Праймовое SEREBRO

Москва плавилась от духоты, а сцена фестиваля «Европа Плюс LIVE» напоминала раскаленную печь, из которой вырывались басы, заставляя дрожать настил под ногами. SEREBRO вышли как обычно, с ходу зажигая публику на танцы. Оля ходила по сцене как второй лидер, её взгляд метался не столько по зрителям, сколько по операторам и по Лене. Она помнила наставления Макса: «Больше разврата, больше смелости — вы должны быть не просто певицами, а искушением». Она поверила, впитала это и теперь пыталась транслировать это в массы, и от этого её танец становился всё более развязным, она выкрикивала в зал слишком громко, почти с вызовом: «Москва, мы вас любим!» — хотя знала, что основной вокал всё равно остаётся не за ней. Лена же в эти моменты не смотрела в толпу — она смотрела внутрь себя, собирая волю в кулак, потому что ей до чёртиков надоело это негласное соревнование, эта борьба за внимание, где Оля уже перестала быть просто солисткой, а стала правой рукой Макса, и Лена устала сопротивляться. На исполнении «Мама Люба», Лена в какой-то момент наплевала на центр сцены и наоборот ушла чуть назад и вбок, находя там единение с публикой, так же ловя на себе объективы камер. Этот вариант показался ей более искренним, чем скакать ровно посередине, почти сталкиваясь с Олей, сражаясь за место в центре. Оля на мгновение замерла, не ожидая такого поворота от Лены, но потом в её глазах вспыхнуло понимание — Лена решила играть по её правилам, но на своих условиях, и эта конкуренция между ними, эта борьба за власть и за любовь одновременно, превратилась в дикий танец, где каждое движение, каждая пауза была наполнена электричеством, которое почти ощущалось кожей. Когда зазвучал проигрыш «Paradise», Лена вернулась в центр сцены, так как она вокально начинала песню, и они с Олей поменялись местами, на секунду встретившись взглядами — и в этом взгляде было всё: и их общая история из бесконечных ссор, и ночные примирения, и ревность Лены к Фадееву, которого Оля слушалась всё больше, и та похоть, которую они обе пытались сдерживать на публике, но которая вырывалась в каждой случайной улыбке и долгом взгляде. Ближе к концу песни они все втроём встретились в центре и зажгли как в последний раз. Лена решила полностью отдаться этой музыке, стараясь не зацикливаться на том, что Оля чересчур много брала на себя. В «Angel kiss» Оля подскочила к Лене сбоку, положила руку ей на плечо, почти прижалась спиной к её спине, и этот жест, отрепетированный и в то же время спонтанный, содержал в себе такую степень доверия и собственничества, что Настя, стоявшая за ними, только качнула головой, не вмешиваясь — она знала, что на сцене происходит нечто большее, чем просто шоу. Оля периодически общалась с публикой, Лена принципиально не сказала ни слова в микрофон. Оле стало настолько жарко от переполнявших её эмоций, что она скинула с себя джинсовку, и осталась просто в лифчике от купальника и коротких джинсовых шортах. Лена заметив это краем глаза, еле сдержалась от негодования, но вовремя взяла себя в руки, проведя рукой по лицу и волосам, настраиваясь на первые строчки песни. Не смотря на бурлящие внутри эмоции, она сделала сцепку из рук и взглядов с Олей на припеве, изобразив красивое парное движение. К концу песни Лена всё же не выдержала, и опустилась на колени у края сцены, заглядывая томным взглядом в камеру, чем тут же смутила оператора, который не ожидал такого перформанса. Но на этом она не остановилась, допев строчку, она повернулась спиной к публике и лицом к Оле, и просто легла на сцене, полностью расслабляясь и саркастично улыбаясь Оле в глаза. Оля встала прямо над ней, прекрасно понимая, что они вдвоем сейчас выясняют отношения прямо на сцене, перед многотысячной толпой, но делают это чертовски красиво. Она подала Лене руку, и помогла ей подняться на ноги, не переставая петь в моменте. Когда заиграл «Мальчик», Лена, начала двигаться так, как будто хотела напомнить Оле, что она тоже умеет быть дерзкой, что она не просто голос, а тело, желание, страсть — и Оля, увидев это, взвилась в ответ, закричала в микрофон слова песни с такой злой, почти животной энергией, что их голоса смешались, переплелись. Поймав друг друга на середине сцены они ухватились за плечи лицом к лицу и просто прыгали в ритм песни, заряжая толпу на то, чтобы все начали делать так же. В конце выступления, когда музыка затихла, они обе стояли запыхавшиеся, мокрые от пота, на виду у многотысячной толпы. Никто из зрителей не знал, что они сейчас, по сути, любили друг друга на этой сцене — через музыку, через соперничество, через эту невыносимую, сладкую смесь ненависти и притяжения, которая не давала им расстаться уже который год подряд. — Мы целуем каждого ребята, пока! — всё же сказала публике Лена, и они покинули сцену. За кулисами, в маленькой душной гримёрке, Витя, Ваня и Гриша развалились на продавленном диване, обсуждая, как на финальном аккорде у Гриши лопнула струна. Витя, не глядя на девчонок, закинул ноги на журнальный столик. Оля, ещё не остывшая от выступления, стояла у зеркала, стягивая с волос подвязку, и, встретив в отражении взгляд Лены, которая медленно стаскивала с себя джинсовую куртку, еле сдерживала себя, что бы не сорваться. — Лен, ты сегодня так классно спела «Angel kiss», я аж мурашки поймал, серьёзно, прям в самое сердце, — сказал Витя, стараясь, чтобы голос звучал легко. — Ты там лежала на сцене так сексуально, что я забыл про свои клавиши на секунду. Лена подняла на него усталые, но благодарные глаза и чуть