Глава 33
25 апреля 2026 г., 22:15
Перед выступлением на Big Love Show все суетились, громко разговаривали и торопили друг друга. В гримёрке в центре суеты сидела Оля, которой стилистка, зажав в зубах расческу и шпильки, виртуозно собирала её волосы в сложную конструкцию, которая должна была выдержать энергичные танцы.
Рядом, облокотившись о спинку кресла, стояла Лена, её образ был почти готов. Она наблюдала за отражением Оли в зеркале, и в её глазах светилась смесь нежности и озорства.
— Чирик-чирик, — вдруг пропищала Лена, склонив голову набок и сложив руки, как лапки. — Хозяюшка, дай что-нибудь вкусненькое!
Оля, не поворачивая головы, чтобы не сбить стилистку, улыбнулась в камеру оператора, который снимал backstage.
— У меня на плече вон попугайчик. Катя хорошая? Катя хорошая. — обратилась она к Лене.
— Катя хорошая, Оля хорошая, — подхватила Лена.
— Чьи конфетки? Можно взять? — спросила Оля, взяв упаковку леденцов, и протянула один через плечо Лене в рот.
— Молодец, Катя, хорошая птичка, — ласково проговорила Оля, гладя Лену по руке, которая уже обнимала её за плечо. Лена, «садясь» на это плечо, прижалась щекой к её виску.
— Да почему я Катя то, еб... тебя, а? — через смех с негодованием, спросила Лена.
— На, клювиком возьми, клювиком, — протянула Оля ей очередную конфету. — Принеси бананку, Катька у меня бананки любит. — обратилась Оля к Ксеше.
— Банан спит, — возразила Лена.
За вторым зеркалом царил хаос другого рода. Настя, как вихрь, металась между столиком с кистями и стойкой с костюмами. Два стилиста пытались её поймать: один поправлял её волосы, другой с кисточкой в руках преследовал её, пытаясь добавить хайлайтера на скулы.
— Насть, ну постой же три секунды, я тебя не укушу! — умолял визажист.
— Не могу! Я забыла, куда положила свой телефон! — голос Насти звучал на высокой панической ноте.
Лена, наблюдая эту карусель, снова принялась за своё. Она взяла ещё одну конфету из рук Оли, а потом вдруг резко выпрямилась. Её игривое выражение лица сменилось на обиженное.
— Потерпи немного, — прошептала Оля, поднося ей последнюю конфету. — Когда выйдем на сцену, там будем только мы и наши голоса, а всё остальное просто фон.
Их момент прервал голос Насти, которая наконец-то замерла, позволив стилистам закончить дело.
— Девочки, вы вообще в курсе, что через двадцать минут наш выход? Вы тут в неге растворяетесь, а у меня телефон потерялся! — в её голосе была паника, но и привычная доля снисходительности.
Лена оторвалась от Оли, её лицо снова озарила знакомая, лучезарная, сценическая улыбка.
— Насть, успокойся, твой телефон был на подоконнике, я видела. Давай, садись, пусть стилисты тебя доделают, — она переключилась, став опять лидером, той Леной Темниковой, которую ждали тысячи зрителей.
Но прежде чем отойти, она на секунду задержалась. Её рука скользнула по спине Оли, от плеча до талии. Оля, поймав этот жест, закрыла глаза на миг, на её губах застыла крошечная, частная улыбка, предназначенная только для одной девушки в этой комнате. Суета вокруг не утихала, но между ними на несколько секунд установилась совершенная, звонкая тишина.
Настя, наконец обнаружив телефон по наводке Лены, выдохнула с таким облегчением, будто только что сдала самый сложный экзамен в жизни. Её нервы, однако, требовали подкрепления.
— Всё, я не могу, у меня желудок сводит от волнения, — заявила она, роясь в общей корзине с фруктами для артистов. — Надо что-то забросить, а то на сцене голодный обморок схвачу.
Она извлекла идеально жёлтый банан и быстро очистила его. Сделав три решительных укуса, она отправила его в небытие. Выбросила кожуру в мусорку и, вытерла руки салфеткой, уже поворачиваясь к зеркалу проверить макияж.
Но было поздно. Лена, чей взгляд, казалось, фиксировал всё происходящее в гримёрке, замерла. Её глаза расширились в немой, преувеличенной драме. Медленно, как в замедленной съёмке, она поднесла руку к сердцу.
— Нет… — прошептала она так проникновенно, что даже стилистка отвлеклась от Олиной укладки. — Неужели… он погиб?
Оля, уже полностью готовая, наблюдала, чуть прикрыв глаза, зная, что сейчас начнётся. Она еле сдерживала смех.
— Кто погиб? — спросила Настя, настороженно оглядываясь.
— Банан! — воскликнула Лена, подбегая к мусорному ведру и заглядывая туда с видом скорбящего родственника. — Банан… наш жёлтый, весёлый друг… Он только что был с нами! Он мечтал увидеть наше выступление! А теперь… о, это просто невыносимо!
Она вытащила из кармана телефон и включила камеру, наведя объектив на ошарашенную Настю.
— Вот она! Блондинистая убийца! — трагическим голосом объявила Лена. — Она безжалостно расправилась с невинным тропическим созданием! Съела его на глазах у всей честной компании! Скажи, Настя, что ты чувствуешь? Тебя гложет совесть?
Настя, сначала опешив, усмехнулась, не в силах сдержать улыбку.
— Лен, да перестань, с ума сойти! Он же для того и лежал, чтобы его съели!
— Молчи, душегубка! — Лена приставила к глазам невидимый монокль, изображая следователя. — Ты думала, это останется безнаказанным? Ты слышишь этот далёкий, нарастающий гул?
Она приложила ладонь к уху, прислушиваясь. Все невольно замерли.
— Это… это идёт Банановая Семья, они уже в пути. Они будут мстить за своего павшего сына. Они будут подкладывать тебе кожуру на пути, чтобы ты поскользнулась на самом ответственном выступлении! Они сделают так, что в твоём смузи всегда будут попадаться перезрелые, коричневые кусочки! Месть будет банановой, но оттого не менее страшной!
В гримёрке уже смеялись стилисты, но Лена не унималась. Её взгляд упал на оставшиеся в корзине фрукты: гроздь винограда и румяное яблоко, лицо её озарила идея.
— Мои бедные, сироты! — с сочувствием сказала она, бережно взяв яблоко и виноград. — Вы видели, что здесь произошло? Вам страшно? Не бойтесь, я вас спасу.
Она подошла к длинному столику у стены, который служил импровизированным ресепшеном для гримёрки, где лежали пропуска, расписания и прочая канцелярия. Аккуратно положив яблоко на поверхность, она легонько толкнула его.
— Поехали, дружок, беги! Спасайся от фруктового апокалипсиса! — Яблоко покатилось по гладкой столешнице.
— Долго еще? — озвучивала она виноград.
— Да нет, несколько метров, — отвечала Лена за яблоко.
— Я устал... — вновь ответила Лена голосом винограда.
