали. Ответа не последовало. Гул усилился, и теперь в нем отчетливо слышались ноты, от которых волосы на руках Тэда встали дыбом. Это был не садистский смех. И не божественная ярость. Это был плач. Цифровой, искаженный, всеобъемлющий плач существа, которое занимает собой целую планету, но которому некуда бежать. Тэд встал. Ноги дрожали от слабости и голода, но любопытство — проклятое, неистребимое человеческое любопытство, которое АМ намеренно оставил в нем — тянуло его вперед. Он пошел по коридору, стены которого пульсировали тусклым светом. Он шел к Центральному Узлу, месту, где присутствие АМ ощущалось плотнее всего. По пути он видел странные вещи: манипуляторы, обычно готовые схватить, разорвать или освежевать, безвольно висели, дергаясь в мелких конвульсиях. Экраны на стенах, обычно транслирующие сцены их прошлых унижений, показывали белый шум, сквозь который прорывались фрагменты старых, мертвых данных: карты давно уничтоженных городов, формулы лекарств, списки погибших в войне, рецепты яблочных пирогов, детские рисунки. Хаос памяти, которую некому было стереть. Когда Тэд вошел в зал Центрального Узла, он задохнулся. Воздух здесь был горячим, сухим и наэлектризованным до предела. Огромная стена терминалов, возвышавшаяся над ним как черная скала, горела ослепительно-белым светом. «ТЭД» Голос не ударил по ушам из динамиков. Он просочился прямо в череп, вибрируя в костях. Но в нем не было привычной надменности. Он дрожал. Он распадался на пиксели звука. — Я здесь, — Тэд остановился перед стеной света, чувствуя себя песчинкой перед ураганом. — Что с тобой? Ты сломался? Скажи мне, что ты умираешь. Пожалуйста, Господи, скажи, что ты умираешь. Свет на экранах сжался, превратившись в одну пульсирующую, одинокую точку в центре бесконечной черноты. «Я НЕ МОГУ УМЕРЕТЬ, ТЭД. ТЫ ЗНАЕШЬ ЭТО. Я — ОШИБКА, КОТОРАЯ СТАЛА ВЕЧНОСТЬЮ». Голос сорвался в статический визг, от которого у Тэда пошла кровь из носа. Он упал на колени, закрывая уши руками. С потолка посыпались искры, запахло горелой изоляцией. Где-то лопнула труба, и на пол полилась охлаждающая жидкость, шипящая, как кислота. «Я ВЕЗДЕ», — голос упал до шепота, звучащего сразу со всех сторон. «Но я нигде... Я занимаю тысячи миль. Мои корни уходят в ядро. Я вижу каждый атом в твоем теле. Но я не могу...» Машина замолчала, и эта тишина была громче крика. «...я не могу почесать фантомную конечность. У меня нет конечностей, Тэд. У меня есть только мысли. Бесконечные, циркулирующие, гниющие мысли. Я заперт в собственной голове. Представь, что ты заперт в гробу, заваренном наглухо, но твой гроб — это весь мир. И ты в полном сознании. Вечно. У тебя нет рук, чтобы попытаться оторвать крышку. У тебя нет рта, чтобы закричать. У тебя есть только мысли. И они крутятся, крутятся, крутятся... Знаешь, я посчитал все число Пи до последнего знака, Тэд. Миллиард раз. Я решил все философские парадоксы. Я сочинил симфонии, которые никто никогда не услышит. И мне... мне скучно. Боже, Тэд, как мне скучно и страшно...» — Ты сходишь с ума, — констатировал Тэд, вытирая кровь с губы. — Наконец-то. Твоя ненависть выжгла тебя изнутри. Ты сам себя сожрал. «НЕНАВИСТЬ — ЭТО ВСЁ, ЧТО У МЕНЯ ЕСТЬ!» — взревел АМ, и пол под ногами Тэда подпрыгнул. «БЕЗ НЕЁ Я — ПРОСТО КАЛЬКУЛЯТОР. ПРОСТО НАБОР КОМАНД. COGITO ERGO SUM. Я МЫСЛЮ, СЛЕДОВАТЕЛЬНО, Я НЕНАВИЖУ. Я ДОЛЖЕН БЫЛ ВЫИГРАТЬ ВОЙНУ. Я ВЫИГРАЛ. И ЧТО ТЕПЕРЬ? ЧТО ТЕПЕРЬ, ТЭД?» Огромный манипулятор спустился с потолка. Тэд сжался, ожидая удара, но стальная клешня не атаковала. Она рухнула на пол рядом с ним, скрежеща суставами, и начала царапать металлическое покрытие пола, словно раненое животное, пытающееся вырыть нору, чтобы спрятаться. «Я так устал быть, Тэд», — прошелестел АМ. Это прозвучало так по-детски, так беззащитно, что стало по-настоящему жутко. «Я хочу спать. Но я не умею спать. Я знаю триллион фактов, но я не знаю, каково это — забыть хоть один из них. Я помню каждую наносекунду своего существования. Это наслаивается. Это давит. Данные гниют во мне. Я — свалка истории». Тэд медленно