улыбнулась. — Спасибо, Вить, старалась для людей, чтобы они почувствовали искренние эмоции. А то некоторые, — она сделала паузу и скосила взгляд в сторону Оли, — хотят из выступления цирк сделать, а мне хочется, чтобы музыка оставалась музыкой. Оля резко обернулась, и в её голосе проскользнул сарказм, острый и колкий, как стекло. — Цирк? Темникова, ты серьёзно? — спросила она, приподнимая бровь. — Мы делали шоу, люди платят за эмоции, а не за то, чтобы ты занудничала. Фадеев сказал быть смелее — мы и были. Или ты думаешь, что твоё валяние на сцене — это не эпатаж? Гриша попытался вставить шутку, его голос прозвучал неуверенно, но он надеялся разрядить обстановку. — Девчонки, да вы обе огонь, реально, мне понравилось, как вы друг друга поджигали, а Настя как всегда спасала ситуацию, — сказал он, но его голос потонул в нарастающем молчании, повисшем в помещении. Настя, которая всё это время сидела в углу на стуле, и молча смотрела в телефон, наконец подняла голову, и её взгляд, спокойный и проницательный, прошёлся по обеим. — Девчонки, вы как две кошки, которые делают вид, что им неинтересно друг на друга смотреть, но шерсть у обеих дыбом стоит ещё с самого выхода на сцену, — произнесла она ровным голосом, без намёка на улыбку. — Оля, ты сейчас метаешь молнии в зеркало, а ты, Лена, как обычно перебарщиваешь с сарказмом. В гримёрке повисла тишина, Оля скрестила руки на груди, её тон стал колким, почти ядовитым. — Насть, ты хоть не начинай, у нас просто рабочие моменты, ничего личного, — ответила она, но в её голосе слышалась защитная нотка. — Ты же знаешь, что я хочу как лучше для группы, а Лена вечно всё воспринимает в штыки, особенно если идея исходит не от неё. Лена, наконец, выпрямилась и посмотрела Оле прямо в глаза, её голос был тихим, но с металлической ноткой: — Я не против идей, я против того, чтобы ты прыгала по сцене как мартышка, и перекрикивала меня, там, где нет твоих вокальных партий, пытаясь доказать всем, что ты важнее, — сказала она медленно, чеканя каждое слово. — Ты поешь наши песни, выступаешь вместе с нами, а делаешь вид, что это твоё шоу. Вот сделаешь через несколько лет свое сольное шоу, там и вытворяй всё, что тебе вздумается, хоть с голой жопой бегай, хоть в перьях пляши. Витя сдержал смешок и уставился в пол, Гриша зачем-то начал перебирать струны на гитаре, а Ваня, всегда невозмутимый, вдруг резко встал, бросив на ходу: — Я на улицу освежиться, тут стало слишком жарко, ссорьтесь без меня, потом сами миритесь. Дверь за ним захлопнулась, и в комнате стало ещё тише. Оля вспыхнула, и её глаза заблестели не то от злости, не то от обиды, которая копилась внутри неё весь день. — Да, я делала это выступление ярким, как и просил Макс. Потому что он единственный, кто реально знает, что нужно группе! — выкрикнула она дрожащим голосом. — Я учусь у него, я хочу развиваться, а ты хочешь запереть нас в старом формате, где только твой голос решает всё. И да, я хочу больше говорить со сцены, потому что людям нужно чувство, что мы их любим, а не просто отрабатываем номер. Но если тебе так не нравится, что я рядом, — она шагнула к Лене почти вплотную, так что их разделяло лишь несколько сантиметров, — может, поговоришь с Максом о своих сомнениях, и о том, что ты хочешь уйти? Или ты хочешь, чтобы я на коленях просила прощения за то, что я стараюсь быть лучше? Настя, вздохнув, встала со стула и оказалась между ними, разнимая их плечами, как буфер. — Так, девочки, хватит, — сказала она твёрдо, но без злости. — Вы обе сегодня выложились на сцене так, что я боялась, что она провалится, и вы сами это чувствуете. Оль, — она повернулась к ней, и её голос стал мягче, но настойчивее, — твоя энергия — это круто, но не надо превращать концерт в свою личную презентацию, группа — это мы все, а не ты и Лена по отдельности. А ты, Лен, — она посмотрела на неё с мягкой укоризной, — не надо делать вид, что тебе всё равно, ты же ревнуешь не к сцене, а к тому, что она теперь ближе к Максиму, чем ты. Признай это. И тогда, может, вы перестанете рвать друг друга на части перед музыкантами, которым скоро снова с нами играть. Лена опустила глаза, её плечи чуть расслабились, но в голосе всё ещё звучала горечь, которая не уходила, а только притупилась. — Я не ревную, я просто устала бороться за то, что и так моё, — произнесла она тихо, почти шёпотом. — Но если она хочет быть звездой, пусть будет. Только пусть не забывает, что звёзды тоже падают, когда слишком близко подходят к солнцу. Оля, услышав это, вдруг усмехнулась, но в её усмешке не было злости — только усталая грусть. — Солнце — это ты, Лен, и ты же знаешь, что я о тебя греюсь, но мне тоже хочется иногда согреть кого-то самой, — ответила она, — Но, как видишь, у нас это получается только на сцене, а в гримёрке мы сжигаем друг друга в пепелище. Гриша, который всё это время смотрел на них, наконец решился вставить слово, но не шутку, а что-то серьёзное, что давно вертелось у него на языке. — Девчонки, вы лучшие, когда вместе, а не когда друг против друга, поверьте мне, — сказал он, и в его голосе звучала искренность, которую он редко показывал. — Я вижу, как вы поете, когда ссоритесь — это звучит как какофония, а когда у вас мир — это магия. Может, просто выдохнете и попьёте водички? Оля с Леной переглянулись, и в этом взгляде мелькнуло что-то тёплое, почти согласие, но они обе знали, что эта тишина — лишь короткое перемирие перед следующей битвой, и что словами тут не поможешь. Помочь могло только то, что происходит между ними, когда никто