— Ложись на меня, — предложила Лена-яблоко.
Она устроила целую сагу о путешествии яблока-изгнанника и верного винограда-спутника через опасности столешницы.
Оператор съёмочной группы, снимавший backstage, еле удерживал камеру, потому что его плечи предательски тряслись от смеха. Он пытался закусить губу, но из его горла вырывались хриплые звуки, похожие на всхлипы.
— Какие-то люди вокруг сумасшедшие, — усмехнулась она ему в камеру.
Лена обвела взглядом комнату. Она увидела стилистов, давящихся смехом, Настю, которая утирала слезу от хохота, и оператора, который, красный как рак, пытался сделать вид, что поправляет объектив.
— Ладно, ладно, — сказала Лена, величественно поднимая подбородок, хотя её глаза тоже искрились весельем. — Сеанс психотерапии для фруктов окончен. Насть, я лично присмотрю за твоими танцами на сцене, на случай банановой мести.
Дверь гримёрки приоткрылась, и послышался голос координатора: «SEREBRO, через пять минут на выход, готовность!»
Смех мгновенно сменился сосредоточенностью, но в воздухе ещё висела лёгкость от сброшенного напряжения. Настя, поправляя прядь волос, прошептала Лене, проходя мимо:
— Спасибо. Я уже не нервничаю, хотя теперь боюсь бананов.
— Держись рядом. Защищу от любых тропических угроз. — Лена щёлкнула её по плечу.
Пять минут до выхода растянулись в вечность. Суета в гримёрке достигла пика: стилисты доделывали Настю, поправляли мельчайшие детали на всех. Лена, уже полностью готовая, чувствовала, как адреналин и нетерпение бурлят в ней, не находя выхода. Она не могла стоять на месте.
Она ходила кругами, попадаясь под ноги то тем, то другим, её энергия была такой плотной, что, казалось, искрила воздух. Взгляд её постоянно возвращался к Оле, которая сидела, пока финальный штрих — лак для волос, закреплял каждую прядь.
— Темникова, угомонись, — строго, но мягко сказала ей Вакулина, печатая сообщение в телефоне.
— Не могу больше ждать, — простонала Лена театрально и, не выдержав, подошла к Оле.
Не говоря ни слова, она развернулась и аккуратно, уложилась спиной на её колени, запрокинув голову так, чтобы видеть её лицо.
— Лен, что ты делаешь? Я же сейчас… — начала было Оля, но стилистка с баллончиком сделала ей знак не двигаться.
— Лечу себя от нетерпения, — ответила Лена, глядя в её перевёрнутые глаза. — Единственное лекарство тут — это ты.
Оля не смогла сдержать улыбку. Она опустила одну руку и начала покачивать колено, будто качая на руках младенца. Другой рукой она нежно, почти невесомо, провела пальцами по виску Лены, убирая пряди волос ей за ухо.
— Тише-тише, маленькая, — зашептала она так, чтобы слышала только Лена. Голос её был полным нежности и той самой страсти, которую приходилось держать за семью замками. — Скоро выйдем, и ты всех порвёшь, моя шумная, неугомонная девочка.
Её пальцы задержались на щеке Лены. Взгляд прилип, стал глубоким, тёплым и таким тоскливым, что у Лены перехватило дыхание. Оля едва заметно наклонилась ближе, будто проверяя, не осыпалась ли тушь. Расстояние между их лицами сократилось до сантиметров. В её глазах читалась ясная, физически ощутимая борьба — дикое желание поцеловать её, и невозможность сделать это здесь, сейчас, при всех. Она лишь с силой, будто одёргивая себя, выдохнула: «Всё будет огонь».
Лена, читая эту борьбу в её глазах, прикрыла свои, наслаждаясь прикосновением и этим запретным, пьянящим напряжением. Это был их ритуал — последняя подзарядка перед выходом в другой мир, где они были не Лена и Оля, а SEREBRO.
Они наконец, двинулись к сцене, слыша как Привалов и Глю объявляют их выход. Грохот, взрыв света, рёв толпы, вбирающий в себя. Олимпийский вздрогнул. Их на руках вынесли парни-танцоры, и в первом же куплете «Давай держаться за руки» случилось то, ради чего они репетировали хореографию несколько дней. Было очень дерзко и сексуально, номер завораживал своей энергетикой.
После небольшой паузы, давая девчонкам переодеться, Макс и Наташа с дурашливо объявили: «А теперь будет еще жарче! И вновь группа SEREBRO — Мама Люба!». И Олимпийский действительно взорвался, мотив, знакомый до дрожи, ударил по залу. На сцену, как поток, выплеснулась толпа приглашённых женщин — фанаток, танцоров, просто смелых зрительниц. Сцена превратилась в бушующий, радостный хаос.
И вот тут Настя, Лена и Оля оторвались по-настоящему. Весь контроль, вся сдержанность улетучились. Они не пели — они выкрикивали хриплыми от эмоций голосами, танцевали не хореографию, а чистейшую энергию. Они метались по сцене, обнимали незнакомых женщин, пели с ними в один микрофон, прыгали так, будто хотели достать до самого купола.
В самый веселый момент припева Лена нашла Олю в центре этого безумства. Они схватились за руки. В их глазах горел один и тот же огонь — счастья, освобождения, всепоглощающей страсти, которой больше не было нужды скрывать в этом всеобщем безумии. Казалось, они взорвали не только Олимпийский, но и ту невидимую стену, что держали между собой весь вечер.
Афтерпати в одном из стильных лофтов недалеко от «Олимпийского» был таким же ярким и шумным, как само шоу, только свет здесь был приглушённым, а музыка — ненавязчивым фоном. Вокруг витал дым от кальяна и пахло дорогими духами на каждом шагу.
Лена и Оля, сменившие сценические наряды на удобные, но шикарные вещи, плавали в этом потоке. Они обнялись с Полиной Гагариной, обсуждая мощь её вокала в тот вечер.
— Вы, девочки, сегодня сожгли всё, — улыбалась Полина, её спокойный голос был полон искреннего уважения. — Энергия у вас сумасшедшая.
— Это всё из-за тебя, — парировала Лена, — после твоего выступления мы просто не могли выйти и не выложиться на полную, так же как и ты.
Дима Билан, весёлый и чуть ироничный, поднял бокал:
— За то, чтобы качели всегда заканчивались на взлёте. Как сегодня.
Оля чокнулась с ним, зная, что он в курсе многих их «качелей» не понаслышке, и благодарно кивнула.
Савичева, Ионова и Привалов вовлекли их в весёлые воспоминания о дурацких моментах на шоу и совместных концертах, смех был громким и непринуждённым.
Были и не очень приятные столкновения, как например встреча с Аней Плетнёвой. В прошлый раз, когда они с ней пересеклись, Оля тогда была без Лены, и едва сдержалась, что бы не переступить черту, но тогда её сдержала Кэти. Аня, с её фирменной мудрой, чуть отстранённой улыбкой, обняла каждую, а потом, отведя Лену чуть в сторону, сказала тихо, но так, что Оля прекрасно слышала:
— Ну что, Лен? Опять весь вечер не отходили друг от друга ни на шаг. Прямо как в том клипе, помнишь? Только сейчас… ещё очевиднее.
