Последствия

Генерал Ермолов устало потер переносицу. Бытность начальником штаба Первой армии не только не радовала, а, напротив, полностью омрачала жизнь Алексея Петровича тем количеством ответственности, взвалившимся на его плечи. Вся эта бумажная работа... Ермолов потянулся к очередному письму, вскрыл его и быстро пробежался глазами по содержимому. — Что там? — Князь Багратион пишет... — Алексей цокнул языком. Не умеет Петр Иванович сдерживать свой пыл, ох не умеет. — Про меня? — Барклай де Толли улыбнулся, правильно истолковав оборванную фразу. — Какие еще прозвища придумал мне генерал? — Немец, министр, — хмуро перечислил Ермолов, — и все. — Теряет хватку. Алексей согласно кивнул, и маленькая комнатка в избе вновь погрузилась в благостное молчание, прерываемое лишь шуршанием бумаг. Было кое-что еще в этом письме, весьма нетипичное для князя Багратиона... "Я знаю, ты не любишь министра, — писал Петр Иванович в обыкновенном своем остервенении, — так будь добр, скажи ему убрать то надменное выражение лица, от которого кровь закипает в жилах. Терпеть не могу эту высокомерность! Убрать Отечество в сторону — и министр не перестанет быть мне ненавистен. Пожалуй, среди лиц государственных его лицо всех красивей, но здесь, на войне — изволь! Он думает, будто всех умней, на деле же профан, каких сыщешь только в Германии... Не подходит такое лицо для войны, и мне смотреть на него невыносимо. Так и передай!" Ермолов вгляделся в неровные буквы, проверяя правильность своих догадок. Он давно бросил попытки унять вражду непосредственного начальника и своего друга, приняв как факт непоколебимую позицию Багратиона, но... "Красивый?" "Невыносимо смотреть?" Это было так же далеко от вопроса защиты России, как далек был Ермолов от понимания смысла письма. Зачем Петру Ивановичу вдруг понадобилось посвящать его в подробности чужих отношений со внешностью Барклая? Алексей чуть опустил бумагу, делая вид, что вчитывается детальнее, сам же украдкой поднял взгляд на главнокомандующего. Михаил Богданович писал очередной указ армиям, чуть сгорбившись над столом. Его усталые, холодные глаза никак не сочетались с той резкостью, с которой выводились буквы на бумаге, ровные черты лица, казалось, заострились от работы и переживаний. Ничего в нем не было от надменности, кою видел князь Багратион, зато было много от действительно явной красоты, которая, кажется, смущала прямолинейного Петра Ивановича, сбивая с ненависти на задумчивое оценивание. Конечно, игнорировать все прекрасное, что есть в Барклае, было гораздо проще, нежели то, что у тебя перед носом. Не может быть, чтобы Багратион не замечал тех черт, горящих в главнокомандующем, присущих только лучшим людям Земли, однако Петр с легкой руки свел их к "высокомерности" да "глупости". Сделать так с красотой у него не получилось. Ермолов потер подбородок. Если бы не война, Багратион бы, наверное... — Князь не хочет меня слышать, — вдруг произнес Михаил. Он отложил перо, чуть прикрыл глаза, давая себе отдых. — Петр Иванович переживает за Отечество, пожалуй, сильнее всех и не может принять бегство. Я же, признаться, переживаю за него. Алексей издал вопросительный звук. Сколь редко выходил на душевный разговор закрытый и холодный Барклай, столь неожиданней он это делал. Михаил Богданович не показывал к князю ни ненависти, ни вражды: подчеркнуто вежливые ответы на гневные письма, обычная непроницаемость на крики, терпение и еще раз терпение. Казалось, что Барклай ставит его не выше, чем других, ненавидящих его, а вышло совсем наоборот. — Петр Иванович не понимает, как сильно ошибается. Он говорит и пишет всякие глупости в гневе, а, между тем, война не дает времени на наши ссоры. Князь Петр великолепный генерал... Солдаты внимают каждому его слову и любят своего Бога рати. Впрочем, не только солдаты... — О чем вы? — хмуро спросил Ермолов, чувствуя покалывание в пальцах от письма, которое он смял в руках. — Ну, знаете, — Барклай как-то бездумно улыбнулся, — Багратион... на коне... с его энергией и верой... Нельзя не восхититься. — Не знаю? — протянул Алексей. — Да, точно, — чуть смущенно пробормотал Михаил, в срочном порядке возвращаясь к работе. О да, если бы не война, Петр Иванович бы, наверное, влюбился. И, видимо, не только его горячий разум мечется, не в силах совладать с несвоевременными чувствами. Ермолов тоже уткнулся взглядом в свои бумажки соображая. Ему не удалось помирить двух командующих, и даже боги не смогли бы сделать того, но могли сами генералы. Стоит только подтолкнуть их — и распри закончатся, армия наконец станет единой, а Наполеон может начинать плакать по отречению. Только как это провернуть? — Вы ведь скоро встретитесь с Петром Ивановичем? — осторожно спросил Алексей. Барклай молча кивнул, не отрываясь от дела. Ермолов неловко кашлянул. В таких вещах он смыслил мало. — Почему бы вам не поговорить об этом? — О чем? Генерал прекрасно выразил все, что думает обо мне. — А вы? Что вы о нем думаете? — Я уважаю князя Багратиона... — И все? Михаил Богданович поднял голову, вгляделся в лицо Алексея, пытаясь понять цель этих расспросов. Глупо было скрываться от его проникающего взгляда, потому Ермолов только выпрямился, храбрясь до последнего. — Нет, не все... — настороженно протянул Барклай. — Вы думаете, стоит? Если он и понял замысел Алексея, то не подал виду, за что Ермолов был ему бесконечно благодарен. Начальник штаба энергично закивал в ответ. — Что ж, — Михаил задумчиво поднял перо, повертел его в руках. — Хорошо.