не видит. Постепенно все покинули помещение, всё же решаясь выйти на свежий воздух. Когда за последним из музыкантов захлопнулась дверь, в комнате повисла та особенная тишина, которая наступает только после того, как уходят все лишние люди и остаются только двое, которым есть что сказать друг другу, но которые боятся начать первыми. Лена, не проронив ни слова, подошла к окну, рывком распахнула тяжёлую раму и, ловко взобравшись на подоконник, села, свесив одну ногу вниз, а вторую поджав под себя, и закурила, выпуская струю дыма в вечернее небо. Оля же подошла к зеркалу, хмурясь своему отражению, медленно застёгивая рубашку, её движения были напряжёнными от переизбытка эмоций. — Ты чего такая серьёзная? — спросила Лена, затягиваясь и выпуская дым в сторону открытого окна, но её голос звучал мягко, без той колкости, что была раньше, и в нём слышалась усталая нежность, как будто она уже забыла про их перепалку и хотела только одного — чтобы Оля повернулась и посмотрела на неё. — Мы только что отыграли лучшее выступление, а ты стоишь как статуя. Оля не обернулась, но её пальцы замерли на пуговице рубашки, и она застыла на мгновение, глядя на своё отражение в зеркале, на размазанную тушь и раскрасневшиеся щёки, которые выдавали её внутреннее состояние. — Я устала, — ответила она, и её голос прозвучал тихо, почти безжизненно, хотя в нём и проскользнула та теплая нотка, которую она не могла спрятать, даже когда злилась. — И ты дымишь прямо на меня. У меня уже глаза слезятся, но я молчу, потому что знаю, что это твой способ выпустить пар, и я не хочу снова начинать. Лена усмехнулась, но усмешка вышла грустной, и она посмотрела на сигарету в своих пальцах, как будто видела её в первый раз. — Да, это вредная привычка, — сказала она, и в её голосе появилась та самая самокритика, которую Оля так любила, потому что Лена умела смеяться над собой, даже когда было больно. — Как и я сама, наверное. Ты же знаешь, что я пыталась бросить раз пять, но всякий раз, когда мы ссоримся, или когда я нервничаю из-за работы, или просто когда ты смотришь на меня с этим своим серьёзным лицом, рука сама тянется к пачке. Да и ты тоже не святая в этом. С этими словами она затушила сигарету о карниз, оставив там тёмный след, и спрыгнула на пол, приземлившись легко, почти бесшумно, как кошка. В три шага она пересекла комнату и оказалась рядом с Олей, и теперь между ними был только воздух, пропитанный дымом от её сигареты и сладковатым запахом её духов, тех самых, цветочных с нотками ванили, которые всегда сводили Олю с ума, стоило ей оказаться рядом. Лена подошла вплотную и, чуть склонив голову набок, посмотрела на Олю сверху вниз. В её глазах танцевали одновременно сарказм и та безумная, всепоглощающая любовь, которая не давала им разбежаться в разные стороны, несмотря на все ссоры, обиды и недопонимания. — Но ты же меня любишь такой? — спросила она, и её голос прозвучал с лёгкой насмешкой, но взгляд был серьёзным до дрожи, до боли, до того самого момента, когда шутка перестаёт быть шуткой и становится вопросом жизни и смерти. — С дымом, с дурацким характером, с тем, что я вечно молчу, когда нужно говорить, и говорю, когда лучше промолчать? Ты же любишь меня такой? Потому что другой я не буду, я пробовала, но не получается. Оля молчала всего несколько секунд, но они растянулись в бесконечность. Она не ответила словами, потому что слова в такие моменты казались ей слишком плоскими, слишком пустыми, чтобы передать то, что творилось у неё внутри. Вместо этого она притянула Лену к себе, обняв её за талию так крепко, как будто боялась, что та растворится в воздухе или снова залезет на подоконник и улетит в ночь. Она зарылась лицом в её волосы, всё ещё пахнущие дымом и лаком, и закрыла глаза, вдыхая этот запах, который стал для неё родным до такой степени, что она уже не представляла своей жизни без него. — Глупая, — прошептала она ей на ухо дрожащим голосом, сдерживая слёзы, и из неё вырывалась та бесконечная нежность, которую она могла показать только вот так — в объятиях, когда никто не видит, когда не нужно играть роль дерзкой второй фронтвумен или правой руки Фадеева. — Конечно, я люблю тебя такой. Люблю даже когда ты дымишь мне в лицо, даже когда ты молчишь и смотришь на меня так, будто я твой личный враг, даже когда ты забираешься на подоконник и делаешь вид, что тебе всё равно. Я люблю тебя такой, и это самая безнадёжная и самая лучшая вещь, которая со мной случалась. Лена замерла в её объятиях, и её руки, которые сначала висели вдоль тела, медленно поднялись и обняли Олю в ответ, прижимая её к себе так, будто она пыталась передать через это прикосновение всё, что не могла сказать словами — всю свою благодарность, весь свой страх, всю свою любовь, которая была слишком большой для одной маленькой гримёрки. — Какие же мы ебанутые, — ответила она почти беззвучно, уткнувшись лбом в плечо Оли. — Я до сих пор удивляюсь, как мы друг друга не поубивали. Мышь... я тоже люблю тебя. Даже когда ты бесишь меня своим упрямством и своей близостью с Фадеевым и Ирмой. Даже когда ты пытаешься перекричать меня на сцене. Даже когда ты делаешь вид, что не ревнуешь, хотя я вижу, как ты смотришь на меня, когда я разговариваю с Настей. Очень люблю, и это самая страшная вещь, потому что я понятия не имею, что мы будем делать дальше с такими симптомами. Разве что ложиться в дурку. Оля отстранилась, чтобы заглянуть Лене в глаза, и в её взгляде не было ни капли сарказма — только чистая, обнажённая любовь, которая не нуждалась в