— Аня, перестань, мы просто… — Лена засмеялась, но в смехе был лёгкий вызов.
— …просто не можете друг без друга, — закончила за неё Плетнёва, поднимая бокал в сторону Оли. — Берегите это, вы очень гармонично смотритесь. Это дороже любых хитов.
Это была не колкость, а скорее признание, дань их сложной, но нерушимой связи. Оля, встретившись с ней взглядом, просто кивнула — красноречивее любых слов.
За отдельным столом у окна сидело их начальство: Ирма, Вакулина, Ксе, Макарова, и Денис. Они обсуждали детали сегодняшнего шоу, реакцию прессы, предстоящие перелёты и выступления. Это был островок деловой тишины в море веселья.
Сами же девчонки давали короткие, эмоциональные интервью, эдакий backstage для каналов. Лена, всё ещё на взводе, говорила ярко и провокационно:
— Мы сегодня не пели, мы проживали! Если кто-то не почувствовал это кожей — он был не на том концерте!
Оля, стоя чуть сзади, положила руку ей на поясницу, проводя пальцами по спине, успокаивая и одновременно поддерживая этот огонь. В кадре это выглядело как дружеская поддержка. Только они знали, что каждое такое прикосновение — это тихое присутствие рядом.
Но уже через час Лена начала сдавать, адреналин отступал, обнажая приятную, но тяжелую усталость. Она присела на мягкий диван, вытянув ноги, и тихо застонала:
— Ой, всё… Ноги гудят, как будто по ним проехался весь танцевальный состав.
Оля моментально оказалась рядом, она села, взяла ногу Лены себе на колени и начала аккуратно, но уверенно разминать икру.
— Я же говорила, что не нужно было надевать каблуки, — в её голосе не было упрёка, только забота.
— Зато как красиво, — буркнула Лена, закрывая глаза от наслаждения прикосновениями.
— Красиво, — согласилась Оля, — Но на сегодня, пожалуй, хватит. Поедем домой?
— Ну Олечкааа, все ещё тут… Мы только… — Лена открыла глаза, в них мелькнул протест.
— Мы сделали всё, что должны были, — мягко, но не оставляя пространства для споров, сказала Оля. Она наклонилась ближе, так что их лбы почти соприкоснулись. Её шёпот был тёплым и влажным. — Ты отыграла на износ, была богиней, теперь позволь мне о тебе позаботиться, поехали домой, в тишину, только мы.
В этом «только мы» был целый мир. Аргумент, против которого Лена не могла устоять никогда. Они быстро попрощались с командой. Настя тоже решила покинуть мероприятие, потому что усталость накрывала с головой.
— Завтра на разбор полётов. — напомнила напоследок Вакулина. — Машина у запасного выхода. Напомните Мише, что он еще должен вернуться за нами.
Они кивнули и направились в сторону гардеробной, шепчась друг между другом о том, как их спокойно отпустили в этот раз.
И тут, словно из ниоткуда, появилась Вика Дайнеко. В платье с агрессивным декольте и с вызывающей улыбкой на губах. Она шла прямо на них, держа в руке бокал с шампанским.
— О, смотрите-ка, неразлучное трио, — её голос прозвучал сладко и ядовито. — Можно подумать, вас склеили суперклеем после того… инцидента в отеле. До сих пор пахнет перегаром и скандалом, или это моё воображение?
Настя напряглась, Лена выпрямила спину, а Оля сделала почти незаметный шаг вперёд, ставя себя между Викой и Леной.
— Вика, сегодня хороший вечер, не начинай, — спокойно, но с холодом в голосе сказала Настя.
— Я? Я не начинаю, я просто констатирую факты, — Дайнеко сделала глоток, её глаза бегали от одной к другой. — Просто интересно, как ваш лейбл ещё мирится с таким… нестандартным имиджем. Две солистки, которые ведут себя как пара влюблённых тинейджеров, а третья… — она бросила взгляд на Настю, — …как будто приставная нянька. Неудобно как-то для шоу-бизнеса. Или у вас теперь такой пиар? «SEREBRO: любовь на троих»?
Лена, чувствуя, как по спине пробегает знакомая горячая волна гнева, сдержалась. Она только что оправилась, силы были не на пике. Она просто резко бросила ей:
— Твои домыслы никого не интересуют, Дайнеко. Иди своей дорогой.
— Ой, Леночка, да ты вся дрожишь, — Вика фальшиво надулась. — Ослабла? Или это Оленька так ревностно оберегает, что даже дышать самостоятельно не даёт? А то вдруг опять сорвёшься, как тогда, и полезешь в драку. Хотя… — она наклонилась чуть ближе, снизив голос до ядовитого шёпота, который, однако, слышали все трое, — …может, тебе просто нравится, когда за тебя всё решают и когда за тебя дерутся? Удобная позиция.
Это было уже слишком. Лена разозлилась ещё больше, смерив её своим убийственным взглядом. Но прежде чем она смогла что-то сказать или сделать, вперёд резко шагнула Оля.
Всё её спокойствие, вся выдержка, которую она демонстрировала публично, испарились. Её глаза, обычно такие ясные, потемнели от бешенства.
— Ты что себе позволяешь, марамойка? — голос Оли был низким, хриплым от сдерживаемой ярости. Она стояла так близко к Вике, что та невольно отступила на шаг. — Ты, с твоими дешёвыми скандалами и угасающей карьерой, смеешь говорить о чьём-то имидже? Смеешь вякать про наши отношения? Ты хоть раз в жизни чувствовала что-то настолько настоящее, чтобы понять, о чём ты пиздишь? Или только и можешь, что гадить в чужих гримёрках, а потом строить из себя оскорблённую невинность?
Вика, опешив на секунду, фыркнула, пытаясь вернуть себе наглость:
— Ой, какая страстная защита, прямо воительница. Только воительница небось имеет не одну принцессу, а ещё и короля?
Этот намёк на Фадеева, грязный и прямой, стал последней каплей. Рука Оли сжалась в кулак, и в её теле читалась такая готовность к удару, такая концентрация ярости, что Вика инстинктивно отпрянула, расплескав шампанское.
— Оля, нет! — хором крикнули и Лена, и Настя.
Настя бросилась к Оле сбоку, обхватывая её за руку, которую та уже занесла. Лена же, превозмогая слабость, буквально накрыла Олю собой, обхватив её за плечи сзади, прижавшись к её спине.
— Оль, тише, всё, тише, — её шёпот был отчаянным и любящим одновременно. Она чувствовала, как дрожит всё тело Оли. — Она не стоит этого. Она ничего не стоит, не опускайся до её уровня. Ради меня. Пожалуйста.
