***
Hozier — «Movement»
Tom Misch — «It Runs Through Me»
Kaleo — «Vor í Vaglaskógi»
Leon Bridges — «Bad Bad News»
Захария — «Море»
И был гнев. Был гнев горячий, шипящий, как масло на раскаленной сковороде. Слова летели — острые, рубленые, невпопад. Слова-камни, слова-ножи, слова-пустые консервные банки, грохочущие по мостовой ночной, ночной, такой бесконечно одинокой.
Арно говорил, говорил, говорил, а Джунсо молчал. Молчал, как глухая стена. Молчал, как вода в колодце, уходящая в черноту, в никуда. И губы его, эти губы, что Арно наизусть знал, эти губы пухлые, мягкие, розовые, как утро, — они были сжаты. Сжаты в тонкую, белую, упрямую нить. Твердыню. Крепость. Запрет.
И Арно сорвался. Не со слова — с тишины сорвался. С этого молчания, что гуще крика, что тяжелей пощечины. Вышел, хлопнув дверью так, что стекла задребезжали жалобно, слезно. А потом — улица. Улица-поток, улица-река, уносящая в никуда. Шаги гулкие, сердце колотится, как птица в клетке из ребер, и в висках стучит, стучит, стучит:
дуракдуракдурак.
И ссора выветривалась. Выветривалась, как перегар после доброго красного вина. Оставался осадок — горький, тоскливый, липкий. Осталась пустота на том месте, где должен был быть Джунсо. Где его смех, тихий, как шелест, где его взгляд из-под челки, где тепло его плеча под щекой.
И Арно вернулся. Не потому что был прав. А потому что без него — не дом. Просто стены. Просто крыша. Холодно и пусто.
Джунсо сидел на полу. У дивана. Как брошенный щенок. Колени к груди, голова на коленях. В комнате — сумерки сизые, лиловые, последние. Тени длинные, пьяные, спотыкаются о мебель.
Арно вошел. Стоял на пороге. Дышал улицей, холодом, раскаянием.
— Джунсо…
Тот поднял голову. Лицо в тени. Но губы… Губы светились. Бледные, мягкие, чуть приоткрытые. И Арно снова, снова и снова почувствовал этот удар под дых. Этот кинк. Этот безумный, нелепый, всепоглощающий голод. Не на слова. На губы. На эту плоть, на эту немую речь, на эту тихую загадку.
Он упал на колени перед ним. Не в мольбе. В падении. В сдаче. Руки сами потянулись, обняли за плечи, притянули к себе. И лбом прижался к его коленям. Дышал. Дышал на него. Вдыхал его запах — мыло, хлопок, тихая грусть.
— Я дурак. Горячий, пустой, крикливый дурак. Прости. Прости меня. Но… молчи. Молчи еще. Только не отворачивайся.
Джунсо вздохнул. Вздох долгий, прерывистый, из самой глубины. И руки его, холодные, поднялись, опустились на голову Арно. Пальцы впутались в волосы. Сначала слабо. Потом крепче. Сжимая. Не отпуская.
И поднял его лицо. Заставил смотреть. Глаза Джунсо были огромные, влажные, темные, как та ночь, что за окном. И в них не было прощения. Был вызов. Была какая-то дикая, нетерпеливая решимость.
Он потянул Арно за волосы. Потянул вверх. Навстречу.
Их губы встретились не в поцелуе. Во взрыве. В слиянии. Это было падение с высокой башни. Это было утоление жажды у горного потока. Арно стонал, впиваясь в эти губы, в эту мягкость, в эту податливую, живую плоть. Он кусал их, ласкал языком, пил с них немое «прощай» ссоре, пил «давай», пил «я тоже».
Одежда мешала. Была врагом. Ткань грубая, чужая. Они срывали ее друг с друга, не размыкаясь, с рычанием, со смешком, с прерывистым дыханием. Пуговицы летели, швы трещали. И вот — кожа на коже. Жар на жаре.