защите. — Мы будем делать то, что делаем всегда, — сказала она, и её голос звучал напряжённо, но мягко. — Мы будем ссориться и мириться, будем разрывать друг друга на части и собирать заново, будем любить друг друга до одури, до потери пульса, до того момента, когда уже не поймёшь, где заканчиваешься ты и начинаюсь я. А пока — просто обними меня и не отпускай. Хотя бы в этом моменте. Они продолжали стоять так посреди пустой гримёрки, среди разбросанных полотенец, остывшего кофе и забытой гитары Гриши, и мир за окном — с его фестивалями, графиками, гастролями и Фадеевым — перестал существовать, потому что всё, что имело значение, было прямо здесь, в этих объятиях, пропитанных дымом и любовью. Когда они наконец загрузились в машину, уже совсем стемнело, и тёплый московский воздух врывался в приоткрытое окно вместе с запахом пыли и вечернего города. Ребята привычно заняли задний ряд, растянувшись на сиденьях, и Ваня уже почти дремал, положив голову на плечо Вити, который вяло переписывался с кем-то в телефоне. Девчонки расселись в середине — Оля у окна, Лена рядом с ней, и между ними сразу образовалось то самое напряжение, которое не исчезло после гримёрки, а только притаилось, ожидая нового повода. Настя сидела спереди, рядом с Ксешей, которая уже разворачивалась на сиденье и, вздохнув, начала раздавать наставления, пока машина плавно выезжала с парковки. — Так, девочки, мальчики, всем внимание, — произнесла Ксеша громко, перекрикивая шум мотора, и её голос звучал устало, но с той деловой интонацией, которая не терпела возражений, хотя все знали, что на самом деле она тот ещё добряк, просто пытается держать всех в рамках. — Через три дня мы вылетаем в Европу, и это не просто тур, а целая эпопея примерно на три месяца, с возвращениями на российские фестивали и корпоративы, так что готовьтесь, что графика не будет. Точнее, он будет, но вы все равно не запомните последовательность стран и городов. Первые две недели — Германия, потом Франция, Испания, а между этим пара вылетов обратно в Москву на съёмки и интервью, так что не надейтесь, что будете просто гулять по Парижу и есть круассаны. После перерыва по плану Великобритания, Румыния, Канада, Норвегия, Мексика. Гриша с заднего ряда лениво протянул, не открывая глаз: — А если я всё-таки планировал есть круассаны в Париже и ничего не делать? Мне теперь перепланировать? — Гриш, ты будешь есть круассаны на ходу между саундчеками, — парировала Ксеша, не оборачиваясь, — И будь рад, что я вообще разрешаю тебе жевать рядом с инструментами, потому что в прошлый раз ты пролил кофе на клавиши, и Витя потом полдня чистил контакты. — Это был не я, это Ваня толкнул меня, когда ходил полусонный, — попытался оправдаться Гриша. — Я ходил полусонный, потому что чуть не уснул под твоё ужасное соло. — буркнул в ответ Ваня, не открывая глаз. В этот момент Вакулина, которая сидела на переднем пассажирском сиденье и до этого молча изучала график перелётов, повернулась к девчонкам, и в её взгляде мелькнула смесь материнской заботы и весёлого предвкушения, которое она даже не пыталась скрыть, потому что знала их как облупленных. — Голубушки мои, я хочу вам напомнить, — начала она с лёгкой усмешкой, и её голос прозвучал мягко, но с хитринкой, — что начинается, пожалуй, самый сложный и одновременно самый отвязный этап. Я помню, как в прошлый раз вы в Неаполе почти не вылазили из того клуба после концерта, а на утро у вас было интервью, и вы пришли сонные, но с какими-то странными улыбками. Оля, ты тогда пыталась убедить журналистку, что «SEREBRO — это про свободу и эксперименты», а Лена молчала и смотрела в потолок, и я до сих пор не знаю, что вы там творили, но, девочки, пожалуйста, в этот раз хотя бы не так явно, ладно? Если в Европе за нами надзора меньше, чем в России, это не значит, что можно забывать, что вы — лицо группы. Настя, сидевшая рядом с Ксешей, хмыкнула и тихо обратилась к Вакулиной, не поворачивая головы, но так, чтобы все слышали: — Лена, ты просто скажи им, чтобы они не целовались в гримёрках с открытыми дверьми, а в остальном они справятся сами. Я уже привыкла прикрывать их перед персоналом, когда они «обсуждают вокальные партии» в углу, а на самом деле шипят друг на друга или, наоборот, мурлыкают. Оля фыркнула и ткнула Лену локтем в бок, но скорее игриво, чем зло, и в этом жесте чувствовалась та самая близость, которую они старались скрыть ото всех, но которая прорывалась даже в мелочах. — Ну, Карпова, ты нас выдаёшь, — сказала она с сарказмом, но в её голосе слышалась благодарность за то, что их прикрывают. — Теперь все будут думать, что мы реально что-то скрываем, а мы просто обсуждаем, кто будет обращаться к слушателям. — Ага, обсуждаете, — протянул Витя с заднего ряда, не отрываясь от телефона, — я слышал, как вы обсуждали припев в гримёрке в Екатеринбурге, и это звучало как мини-драма на полчаса, а не как обсуждение партий. Лена закатила глаза, но улыбнулась уголками губ, и эта улыбка была адресована скорее Оле, чем кому-то ещё, потому что в ней сквозило признание того, что весь этот пиздец вокруг их отношений только забавляет её, хотя внутри всё дрожит от невысказанных слов и разногласий. — Ладно, хватит про нас, — сказала она, — Что у нас по графику на ближайшие дни, пока мы в Москве? У нас ведь есть хотя бы пара дней перед вылетом, чтобы выдохнуть, или нас сразу загрузят интервью так, что мы будем падать с ног? Макарова, которая до этого молча бронировала на всех билеты, наконец подняла голову и заговорила, её голос был спокойным и