Оля дышала тяжело, как загнанный зверь. Её взгляд, полный ненависти, был прикован к побледневшей, наконец испугавшейся Вике, но прикосновение Лены, её голос, её «ради меня» действовали сильнее любого оружия.
— Убирайся, — прошипела Оля глядя в глаза этой испуганной овечке, и каждое слово было жестким. — Пока цела. И если ты когда-нибудь в жизни подойдёшь к ней, ко мне, к нам ближе чем на десять метров, я не буду больше сдерживаться. Твоему имиджу будет нанесён такой ущерб, что никакие интервью этого не исправят. Пошла нахуй отсюда.
Дайнеко, пытаясь сохранить остатки достоинства, что-то невнятно буркнула и быстро засеменила прочь, растворяясь в толпе.
Как только она скрылась, напряжение спало, Оля обмякла, её плечи опустились. Она резко развернулась и обняла Лену, прижавшись лбом к её плечу, пряча лицо.
— Прости, — выдохнула она, её голос был сломанным. — Прости, я не сдержалась. Но когда она про тебя… про то, что ты слабая… я не выдержала.
— Я знаю, — тихо ответила Лена, целуя её в волосы и гладя по спине. — Я знаю, но ты моя сильная, умная, сдержанная Оля, не давай этой стерве сделать тебя тем, кем ты не являешься.
Настя, всё ещё державшая Олю за локоть, вздохнула с облегчением:
— Чёрт, девочки, мне каждый раз кажется, что у меня сердце остановится. Давайте валить отсюда, прямо сейчас, пока никто не заметил этого пиздеца.
Оля оторвалась от Лены, её глаза были влажными не от слёз, а от не выплеснутой ярости и адреналина. Она взяла Лену за руку, сцепление их пальцев было болезненно-крепким.
— Да. Валим отсюда. Я не могу больше находиться тут с этой… — она не договорила, просто потянула Лену за собой к выходу.
В лифте, они перевели дух. Лена сразу же, с тихим стоном облегчения, обвилась вокруг Оли, спрятав лицо у неё в шее.
— Спасибо, что настояла, уйти. — прошептала она, её голос был глухим от усталости и нежности.
— Я всегда чувствую, когда тебе нужно перезагрузиться, — так же тихо ответила Оля, обнимая её за талию и целуя в висок, долгим, нежным поцелуем, которого так не хватало весь вечер. — Теперь вперед в тишину и уединение.
В машине, Настя задремала почти тут же, сказалась усталость и выпитый алкоголь. В полумраке заднего сиденья, Лена прилегла, положив голову Оле на колени. Оля же не переставала гладить её волосы, шею, плечи. Иногда её пальцы задерживались на щеке, на губах Лены.
— А Плетнёва, конечно, дама наблюдательная, — вдруг тихо сказала Лена, ловя её руку и прижимая ладонь к своей щеке.
— Она не первая и не последняя, к тому же она из своих, не забывай... — Оля улыбнулась в темноте. — Но она права, это дороже любых хитов. И в этот раз мне не уже не хотелось оттаскать её за волосы за её ехидность.
Дальше они ехали молча, но это молчание было громче любых слов, оно было наполнено тактильностью: пальцы, переплетённые с пальцами, щека, прижатая к колену, ритмичное, успокаивающее движение руки по плечу.
Зайдя домой, Оля повела Лену прямо на кухню, усадила на высокий барный стул и без лишних слов сделала чай — ромашковый с мёдом, успокаивающий. Они пили его молча, из своих дурацких мадридских чашек, разглядывая ту самую надпись, сидя рядом и переваривая события всего дня.
— Ты такая дурочка, — наконец тихо сказала Лена улыбнувшись, и уткнувшись носом в чашку. — Совсем крыша поехала, у тебя, да? Вестись на такую…
— На такую никчёмную провокаторшу? — Оля закончила за неё. Её голос был спокоен, но в глубине глаз ещё тлели угольки вечерней ярости. — Да, поехала, но только когда она про тебя что-то пиздит, после всего, через что ты прошла. Это было уже не про нас, а про тебя лично, этого я не стерплю, никогда.
Лена положила голову ей на плечо.
— Знаю, поэтому и остановила. Потому что ты — лучшее, что у меня есть, и я не хочу, чтобы из-за такого отребья в тебе просыпалось что-то тёмное. Ты моя светлая, понимаешь?
— Со светлой тоже иногда трудно, когда охота кого-то стереть в порошок. — Оля повернула голову и поцеловала её в макушку.
Они допили чай, обсудив мельком яркие моменты выступления, и иронично прокомментировав «заботу» Плетнёвой. Но тень от стычки с Дайнеко висела в воздухе, и они обходили её стороной, давая нервам понемногу успокаиваться.
Приняв душ перед сном, и покормив Кис-Киса на ночь, уже собираясь в спальню, Лена потянулась и жалобно простонала:
— Ой, ноги… Кажется, они мне больше не принадлежат. Лестница на второй этаж выглядит как восхождение на Эверест.
Оля, уже стоя на первой ступеньке, обернулась, в её глазах блеснула знакомая Лене озорная искра — та самая, что бывала перед самыми безумными и нежными её выходками.
— Значит, восхождение будет с поддержкой, — заявила она твёрдо и повернулась к Лене спиной. — Запрыгивай.
— Чего? — Лена усмехнулась.
— Ты слышала. Обнимай меня за шею, цепляйся ногами, я тебя донесу. — загорелась Оля.
Лена расхохоталась, смотря на нее удивлёнными глазами:
— Оленька, милая, ты весишь меньше меня! Мы вместе рухнем, сломаем себе всё что можно и умрём в позе двух глупых ленивцев на этой лестнице! Представляешь заголовки? «Трагедия в звездной квартире: солистки SEREBRO разбились насмерть при попытке романтического переноса, оказывается они жили вместе». Или ещё хуже: «Любовь не спасла: Темникова и Серябкина сорвались с лестницы. Эксперты предполагают алкоголь».
Оля не сдавалась, она сделала шаг вниз, взяла Ленины руки и обвила ими свою шею. Они стояли лицом к лицу.
— Заголовки будут другие: «Невероятная сила любви: Ольга Серябкина на руках внесла в спальню уставшую возлюбленную». Запрыгивай тогда спереди, и обнимай меня крепко, это приказ.
Смеясь и протестуя, Лена, наконец, сдалась. Она вскарабкалась на Олю, обвив её ногами вокруг талии. Оля тяжело вздохнула, но уверенно зацепилась руками под её бёдрами.
— Серябкина, какая же ты упрямая, — пробормотала Лена, прижимаясь к ней, закрывая глаза, — Только, умоляю, не убей нас, я ещё хочу с тобой стареть и ворчать на плохую погоду, — добавила она, уткнувшись ей в шею.
— Молчи и держись, — сквозь напряжение сказала Оля, делая первый осторожный шаг.
Подъём был медленным, эпичным и полным дурацкого напряжения. Лена то зажмуривалась, то начинала истерически хихикать:
— Я чувствую, как ты дрожишь! Мы падаем!