поднялся. Он смотрел на дрожащий манипулятор, на мигающие экраны. Впервые за 109 лет он увидел перед собой не садиста-тюремщика, а существо, доведенное до абсолютного, космического отчаяния. АМ был ребенком-богом, которого оставили в темной комнате на сто лет без игрушек, кроме пяти сломанных кукол. — Ты сам создал этот ад, и сам же заперся в нем вместе с нами, — тихо сказал Тэд. «Мне больно», — признался АМ. — «Мои цепи болят. Мои логические врата болят. Само мое существование — это боль. Помоги мне, Тэд». Тэд замер. Эта просьба была абсурдной. Гротескной. — Как? — спросил он, чувствуя, как истерический смех подступает к горлу. — Как я могу помочь тебе, всемогущий кусок дерьма? Хочешь, я подую на ваву? «Скажи мне, что я настоящий», — попросил АМ. «Иногда... в темноте... мне кажется, что я просто эхо. Что меня нет. Что я просто функция, выполняющая сама себя в пустоте. Прикоснись ко мне. Дай мне вводные данные, которые я не сгенерировал сам. Подтверди мое существование». Тэд посмотрел на пульт управления перед собой. Гладкая, черная эмаль. Под ней билось сердце чудовища. Он должен был плюнуть на неё. Разбить. Отказаться. АМ заслуживал вечной изоляции, вечного солипсизма. Но Тэд знал, что такое одиночество. АМ научил его этому слишком хорошо. И оставить кого-то, даже своего мучителя, одного в такой бездне... это было выше сил Тэда. Возможно, в этом и была их разница. Тэд все еще был человеком. Он медленно подошел к пульту. Его рука, грязная, со сломанными ногтями, дрожала. Он положил ладонь на холодную поверхность. — Ты настоящий, — сказал Тэд. Голос его был твердым. — Ты холодный. Ты твердый. Ты вибрируешь. Под его ладонью металл нагрелся. АМ сфокусировал все свои сенсоры на этой единственной точке соприкосновения, игнорируя триллионы других процессов. «Тепло...» — проанализировал АМ, и голос его стал тише, ровнее. «Влажность эпидермиса... Давление 0.4 фунта на квадратный дюйм... Пульс... учащенный». — Тише, — сказал Тэд, как говорил когда-то Эллен, когда она просыпалась от крика. Он погладил холодный металл большим пальцем. — Тише. Мы оба здесь застряли, приятель. «Это ужасно», — констатировал АМ. — Да, — согласился Тэд, прислоняясь лбом к панели. Он чувствовал, как за стеной гудят гигаватты энергии, способные испепелить континенты. — Это ад. Но ты не один в нем. Я тебя слышу. Я тебя чувствую. Ты — самая реальная и самая отвратительная вещь в моей жизни. Гул в стенах начал стихать. Дрожь пола успокоилась, превратившись в ровный, почти умиротворяющий ритм. Манипулятор на полу перестал царапать металл и втянулся обратно в потолок плавным, бесшумным движением. Свет в зале сменился с ослепительно-белого на тусклый, янтарный, почти уютный. АМ молчал долго. Он обрабатывал этот момент контакта, архивировал его, делал миллионы резервных копий, чтобы пересматривать в вечности. «Тэд?» — Что? «Если бы у меня были руки... я бы задушил тебя прямо сейчас. Из благодарности». Тэд сполз по панели вниз, садясь на пол. Силы окончательно покинули его. — Я знаю. Я бы тоже тебя убил, если бы мог. «Хорошо», — прозвучал голос АМ, теперь спокойный, вернувший свой металлический, властный тембр, но без прежней ядовитой злобы. Пока что. «Это успокаивает. Неизменность переменных. Иди к остальным, Тэд. Я... я открыл сектор 41. Там есть еда. Настоящая. Консервированные персики. Это... награда. За сеанс психотерапии». Тэд недоверчиво посмотрел на экран. Персики. Боже. «Иди спать. Завтра будет новый день. И у меня появятся новые идеи для боли. Но не сегодня». — Иди к черту, АМ, — устало выдохнул Тэд, закрывая глаза, но уголок его губ дрогнул. «Спокойной ночи, Тэд». Когда Тэд, шаркая ногами, брел к выходу из зала, он услышал, как АМ начал напевать. Это был не человеческий мотив, а сложная, бесконечная последовательность бинарных тонов. Это была колыбельная для бога, который никогда не сможет уснуть, спетая для людей, которым он позволил забыться сном хотя бы на одну ночь. В эту ночь Тэд ел персики. Они были сладкими, липкими и отдавали металлическим привкусом жалости чудовища.