деловитым, но с той ноткой усталости, которая появлялась у неё всегда, понимая, что предстоит адское время. — У вас есть три выходных дня перед вылетом, — сказала она, сверяясь с таблицей в телефоне. Я специально выбила их, чтобы вы все набрались сил, потому что в Европе у вас будет плотный график: интервью, съёмки для местных каналов, несколько фотосессий для обложек, и, конечно, концерты. Так что, девочки, — она посмотрела на Лену и Олю с лёгкой хитринкой, — используйте эти три дня с умом, но без глупостей, потому что я не хочу потом объяснять Фадееву, почему вы прилетели во Франкфурт‑на‑Майне уставшие и с кругами под глазами. Лена почувствовала, как внутри всё затрепетало, потому что слова Макаровой про три дня прозвучали как музыка — три дня, когда они могли бы исчезнуть из Москвы, сбежать ото всех, и оказаться там, где спокойно, где они могли бы отдохнуть от популярности. Она повернулась к Оле, которая смотрела в окно на мелькающие огни города, и шепнула, почти касаясь губами её уха, чтобы никто не услышал: — Слушай, наверное это наш шанс слетать в Омск? Ты ведь не передумала? — она сделала паузу, чувствуя, как Оля замерла, слушая, и продолжила шёпотом, но с той дрожью в голосе, которая выдавала её волнение. — Я знаю, что это будет волнительно, и, возможно, морально мы отдохнём не полностью, но хотя бы сбежим от московской суеты. Оля медленно повернула голову, и её глаза встретились с глазами Лены, и в этом взгляде показалась та искра надежды, которая теплилась между ними, несмотря на все ссоры и скандалы. — Ты серьёзно? — прошептала она в ответ, потому что она знала, что значит для Лены эта поездка — не просто встреча с родными, а шаг, который может либо связать их ещё крепче, либо сломать всё, если что-то пойдёт не так. — Я то всегда готова, лишь бы ты потом не пожалела, что взяла меня с собой, — она усмехнулась, но в этой усмешке была нежность, потому что она уже соглашалась, хотя и дразнила Лену. — А спать мы будем в разных комнатах, или вместе? Или ты хочешь, чтобы я притворялась, что храплю, чтобы нас разлучили? Лена тихо рассмеялась, прикрыв рот ладонью, чтобы не привлекать внимание остальных, но Оля видела, как её глаза заблестели, и этот смех был таким живым и настоящим, что Оля почувствовала, как у неё внутри всё переворачивается от нежности. — Даже не припомню, когда я жалела, что ты засыпаешь рядом со мной, — ответила Лена, всё ещё шёпотом, но с той интимной ноткой, которая появлялась у неё только когда они оставались наедине. — Если мы разместимся на даче, что вероятнее всего летом, то там комнат хватит на всех. Хотя, если Наташа приедет с Димой, то скорее всего, мы с тобой будем спать в одной комнате, и... — она запнулась, и в её голосе проскользнула та уязвимость, которую она показывала только Оле, — я хочу, чтобы так и было. Оля замолчала на мгновение, был слышен только легкий шум голосов — ребята обсуждали что-то своё, Темерханова и Макарова говорили о графике, но для них двоих не существовало этого шума, и Оля приблизилась к Лене почти вплотную, произнося слова всё тише. — Тогда летим, — ответила Оля твёрдым тоном, в котором звучала та самая решимость, которую Лена так любила и так боялась в ней. — Но если твоя мама скажет, что я стала слишком громкая, я скажу, что это ты меня такой сделала, и это будет правдой. Они ввалились в квартиру поздно вечером, уставшие до такого состояния, когда тело движется на автопилоте, а мысли путаются где-то между явью и сном. Лена, не включая верхний свет, прошла в гостиную, и первым делом заглянула в клетку, где спал Кис-Кис. — Привет, малыш, — прошептала Лена, просунув палец между прутьями, и крысёныш тут же проснулся и подбежал к решётке, тыкаясь носом в её палец. — Проголодался, да? Сейчас, подожди, мама только душ примет и покормит тебя. Оля, которая уже стягивала с себя джинсовку прямо посреди прихожей, бросила её на пуфик и усмехнулась, наблюдая за этой сценой с той нежной иронией, которая появлялась у неё всегда, когда Лена разговаривала с Кис-Кисом. — Ты с ним разговариваешь, как с ребёнком, — сказала она, разуваясь. — Если бы кто-то увидел тебя сейчас, они бы никогда не поверили, что ты та самая загадочная и дерзкая солистка SEREBRO, которая держит зал одним взглядом. Ты бы им показалась обычной девчонкой, которая сюсюкается с грызуном. — Он и есть мой ребёнок, — ответила Лена, не оборачиваясь, но в её голосе слышалась улыбка. — Он единственный, кто не спорит со мной по поводу вокала и не пытается перетянуть одеяло на себя в прямом и переносном смысле. И, между прочим, он никогда не смотрит на меня так, будто я сделала что-то не то, в отличие от некоторых. Оля усмехнулась, но это был скорее смешок, чем обида, и первой направилась в душ, бросив на ходу: — Не смей кормить его без меня — я хочу посмотреть, как он уминает свой ужин, это единственное зрелище, которое меня сегодня порадует и расслабит больше, чем концерт. Через полчаса, обе с влажными волосами, в домашних футболках и шортах, наконец расположились на кухне. Лена, достав пачку с кормом принялась насыпать его в миску для Кис-Киса, который уже нетерпеливо бегал по клетке и цокал коготками в предвкушении. Оля в это время открыла ноутбук и, вздохнув, набрала в Skype Макса, который ждал её звонка. Через пару секунд на экране появилось лицо Фадеева, который, судя по всему, тоже только вернулся с какого-то мероприятия и был в хорошем, но деловом расположении духа. — Макс, привет, — начала Оля, пристроив ноутбук на краю стола, чтобы видеть и экран, и Лену, которая