— Я не дрожу, это ты дрожишь от смеха! Перестань шевелиться, а то правда полетим вниз!
— Ой, это будет эпичный полёт! — продолжала прикалываться Лена.
Оля, стиснув зубы, но с непоколебимой решимостью, шаг за шагом преодолевала ступени. Её дыхание стало тяжелее, мышцы горели, но она не останавливалась. Для неё это был не просто жест, это был акт заботы, почти ритуал: «Я несу тебя. Я вынесла тебя из того ада, вынесла тебя морально, я донесу тебя до нашей кровати». И вот, наконец, порог спальни, последнее усилие — и они переступили его. Оля, не разжимая рук, сделала последние шаги до кровати и не стала аккуратно опускать Лену, а просто позволила себе упасть вперед, мягко обрушившись на неё сверху.
— Уфф! — выдохнула Лена, принимая на себя её вес.
Они начали смеяться, запыхавшиеся и счастливые.
— Видишь? — прошептала Оля, приподнимаясь на локтях над Леной. Её лицо было раскрасневшимся от усилия, волосы растрёпаны, а глаза сияли триумфом и нежностью. — Донесла тебя, мы живы, заголовки будут скучными.
Лена, всё ещё смеясь, обняла её за шею и притянула к себе, стирая расстояние между их губами, целуя её сладко и бесконечно тепло.
— Моя сумасшедшая, сильная девочка, — сказала Лена, когда их губы на миг разомкнулись.
— Что бы я без тебя делала? Скучала бы до смерти и сама ходила по лестницам.
— Скучала бы, — согласилась Оля, целуя её в нос, в щёки, в веки. — А теперь — наша тишина. Никаких Дайнеко, никаких лестниц, никаких заголовков, только ты, я и тот факт, что я тебя все же донесла.
Она скатилась с Лены на бок, но не отпустила её, а притянула к себе, обвив так, чтобы Ленина голова лежала у неё на груди. Их смех постепенно стих, сменившись глубоким, спокойным дыханием. Усталость всего дня — и триумфальная, и нервная — накрыла их тяжёлым, тёплым одеялом. В безопасности их крепости, где не нужно было ничего изображать и ни от кого защищаться, кроме как от глупых мыслей и усталости во всем теле, они чувствовали себя счастливыми по-настоящему.
Скоро будут новые интервью, репетиции, возможно, новые вызовы, но сейчас было только это: переплетённые тела, синхронное биение сердец и абсолютная уверенность в том, что какая бы лестница ни встретилась на пути, они преодолеют её вместе, пусть даже таким дурацким, смешным и совершенно идеальным способом.
Они лежали в темноте, уже почти на грани сна, когда Лена почувствовала, как тревожная радость от её секрета не даёт ей уснуть. Оля, чувствуя лёгкое напряжение в её теле, прошептала:
— О чём думаешь? Ещё переживаешь из-за сегодняшнего?
— Нет, — тихо ответила Лена, переворачиваясь на бок, чтобы видеть её силуэт в лунном свете из окна. — Думаю о том, что Ксеша говорила… про три свободных дня.
— Ммм, — обречённо протянула Оля, утыкаясь носом ей в ключицу. — Ну да, три дня, которые мы, скорее всего, проспим, закажем тонну суши и пересмотрим какой-нибудь сериал. Идеально.
В её голосе не было разочарования, лишь усталая покорность рутине. Это и был тот самый момент для Лены.
— А что, если… не идеально? — осторожно начала Лена, проводя пальцами по её руке. — Что, если сделать что-то… совсем не рутинное?
Оля приоткрыла глаза, в темноте они блестели с интересом.
— Например? Поехать в Сергиев Посад? Или прыгнуть с тарзанки? Хотя, учитывая мою сегодняшнюю физическую форму после переноса тебя по лестнице…
Лена засмеялась, но внутри всё сжалось от волнения.
— Нет, куда-то… подальше, и без тарзанки. — Она сделала паузу, набираясь смелости. — Что, если… завтра к вечеру мы будем кушать вкусняхи не на нашей кухне, а в Париже? На Монмартре, например, или у какой-нибудь книжной лавки на Сене, или просто в охрененном номере в отеле?
В темноте воцарилась тишина, такая пронзительная, что Лена услышала, как бьётся её собственное сердце, она увидела, как широко открылись глаза Оли.
— Ты… что? — голос Оли был всего лишь выдохом, полным недоверия.
— Я купила билеты, и уже всё организовала, — быстро выпалила Лена, боясь, что если не сказать сейчас, то не скажет никогда. — На три дня, просто так. Без съёмок, без интервью, без… кого бы то ни было, только мы. Побродить по Лувру, хотя ты скажешь, что это скучно, залезть на Эйфелеву башню, хотя ты будешь бояться высоты, опустошить пару бутиков на Вандомской площади, уверена, это ты уже одобришь. Просто… побыть в городе, где нам не нужно ни от кого прятаться, где мы просто будем самими собой.
Оля не сказала ни слова. Она резко села на кровати, и Лена испугалась, что переборщила, что это слишком спонтанно, слишком эмоционально для Оли, которая сегодня и так была на взводе.
— Малышка, прости, если я… — начала она, но не закончила.
Потому что Оля обернулась к ней. Лунный свет падал на её лицо, и по нему текли слёзы, не истеричные, а тихие, от счастья и потрясения.
— Ты… купила билеты? В Париж? — она говорила отрывисто, как будто не могла вдохнуть достаточно воздуха. — Сама? Тайком?
— Да. Я хотела… сделать что-то простое и огромное одновременно, подарить нам просто наше время. — Лена кивнула, тоже садясь и с тревогой вытирая ей слёзы большим пальцем.
Следующий момент был стремительным. Оля издала что-то среднее между смешком и рыданием и набросилась на Лену, сбив её снова на спину в объятия, которые были одновременно нежными и сильными.
— Какая же ты дурная у меня, безумная, чудесная! — она повторяла, осыпая её лицо поцелуями — в губы, в щёки, в лоб, в нос. — Она оторвалась, держа Лену за лицо, её глаза сияли, — Это лучший сюрприз! Ты это серьёзно? Это не сон? Я не выдержала напряжения и сплю?
— Не спишь, — засмеялась Лена, чувствуя, как её собственная радость, наконец, вырывается наружу, смешиваясь с облегчением. — Вылет в пять вечера, у нас есть пол дня, чтобы собрать чемоданы. Много не надо — только самое необходимое.
Этот комментарий окончательно вернул их к реальности, но реальность теперь была волшебной. Оля снова засмеялась, уже без слёз, с чистым, безудержным восторгом.
— Париж! — крикнула она в подушку, а потом, как ребёнок, начала кататься по кровати, таща за собой Лену. — Мы будем есть круассаны! И я буду прикалываться над твоим французским! «Сил ву пле, ун кафе» с московским акцентом!
— А я буду делать вид, что не знаю тебя! — смеялась Лена, вовлекаясь в дурачество.