***

— Постой-ка, брат, здесь, — хмуро бросил Багратион, с силой хлопая Ермолова по плечу, — чтобы никто не смел входить. Совещание будет долгим. — Я не сказал ему, — оповестил Алексей, намекая на письмо, — скажи сам. — Ни в чем на тебя нельзя положиться, — фыркнул Петр и вошел в комнату, где его уже ждал военный министр, по совместительству самый ненавидимый им человек. Какое-то время все было спокойно. Ермолов отобрал стул у чинуши, поставил возле дверей и уселся в нудном ожидании, особо ни на что не надеясь. Шансы были весьма невелики, и скорее Алексей заснет от скуки, чем... За дверью раздался грохот: обсуждение стратегии, видимо, началось. — Да я видеть вас не могу, не то что слушать! — прокричал Багратион из-за двери. Ермолов, от неожиданности опасно покачнувшись на стуле, сел поудобнее и прислушался. Петр Иванович горячился, что-то громко доказывал, но слов было не разобрать: толстая, сделанная на совесть дубовая дверь портила все планы. Он говорил отрывисто, все, приходящее на ум, но вдруг оборвал себя на полуслове. — Что? — послышался слегка удивленный возглас Барклая в тишине. Неужели... Алексей подвинулся ближе, чуть ли не целуясь с дверью. Багратион не отвечал ничего добрых пару мгновений, а после тихо пробормотал нечто невразумительное. — Что происходит? — спросил кто-то сзади, бесцеремонно оперевшись на стул Ермолова. — Господа генералы совещаются, — раздраженно бросил Алексей. За дверью Барклай говорил о чем-то, своим ровным, спокойным голосом не давая и намека о смысле его речи. Ермолов стиснул зубы, как никогда желая быть на месте двери. — Мною? — слишком высоким, нервным голосом переспросил Багратион. Михаил Богданович, кажется, ответил, но Алексей был бесцеремонно оторван от столь занимательного прослушивания: позади него собралась чуть ли не рота адъютантов, каждый из которых озадаченно переглядывался. Ермолов встал во весь рост, угрожающе нахмурился. — Господа, у генералов совещание. Расходитесь. — У меня письмо от Раевского для командующего второй армией! — У меня от князя Волконского для генерала Барклая! — А у меня вообще от государя! — тоненько пискнул кто-то в самом конце очереди. — Вы все можете подождать! — поднял голос Алексей, перекрикивая толпу. — Потрудитесь узнать, сколько еще будет длиться "совещание", — саркастически сказал один из адъютантов. — Ладно, — Ермолов поднял руки в сдающемся жесте. Он повернулся, отогнал солдат подальше, постучался для приличия и дернул дверь. Генерал Багратион одной рукой прижимал главнокомандующего к себе, вторую разместив на его затылке, углубляя и так до неприличия глубокий поцелуй. Он заметно раскраснелся и делал все с таким нескрываемым наслаждением, будто абсолютно забыл, что должен ненавидеть этого человека. Барклай же, достойно отвечая на его напор, одной рукой сжимал плечо Петра Ивановича. Вторая покоилась на его щеке, медленно поглаживая, дабы умерить пыл. Ермолов захлопнул дверь так же быстро, как и открыл ее. — Вон! — резко рявкнул он на притихших было адъютантов. Хорошо, что его плечи были слишком широки, чтобы кто-то успел заметить...

***

— Сколько можно совещаться? — громко спросил Алексей, наклоняясь к замочной скважине. — Час прошел! Тут люди волнуются! — Столько, сколько нужно, генерал, — спокойно отозвался Михаил Богданович. Сразу за ним несдержанно простонал Багратион. Ермолов отпрянул, краснея вопреки собственному желанию. В конце концов, у каждого решения есть последствия...