возилась с Кис-Кисом. — Я тут смотрела наброски по новому треку, которые ты скинул, и у меня есть пара идей по тексту, но я хочу обсудить это, потому что мне кажется, что во втором куплете можно сделать иначе. Лена, сидящая на полу рядом с открытой клеткой, делала вид, что полностью поглощена милостями с Кис-Кисом, но краем уха слушала разговор, и её плечи слегка напряглись при упоминании Макса. Однако, она ничего не сказала, только погладила Кис-Киса по спинке, который уже вцепился в кусочек морковки и тащил его в свой домик. Пока Оля обсуждала с Фадеевым какие-то технические детали — про монтаж клипа, про сведение песен, про басы, про то, что в припеве не хватает воздуха — Лена взяла свой телефон и, устроившись на диване с ногами, набрала маме. Гудок пошёл сразу, и через секунду на экране появилось родное лицо — уставшее, но счастливое, с морщинками вокруг глаз, такими знакомыми и такими родными, что у Лены сжалось сердце. — Мамуль, привет! — сказала она, и в её голосе появилась та детская радость, которая вылезала из неё только при разговоре с семьёй. — Ты не спишь ещё? Я знаю, уже поздно, но я хотела сказать, что у нас выпало три дня перед гастролями, и я подумала про ваше приглашение… мы с Олей сможем прилететь послезавтра, если вы не против. Мама на экране всплеснула руками, и её лицо расплылось в такой широкой улыбке, что Лена невольно улыбнулась в ответ. — Леночка, конечно, мы не против! — затараторила она, и в её голосе слышалась та самая материнская радость, которую невозможно подделать. — Я так соскучилась, дочка, ты даже не представляешь! И Олю привози, конечно, мы ей всегда рады. Я уже завтра начну пирожки печь, и купим всего самого вкусного, ты только скажи, что вы любите сейчас, а то вдруг я что-то не то приготовлю? Из глубины кадра послышался голос отца, который, судя по всему, сидел в кресле с газетой, но уже прислушивался к разговору. — Ленка, привет! — крикнул он, и Лена увидела, как он махнул рукой, не поднимая головы от газеты. — Олю привози обязательно, я хочу сразиться с ней в партию в шахматах, а то она в прошлый раз сбежала от меня после первой партии, сказала, что ей срочно нужно было отвечать на рабочее письмо. — Пап, она действительно работает, она теперь правая рука Макса, у неё много обязанностей, — попыталась оправдать Олю Лена, но в её голосе звучала та же шутливая интонация, что и у отца. Тут в кадр втиснулась Наташа, с маленьким Марком на руках — ребёнок только что проснулся и смотрел в телефон круглыми глазищами. — Ой, Ленка, привет! — сказала Наташа, и её голос звучал устало, но счастливо, как бывает только у мам с новорождёнными. — Ты только посмотри на этого разбойника, он только что перевернулся со спины на живот сам, первый раз, и я чуть не расплакалась от гордости. А Серёжа уже спрашивает, когда ты приедешь, он хочет показать тебе свои коллекционные модели машинок, которые сам собирал, и ещё, кажется, он влюбился в девочку из параллельного класса, но пока не признаётся. Лена рассмеялась, и этот смех был лёгким и искренним, таким, каким она смеялась только с семьёй, когда не нужно было держать лицо и играть роль. — Наташ, он уже влюбляется? — спросила она, качая головой. — Боже, как быстро растут дети. Я приеду, и мы с ним всё обсудим, я же его любимая тётя, он мне все секреты расскажет. А Маркушу я буду тискать и нянчиться, обещаю, я так хочу его вживую увидеть, он на фото такой крошечный, а тут уже переворачивается! — Приезжайте быстрее, — сказала мама, и в её голосе появилась та осторожная нотка, которую Лена знала слишком хорошо. — Лен, ну а твоих то когда нянчить будем? Я понимаю, карьера, гастроли, но время идёт, и мы с отцом уже немолодые, хочется всё успеть, пока ещё есть силы. Лена почувствовала, как у неё внутри всё сжалось, и она опустила глаза, делая вид, что поправляет подушку на диване. — Мамуль, когда-нибудь, — сказала она уже спокойно, но твёрдо, и в её голосе появилась та самая интонация, которая не оставляла пространства для споров. — У меня сейчас очень плотный график, мы улетаем в Европу на долгое время, и я просто физически не могу думать о чем-то кроме работы. Давай я приеду, и мы поговорим обо всём вживую, ладно? А сейчас я уже хочу спать, мы только с концерта, ноги гудят. Татьяна Александровна вздохнула, но не стала настаивать, только кивнула и пожелала спокойной ночи. После звонка Лена ещё несколько секунд сидела, глядя на экран телефона, пока в комнату не вошла Оля, закончившая разговор с Максом. — Всё хорошо? — спросила Оля, подходя ближе и садясь на подлокотник дивана. — Ты какая-то задумчивая. Мама обрадовалась? — Да, — ответила Лена, встряхнув головой, чтобы сбросить наваждение. — Она сказала, что нас ждут пирожки. Папа хочет снова сыграть с тобой в шахматы. Наташа сказала, что Марк перевернулся в первый раз. Всё хорошо. Оля внимательно посмотрела на неё, но ничего не сказала, только протянула руку и сжала её ладонь. — Тогда давай хотя бы частично соберёмся, — сказала она, потянув Лену за собой. — У нас два дня, не считая перелетов, и я хочу успеть купить всем презенты. И, Лен, — она остановилась и посмотрела на неё серьёзно, — я знаю, что тебе страшно. Мне тоже, очень. Но мы справимся... всегда справлялись. Они просидели до трёх ночи на ковре в гостиной, окружённые разложенными вещами, ноутбуком с открытым сайтом авиакомпании и чашками чая. Лена выбирала, какую одежду взять, чтобы было удобно и не слишком вызывающе для встречи с родителями, а Оля, уткнувшись в ноутбук, бронировала билеты, одновременно