— Ты так и не сказала, когда ты это всё спланировала? Пока я работала над текстами внизу, и думала, что ты спишь? — Оля вдруг остановилась и ущипнула её в бок.
— Может быть, — загадочно улыбнулась Лена, пытаясь вывернуться от щекотки. Они снова скатились в кучу смеха и переплетённых конечностей, как две ненормальные на всю голову.
— Я тебя обожаю, — выдохнула Оля, когда они, наконец, выбившись из сил, затихли, лежа на спине плечом к плечу. — Не за Париж, хотя и за него, конечно, тоже, а за то, что ты думаешь об этом. О нас, о таких простых и невозможных вещах.
— Это самое простое, что я могу сделать. Думать о нас. — Лена повернула голову и поцеловала её в плечо.
Они немного полежали в тишине, но теперь это была тишина, наполненная планами.
— Завтра первым делом — чемоданы, — сказала Оля уже деловым тоном, но в нём звенела неподдельная радость. — Берём лёгкую практичную одежду, удобные кроссовки для этого твоего «полазить по туристическим местам».
— Предсказуемо, — усмехнулась Лена. — Я уже смотрю вперёд и вижу, как мы тащим чемоданы через зал аэропорта.
Она снова обняла её, и теперь в этом объятии не было безумной энергии, а только глубокая, умиротворённая благодарность и предвкушение. Три дня не просто окно в графике, а окно в другой мир, где они были бы просто Олей и Леной, в городе, который, казалось, был создан для таких, как они — влюблённых, немного безумных и не стабильных, но бесконечно счастливых.
Они засыпали, уже мысленно гуляя по берегу Сены, их сны смешивались с образами готических соборов и ароматов кофеен. Стычка с Дайнеко, усталость после шоу — всё это осталось в другом мире, за порогом их спальни и за бортом самолёта, который ждал их завтра. Утро теперь будет не просто утром после концерта, оно будет первым утром их маленького побега. И началось оно не с суеты, а с ленивого, сладкого ощущения предвкушения. Они валялись в постели, строя планы: сначала Лувр или сначала кофе? Лена настаивала на культурной программе, Оля — на шопинге как на акте медитации.
Перебравшись вниз, они, как два подростка, болтали через всю квартиру, собирая вещи. Лена складывала в чемодан практичные на её взгляд вещи, Оля же спорила, что это не совсем то, о чем она говорила.
И вот, когда Оля задумалась над выбором между джинсами и брюками, у неё зазвонил телефон. Это был Фадеев.
Лена, проходя мимо с вещами, увидела это, и её лицо на мгновение стало каменным, но она быстро изобразила безразличие, продолжив складывать вещи. Ревность к Фадееву была её тихой, необъяснимой мукой, его особое, пристальное внимание к Оле — к её голосу, к её мнению, к ней самой — всегда заставляло Лену внутренне сжиматься, даже не смотря на то, что Оля тысячу раз её успокаивала в этом плане.
Оля вздохнула и приняла вызов, стараясь, чтобы голос звучал легко:
— Привет, Макс! Слушаю тебя.
— Ольча, привет, — голос Фадеева был ровным, деловым, но с той самой, едва уловимой, интимной ноткой, которую он позволял себе только с ней. — Ты где сейчас? Мне нужно с тобой поговорить по творческим вопросам, есть несколько идей для нового материала, они требуют именно твоего… чувства.
Лена, делая вид, что разбирает косметичку, замерла, её слух обострился до предела.
— Сейчас не очень удобно, Макс, — мягко, но решительно ответила Оля. — Мы как раз… в процессе.
— В процессе чего? — в его голосе появилось лёгкое раздражение. — Ирма говорила, что у вас окно в три дня. Я думал, сможем созвониться в Skype, всё обсудить. Эти идеи не терпят отлагательств, они про твой личный материал, не для группы.
Тут Оля почувствовала, как по спине пробежал холодок. Ирма намекала ей не раз: «Макс видит в тебе не только соавтора, будь осторожна, у него на тебя виды». Оля отмахивалась, считая это домыслами. Макс был её наставником, почти отцом, но в последнее время его «отеческая» забота стала слишком личной, а разговоры о сольных треках — слишком настойчивыми.
— Макс, я ценю твоё предложение, — её голос стал чуть более формальным. — Но прямо сейчас я не могу. У нас… планы, мы уезжаем.
— Уезжаете? Куда? — раздражение в голосе Фадеева стало явным. — Никто меня не поставил в известность. Это как? Настя тоже?
— Нет, Настя в Москве. Мы с Леной летим отдохнуть. — Оля старалась говорить нейтрально, но чувствовала на себе горящий взгляд Лены со стороны комнаты.
На другом конце провода повисло тяжёлое молчание.
— Отдохнуть... вдвоём. — Он произнёс это не как вопрос, а как констатацию чего-то неприятного и неожиданного. — Я думал, мы договорились о приоритетах, Оля. Музыка, новый материал и твой рост как автора.
— Максим, приоритеты никуда не делись, — Оля почувствовала, как внутри закипает, но она сдерживалась. Злиться на Фадеева было себе дороже, и нельзя было показывать Лене, что что-то не так. — Это всего три дня, мы вернёмся полные сил и готовые работать, а пока… мне действительно нужно собраться.
Её тон, оставаясь вежливым, приобрёл стальную твёрдость. Это был отказ, чёткий и ясный.
Фадеев это услышал и резко выдохнул:
— Хорошо, как скажешь, но предупреди Ирму и Елену, чтобы я хотя бы от них знал, где мои солистки. И… хорошо отдохните.
Последняя фраза прозвучала сухо, почти колко. Он положил трубку, Оля опустила телефон, чувствуя неприятную тяжесть в груди. Она обернулась и увидела Лену, которая делала вид, что с невероятным вниманием изучала этикетку на флаконе с лосьоном.
— Всё в порядке? — спросила Лена слишком безразличным тоном. — Опять творческие муки?
— Да, — быстро, слишком быстро ответила Оля, отворачиваясь к чемодану. — Просто новые идеи, но я сказала, что обсудим после нашего возвращения.
Она пыталась звучать естественно, но внутри всё сжалось, она ненавидела эту ложь по умолчанию, ненавидела намёки Фадеева, которые теперь казались откровенно грязными на фоне чистоты их предстоящей поездки. И больше всего она боялась, что Лена что-то заподозрит, что её ревность, всегда тлеющая внутри, вспыхнет ярким, разрушительным пламенем именно сейчас, когда всё должно быть идеально.
— Он, как всегда, требует всего и сразу, — с фальшивой лёгкостью бросила Лена, хлопая крышкой чемодана. — Не обращай внимания, Париж важнее.
Оля подошла к ней сзади, обняла и прижалась щекой к её спине, пряча лицо.
— Конечно важнее, — прошептала она искренне. — Ты важнее любых идей, любых проектов, забудь про этот звонок, это просто рабочий шум.
Лена обернулась в её объятиях. Её глаза были немного настороженными, но она видела искреннее волнение Оли, её желание отгородиться от этого разговора. И это, пусть ненадолго, успокоило её ревнивое сердце.