Арно оторвался, задыхаясь. Смотрел на Джунсо снизу вверх. Тот лежал на спине, губы его были раскрасневшиеся, влажные, полуоткрытые. Сияли, как рана. Как спелый плод. Гладь живота, изгиб бедра, все линии вели к тайне, желанной и пугающей.
И мысль пришла не мыслью. Зовом. Зовом плоти и духа, смешавшихся в единый клубок.
Арно двинулся. Не сверху. Он двинулся вниз. Лег рядом, головой к его бедрам. И потянул Джунсо за бедра к себе, к своему лицу. И сам приподнялся, навис над ним. Предложил. Потребовал.
Поза шестидесяти девяти. Спираль. Знак бесконечности. Где начало, где конец — не разобрать. Где дающий, где берущий — не понять. Два рта. Два голода. Два молчаливых крика.
Арно увидел мир с новой, безумной точки. И в этом мире не было ссор. Не было глупых слов. Был только запах кожи, напряженные мускулы под языком, тихий, сдавленный стон Джунсо где-то там, над ним, и ответная дрожь в его собственном теле. Он был и слугой, и господином. Исследовал, покорял, отдавался. Его губы, его язык творили здесь, в этом святилище, тихую поэму. А там, над ним, губы Джунсо, те самые, пухлые, прекрасные, делали с ним то же самое. И это было справедливо. Это было свято. Это был обмен душами, вывернутыми наизнанку через плоть.
И вот, когда дыхание стало совсем бешеным, а тело — струной, натянутой до предела, Арно снова двинулся. Плавно, не нарушая ритма, ритуала. Он развернул Джунсо, уложил на спину, вошел в него одним долгим, безостановочным движением. И тот вскрикнул — не от боли. От полноты. От того, что пустота была заполнена. Намертво. Навечно.
И начался танец. Танец после битвы. Нежный и яростный. Арно опирался на руки, смотря вниз, в лицо Джунсо. А тот смотрел на него снизу вверх. Губы его были снова приоткрыты. Дышали. Звали. И Арно сходил с ума. Он наклонялся, ловил эти губы в перерывах между толчками, целовал, кусал, шептал в них бессвязные слова: поэзию, молитву, мат.
Ритм ускорялся. Комната плыла. Время сбилось с такта. И они летели. Летели вместе, сплетенные, как корни деревьев, как нити в клубке. И падали. Падали в бездну, в свет, в немое, всесокрушающее «да».
Тишина была иной. Густой, медовой, наполненной биением двух сердец, медленно возвращающихся к мирному ритму. Они лежали на полу, на груде одежды, плечом к плечу, нога к ноге. Пот остывал на коже.
Арно повернул голову. Джунсо смотрел в потолок, но уголок его губ — этого роскошного, божественного, смешного, прекрасного рта — был приподнят. Улыбался.
— О чем? — прошептал Арно, голос его был хриплым, разбитым, счастливым.
— О том, что ты все еще дурак, — сказал Джунсо, не глядя. И тут же повернулся, прильнул к его плечу, спрятал лицо. — Но мой.
И эти два слова прозвучали громче всей предыдущей поэмы. Громче ссоры. Громче страсти.
Арно обнял его. Крепко. Так крепко, как будто хотел вдавить в себя, сделать ребром в своем собственном скелете.
— Твои губы, — пробормотал он в его волосы. — Они у меня в голове. Все время. Как наваждение. Как песня, которая не кончается.
— Знаю, — тихо сказал Джунсо. — Я же вижу, как ты на них смотришь. Как с ума сходишь.
И он приподнялся. Наклонился. И снова приложил эти губы — уже нежные, усталые, знающие — к губам Арно. Это был не поцелуй страсти. Это была печать. Подпись. Поставленная внизу страшного, прекрасного, пьяного стихотворения, которое они только что написали вместе. Телами. Без слов.
А за окном темнота начинала синеть. Наступало утро. Новое утро. И в нем не было места для старых ссор. В нем было место только для этой теплой, спутанной постели из одежды, для двух тел, нашедших свой язык, и для тихой, непобедимой музыки их дыхания.
***