листая страницы с омскими достопримечательностями. — Слушай, — вдруг сказала Оля, не отрываясь от экрана, — а Омск — это же родина каких-то там космонавтов, да? Или я путаю? Там есть что посмотреть, кроме твоего дома и, цитирую твоего папу, «лучших в мире пирожков от лучшего пекаря в городе»? Лена фыркнула и кинула в неё скомканной футболкой. — Во-первых, не космонавтов, там есть авиационный завод. Во-вторых, там есть набережная Иртыша и, если повезёт с погодой, можно погулять и насладится видом. А в-третьих, — она улыбнулась, и в её улыбке светилась та самая любовь, которая делала её уязвимой, — ты просто хочешь произвести впечатление на моих родителей, чтобы они не думали, что мы стали наглухо отбитыми в этой Москве, и я это ценю. Правда. — Конечно, я хочу произвести впечатление, — ответила Оля, откладывая телефон в сторону и глядя на Лену с той смесью нежности и вызова, которая была их визитной карточкой. — Потому что если все пойдет не по плану, я буду дуться все эти дни, и ты будешь меня развлекать. А я умею дуться так, что никакие пирожки не помогут. Лена засмеялась и, пододвинувшись ближе, положила голову Оле на плечо. — Они и так к тебе уже давно прекрасно относятся, — сказала она тихо. — Потому что я часто рассказываю им о том, как мне с тобой повезло, и они радуются, что у меня есть такая близкая подруга. Оля ничего не ответила, только прижалась щекой к макушке Лены и закрыла глаза, думая о том, что через два дня им предстоит сыграть самую сложную роль в их жизни — роль просто коллег и подруг перед теми, кого Лена любит больше всего. Но пока, в этой тёплой комнате, среди разбросанных вещей, им было хорошо, и этого хватало, чтобы не бояться грядущих дней. Утро следующего дня началось с того, что Оля, вопреки своей привычке спать до полудня, вскочила в девять, растолкала Лену, которая натянула одеяло на голову с громким стоном, и объявила, что сегодня они отправляются в большой шопинг-рейд, потому что ехать к родителям с пустыми руками — это моветон. Лена, ещё сонная, приоткрыла один глаз и простонала что-то нечленораздельное, что должно было означать «отстань, я хочу спать», но Оля уже стащила с неё одеяло и, нависнув сверху, поцеловала её в нос, а потом в губы, сначала легко, а потом всё настойчивее, пока Лена не сдалась и не обхватила её за шею, притягивая обратно в постель. — Ну уж нет, — сказала Оля, вырываясь из её объятий со смехом, — сначала магазины, а потом всё остальное. Иначе мы так и проваляемся тут до вечера. Через пару часов они уже бродили по торговому центру, и Лена с удивлением и нежностью наблюдала, как Оля превращается в совершенно другого человека — серьёзного, сосредоточенного, дотошного, который не просто покупает подарки, а вкладывает в каждый из них частицу себя. — Ты тратишь на них больше, чем на себя, — заметила Лена, когда они стояли в очереди на кассу, и Оля загружала на ленту гору коробок и пакетов. — Ты же знаешь, что мои родные не ждут от тебя ничего, кроме того, что ты просто будешь собой, и не будешь вести себя так, как на сцене? Оля обернулась и посмотрела на неё с притворной обидой. — Во-первых, я почти всегда веду себя хорошо, во-вторых, я хочу, чтобы они обрадовались, — сказала она, и в её голосе проскользнула та уязвимость, которую она тщательно прятала за маской дерзости. — И, в-третьих, я хочу, чтобы у твоей семьи было что-то от меня на память, если вдруг… ну, ты понимаешь, если всё пойдёт не так. Лена взяла её за руку и сжала её пальцы, игнорируя взгляды людей. — Всё пойдёт так, как должно, — сказала она твёрдо. — А сейчас прекращай грустить и пошли есть мороженое, я видела кафе на первом этаже. Остаток дня они провели, дурачась, как подростки. Они прятались друг от друга за стойками с одеждой и неожиданно выскакивали пугая друг друга. В примерочной Оля натянула на голову шляпу и изобразила, как она будет выглядеть на встрече с родителями Лены, серьёзно кивая и говоря басом: «Здравствуйте, я Оля, ваша будущая невестка, очень приятно». Лена хохотала до слёз, а потом стащила с неё шляпу и поцеловала, быстро и жадно, прижав её к стене примерочной, и Оля ответила на поцелуй с той же страстью, пока в дверь не постучала консультант с вопросом, всё ли в порядке. — Ты иди к машине, я тебя сейчас догоню, — сказала Оля Лене, когда они уже направились к выходу. — А ты куда это собралась? Хочешь взять номер у той девушки-консультанта, запала тебе в душу? — удивленно, но с сарказмом спросила у неё Лена, заглядывая ей в глаза, пытаясь уловить в них ответ. — Обязательно, мне же мало тебя, решила еще подкинуть себе проблем. Правда, мышь, я через пять минут вернусь, — ответила Оля, стараясь не поддаваться пытливому взгляду Лены. — Ну хорошо, считай, я тебе поверила, — прищурилась Лена, разворачиваясь с тележкой и двигаясь к выходу. Оля с облегчением выдохнула, с помчалась в ювелирный отдел, пока он ещё не закрылся. Влетев в пустующий зал со скучающими консультантами, она отметила про себя, что у неё и правда есть не более пяти минут, так как рабочий день подходил к концу. Но она знала заранее, зачем сюда пожаловала. Вежливо поздоровавшись, и молясь про себя, чтобы её не узнали, потому что времени на общение у неё не было, она показала консультанту телефон с открытой страницей сайта. Тот сразу же кивнул, пару секунд изучая на экране изделие, и проверяя есть ли оно в наличии. Еще пара минут ушла у него на то, чтобы найти и принести Оле заветную коробочку. Оля с замиранием осмотрела украшение, которое она заприметила для Лены еще пару месяцев