— Ладно, — Лена вздохнула и поцеловала её в нос. — Тогда давай быстрее закончим с этим «рабочим шумом» в виде упаковывания вещей. Я уже мысленно ем тот самый круассан.
Оля заставила себя улыбнуться, отогнав тень от разговора с Фадеевым. Она быстро отправила лаконичные сообщения Ирме и Вакулиной, уведомив об отъезде. Ответы пришли почти мгновенно, удивлённые, но понимающие.
Суета сборов продолжилась, но в воздухе теперь висела лёгкая, невысказанная напряжённость. Оля старалась быть особенно нежной, ласковой, как бы смывая с себя неприятный осадок от звонка. Лена, в свою очередь, старалась не копаться в своих подозрениях, заглушая их яркой картинкой предстоящего Парижа.
Их побег начинался не только от графиков и скандалов, но и от этих сложных, неудобных теней их профессиональной жизни. И важнее было сейчас держаться друг за друга — крепче, чем когда-либо.
Аэропорт «Шереметьево» гудел, как всегда, но для них сегодня этот гул был музыкой свободы. Они в солнцезащитных очках и неприметных, но дорогих худи, и простых джинсах, старались слиться с толпой. Лена нервно теребила ручку чемодана, её взгляд бегал по табло вылетов, как будто боясь, что рейс внезапно исчезнет.
Именно в этот момент к ним подошли двое — девушка лет двадцати с горящими глазами и её парень, выглядевший немного смущённым.
— Простите… вы… это правда вы? — прошептала девушка, замирая. — Оля и Лена? SEREBRO?
— Да, здравствуйте. — Оля первой отреагировала, её лицо озарила профессионально-тёплая, сдержанная улыбка.
Девушка едва не подпрыгнула от восторга, но старалась сдерживаться.
— Ой, боже, мы вас обожаем! Вы на Big Love Show… это было нечто! Можно автограф?
Лена, придя в себя, тоже улыбнулась, но её улыбка была более напряжённой.
— Конечно, — сказала она, принимая из рук парня ручку. — На чём?
Пока они расписывались на авиабилетах пары, девушка настаивала, что это «самый ценный автограф», и не могла сдержать эмоций:
— Вы так круто смотритесь вместе! Просто… химия какая-то!
Оля и Лена переглянулись. Это был тот самый опасный комплимент.
— Спасибо, — быстро сказала Оля, улыбнувшись. — Это наша работа.
— А можно совместное фото? — девушка уже достала телефон.
Их реакция была мгновенной и синхронной. Оля мягко, но твёрдо покачала головой, а Лена добавила:
— Знаешь, мы сейчас не в образе, совсем «без грима», как говорится. Давайте без фото, хорошо? Но спасибо за любовь. Цените друг друга, — она кивнула на пару, стараясь перевести внимание.
Фанатка, немного расстроенная, но понимающая, согласилась. Они попрощались и растворились в толпе. Как только они отошли, Лена выдохнула, сняв на секунду очки, чтобы протереть глаза.
— Чёрт, каждый раз как на иголках. Один неверный кадр, и завтра заголовки: «Темникова и Серябкина сбежали в неизвестном направлении вдвоём». А дальше — расследования, домыслы…
— Ничего, — тихо сказала Оля, беря её чемодан, чтобы катить его самой. — Мы просто две подруги, летящие в отпуск, всё в рамках. Расслабься и дыши.
Но внутри она понимала: этот постоянный расчёт, эта необходимость фильтровать каждую улыбку, каждое прикосновение на публике, — это и было той ценой, которую они платили.
Когда Airbus A320 оторвался от взлётной полосы, Лена как обычно замерла, пытаясь справиться со страхом. Она всегда боялась взлёта — это иррациональное, детское чувство, что земля уходит из-под ног в прямом смысле.
— Всё нормально, — прошептала Оля, уже зная этот ритуал. Она как и в прошлые разы порылась в кармане и достала карамельки. — Держи, рассасывай.
— Глупо, да? — тихо сказала Лена, уже отпуская подлокотники, рассасывая конфету. — Такая взрослая тётка, а боюсь, как ребёнок.
— Не глупо, — Оля взяла её руку в свою, сплетя пальцы. — Это честно, ты у меня самая честная.
Самолёт вышел в зону спокойного полёта, погасла табло «Пристегните ремни». Но Лена не отпускала Олину руку, наоборот, она придвинулась ближе, прильнула к её плечу, а потом и вовсе опустила голову ей на колени, устроившись в позе, немыслимой для любого постороннего глаза, перевернувшись к ней лицом.
— Оль… — её голос прозвучал приглушённо, уткнувшись в ткань её джинсов.
— Ммм? — отреагировала Оля.
— А мы точно вернёмся? — это был странный, почти мистический вопрос.
Оля замерла, её пальцы, перебиравшие Ленины волосы, остановились.
— Что? Конечно, вернёмся, через три дня, с кучей покупок и воспоминаний. — спокойно ответила она.
— Нет, я не о том… — Лена подняла голову, её глаза в полумраке салона были огромными и уязвимыми. — Я… боюсь, что что-то случится. Что этот самолёт… или что мы вернёмся, а там… всё изменится. Макс, эти взгляды, эти сплетни… Всё это как будто ждёт нас на земле, а здесь, в небе… здесь только мы, и я боюсь это потерять.
Это была не просто боязнь полёта, это был страх потери всего их хрупкого мира. Страх, подогретый утренним звонком Фадеева и постоянным напряжением от необходимости скрываться.
Оля почувствовала, как комок подступил к горлу, она наклонилась, закрыв Лену собой от всего салона, и прошептала ей прямо в губы, так близко, что их дыхание смешалось:
— Ничего не случится, потому что я ни за что не отпущу. Ни этот самолёт, ни Макс, ни вся мировая пресса не отнимут у меня то, что принадлежит мне. Ты принадлежишь мне, и эти три дня — только начало. Мы будем возвращаться в эту жизнь снова и снова, но мы всегда будем брать с собой вот это. — Она поцеловала её коротко, но страстно, прямо там, в полутьме бизнес-класса, рискуя всем и одновременно наплевав на всё.
Лена ответила на поцелуй, и в нём была вся её сентиментальность, весь страх и вся безмерная благодарность. Когда они разъединились, она снова уткнулась лицом в её живот, обнимая её за талию.
— Прости, я сегодня какая-то дурацкая, — пробормотала она.
— Ты у меня всегда дурацкая, — улыбнулась Оля, снова погружая пальцы в её волосы. — И я бы не променяла тебя дурацкую ни на кого на свете. Поспи, когда проснёшься, под нами будет Франция.
Лена закрыла глаза, вдыхая её запах — те самые любимые духи смешались с простым запахом хлопка и карамели. Страх отступил, сменившись глубочайшей усталостью и чувством защищённости. Она цеплялась за Олю не только физически, но и всей душой, будто та была её единственным якорем в этом меняющемся, не всегда дружелюбном мире. Оля же, глядя в тёмный иллюминатор на проплывающие внизу облака, мысленно давала себе обещание. Это путешествие должно было стать их отдушиной, воспоминаниями, которые будут защищать их от любых бурь по возвращении. Она крепче обняла засыпающую Лену, чувствуя, как та постепенно расслабляется в её объятиях. Они летели не просто в Париж, а в свою собственную, укромную вселенную, даже если всего на три дня.
Отель оказался небольшим, но, пожалуй, самым безупречным бутик-отелем в районе Сен-Жермен-де-Пре. Парижский шик здесь был не показным, а стыдливым и настоящим: потертый паркет, узкие лестницы с коваными перилами, запах старой бумаги, воска и кофе.
На ресепшне их ждала первая проверка. Девушка за стойкой, лет двадцати пяти, с аккуратным пучком из волос на голове, и внимательным взглядом, заглянула в их паспорта, затем на них, и её глаза округлились на долю секунды. Она была русской — это было очевидно по первому, сдержанному «Bonjour», которое тут же сменилось на идеальный, но с родным тембром, русский:
— Добрый вечер. Ваш номер на третьем этаже.
— Спасибо. — Оля, чувствуя лёгкое напряжение Лены, кивнула с той самой профессиональной, вежливой улыбкой.
Девушка, чьё имя по бейджику было «Анна», выдала ключи-карты, но её взгляд скользил между ними с тем особым интересом, который выдавал не просто узнавание, а осведомлённость.
— Лифта нет, только лестница, — сказала Анна, и в её голосе прозвучала едва уловимая нотка извинения. — Но вид из номера компенсирует неудобства.
— Ничего страшного, мы привыкли преодолевать препятствия, — с лёгким сарказмом бросила Лена. Её фраза висела в воздухе, полная двойного смысла.
Номер и правда оказался worth every step. Небольшая мансарда с балкончиком и покатым потолком, огромным окном, из которого открывалась потрясающая панорама крыш Парижа, увенчанная силуэтом Эйфелевой башни вдалеке. Всё было в кремовых и серых тонах, с огромной кроватью под балдахином.
— Обалдеть, — выдохнула Лена, переступив порог номера, тут же кинувшись к окну. — Мышь, смотри! Всё как на фотках, только… живее.
Оля подошла сзади, обняла её за талию и прижалась подбородком к её плечу. Они молча стояли так несколько секунд, смотря на горящие огни города. В этом молчании не было необходимости в словах, было только «мы здесь, и это прекрасно».
Ужин они заказали в номер — не из-за страха быть узнанными, а из чистого желания остаться наедине. Сырная тарелка, брускетты, бутылка лёгкого бургундского и ассорти из фруктов. Ели они, сидя на огромном ковре перед декоративным уютным камином, смеясь над нелепыми столовыми приборами и корчась от вкуса настоящего рокфора.
— Знаешь, что я чувствую? — сказала Лена, отставляя бокал в сторону. Её глаза блестели в свете свечей, которые любезно предоставил персонал. — Я чувствую, как что-то… оттаивает внутри. Как будто последнее время я была в морозильной камере. С проблемным желудком, с этими вечными разборками с Ирмой и Максом… Я была вся сжатая, колючая.
Оля смотрела на неё, и в её взгляде была такая концентрация нежности, что казалось, она физически пытается согреть её.
— Знаю, родная, я видела это. И я боялась даже дышать в твою сторону слишком интенсивно, чтобы не сломать. — мягко ответила Оля.
— Дурочка, — Лена улыбнулась, и в этой улыбке не было ни капли привычной ей иронии, только чистая слабость. — Ты была единственным теплом, зря ты сомневалась, просто сейчас… его стало больше. Этот город, этот номер… он как инкубатор для чего-то хорошего.
Оля подвинулась ближе, и оказалась с ней почти вплотную.
— А чего хорошего? — спросила она шёпотом, проводя кончиком пальца по линии челюсти Лены.
Лена закрыла глаза, прикосновение было как электрический разряд после долгого затишья. — Чувства, — просто сказала она. — Те самые, которые поутихли. Не любовь — она никуда не девалась, а… страсть, жажда, желание быть не просто рядом, но и… — она не договорила, но её руки сами потянулись к Оле, и притянули её ближе.
Это было правдой, последний месяц Оля сознательно сдерживала себя. Лена была хрупкой — физически после больницы и эмоционально после бесконечных конфликтов в лейбле. Оля боялась своим напором, своей всегдашней интенсивностью сломать её, спровоцировать срыв. Она была осторожна, как сапёр, но здесь, в этом парижском уюте, все запреты рухнули.
— Больше не нужно стараться не давить, — прошептала Лена, её губы уже касались уголка губ Оли. — Болезнь позади, и тут нет Ирмы и Фадеева, есть только мы, и моё желание тебя, которое сейчас вырывается.
И оно вырвалось. Поцелуй был не нежным, а голодным, долгим, полным скучания друг по другу. В нём было всё: и страх Лены потерять её, и ревность, и усталость, и бесконечная благодарность Оле за её терпение. Они вошли в кураж, не вставая с ковра, путались в одеждах, смеялись в поцелуи, когда не могли расстегнуть сложную застёжку.
Позже, уже в огромной кровати под балдахином, когда первая буря немного утихла, они лежали, прижавшись друг к другу, слушая далёкий гул парижской ночи.
— Завтра, — лениво проговорила Лена, рисуя узоры на плече Оли, — мы, кажется, планировали Лувр к девяти утра.
— План отменяется, — заявила Оля, целуя её в макушку. — Новый план: проснуться, когда проснёмся, заказать круассаны и кофе в номер. Потом… может быть, прогуляться, а может, и нет.
— А как же культура? Духовное обогащение? — притворно возмутилась Лена, но сама прижималась к Оле ещё теснее.
— Мы только что очень духовно обогатились, — с глубокой уверенностью заявила Оля. — А культура подождёт, мы всё успеем.
Лена рассмеялась, и этот смех был лёгким, беззаботным, каким не был очень давно.
— Ладно, уговорила. Но к Эйфелевой башне мы обязаны вновь подойти. — притворно серьезно ответила Лена.
— Обязательно, — согласилась Оля. — Но завтра, а сейчас… — она перекрыла Лене рот поцелуем, мягким и влажным, — …у нас есть Париж за окном, крыши, огни и целая ночь, чтобы не думать ни о чём, кроме того, как я тебя обожаю.
В этот момент все призраки прошлого месяца — больничные стены, холодные взгляды менеджеров, требовательный голос Фадеева — растворились, как дым. Эта поездка в Париж отличалась от предыдущей. Если прошлое их пребывание омрачилось дикой ссорой, разборками и долгим путём к примирению, то сейчас всё было нежно, тепло и спокойно, с привкусом их безумия. Город любви делал своё дело — он не создавал чувства заново, он лишь сдувал с них пыль будней, позволяя им сиять с прежней, ослепительной силой.