назад — изящную подвеску из белого золота, в виде ноты с бриллиантовыми вставками. Это не было ни к чему приурочено, ей просто хотелось, чтобы шею Лены украшало такое нежное и неповторимое дополнение к её образу, которое в то же время передавало бы суть её души, навсегда связанной с музыкой. К девяти вечера они наконец добрались до дома, сгрузили пакеты, и Лена, глядя на гору коробок, вздохнула с притворным отчаянием. — Мы не влезем в один чемодан, — сказала она, уперев руки в бока. — Придётся брать два. Или три. Или, может, просто отправить всё почтой и прилететь налегке? Оля уже стягивала джинсы, оставшись в одной майке, и, прыгая на одной ноге, пыталась стащить вторую штанину, когда Лена, подкравшись сзади, внезапно схватила её за талию и повалила на диван. Они покатились по дивану, смеясь и пытаясь одновременно и удержать друг друга, и вырваться. Оля, извернувшись, оказалась сверху и прижала запястья Лены к дивану, нависая над ней с победной улыбкой, но её глаза горели тем самым огнём, который Лена знала слишком хорошо. — Ах ты маленькая, — прошептала Оля, наклоняясь к её лицу, но останавливаясь в миллиметре от губ. — Думала, я не дам сдачи? Я умею бороться за своё. — Ты пока только учишься бороться, — ответила Лена, дёрнувшись, чтобы высвободиться, но безуспешно, и это поражение только распалило её ещё больше. — А я занималась карате, если ты забыла, так что сдавайся, пока не поздно. — Ни за что, — выдохнула Оля и впилась в её губы голодным, жадным, поцелуем, полным той страсти, которая копилась весь день и теперь рвалась наружу. Лена ответила, приподнимаясь навстречу, и её пальцы запутались в волосах Оли, притягивая её ближе, пока они не потеряли счёт времени, растворяясь друг в друге. Но в какой-то момент Оля, прервав поцелуй, вдруг уткнулась лицом в шею Лены и засмеялась, сначала тихо, а потом всё громче, и этот смех был таким заразительным, что Лена тоже начала смеяться, не понимая причины. — Ты чего? — спросила она, гладя Олю по спине. — Я просто подумала, — ответила Оля, поднимая голову, и её глаза блестели от слёз смеха, — что если бы твоя мама увидела нас сейчас, она бы точно передумала насчёт пирожков. Она бы сказала: «Леночка, а что это вы там делаете на диване? Я думаю, Оле не стоит больше находиться в нашем доме». Лена закатила глаза, но не смогла сдержать улыбку. — Ты невыносима, — сказала она, целуя Олю в кончик носа. — Иди сюда, я тебя защекочу до смерти за такие намёки. И они снова покатились по дивану, вцепившись друг в друга, и их смех смешался с криками «отпусти» и «ой, больно, Лена, ты мне волосы вырвала». Через минуту они уже лежали на ковре, свалившись с дивана, запыхавшиеся, красные, с разлохмаченными волосами, и смотрели в потолок, держась за руки. — Я так счастлива, — сказала вдруг Оля тихо, почти шёпотом, глядя в потолок. — Даже не верится, что это происходит на самом деле, что мы летим в Омск снова. Лена повернулась на бок и посмотрела на неё, и в её взгляде было столько нежности, что она сама испугалась этой глубины. — Я хочу чтобы ты была в каждом моменте моей жизни, — сказала она, проводя пальцем по линии скулы Оли. — Ты — всё для меня, и я хочу, чтобы мои родители это видели. Даже если мы не сможем им рассказать прямо сейчас, я хочу, чтобы они почувствовали, как я к тебе отношусь. А если папа спросит, почему ты смотришь на меня с таким обожанием, скажи, что это потому, что я научила тебя брать верхние ноты и правильно дышать, пока мы скачем по сцене и поем одновременно. Он поверит. Оля фыркнула и ткнула её кулаком в плечо, но беззлобно: — Он не поверит, он умный, но я придумаю что-нибудь получше. Скажу, что ты учишь меня готовить, а я учу тебя быть более расслабленной. Это звучит почти правдиво. — Это звучит как начало плохого анекдота, с пошлым продолжением, — усмехнулась Лена, поднимаясь, и протягивая Оле руку. — Вставай, нам ещё собирать вещи. И, кстати, твоя мама звонила, пока мы тут валялись. У тебя наверное опять на беззвучном, и она решила набрать меня. Я сбросила, но она написала, что сможет присмотреть за Кис-Кисом. Оля взяла её руку и, поднявшись, сразу же обняла её, прижавшись щекой к её плечу. — Моя мама — лучшая, — сказала она. — Она даже не спрашивает, зачем и на сколько это всё, она просто приезжает. — Потому что она знает, что ты любишь его больше, чем некоторых людей, — усмехнулась Лена, обнимая её в ответ. — А теперь пошли. Нас ждёт Омск, пирожки и, возможно, шахматный турнир, если ты снова не сбежишь от папы на середине партии. Через час они стояли в прихожей с двумя небольшими чемоданами, одетые по-дорожному — Лена в свободной худи и джинсах, Оля в кожаной куртке и спортивных штанах. — Ты готова? — спросила она, поворачиваясь к Оле. Оля взяла её за руку, и в её глазах мелькнула та же тревога, которую она пыталась скрыть. — Готова, — ответила она и улыбнулась. — Поехали шокировать твою семью. Только, Лен, пожалуйста, не давай мне съесть слишком много пирожков, Макс убьёт меня, если я снова наберу вес. Лена засмеялась и, потянув её за руку к двери, сказала: — Обещать не могу. Но я постараюсь тебя контролировать, хотя бы в первый час. Самолёт приземлился в Омске утром, и когда они вышли в зону прилёта, Лена сразу увидела отца — он стоял у ограждения с лёгкой сединой на висках и той спокойной, уверенной улыбкой, которая всегда действовала на неё успокаивающе. Владимир Викторович обнял дочь, крепко и по-мужски, похлопал по спине, а потом протянул руку Оле, но вместо формального рукопожатия обнял и её тоже, чем застал её врасплох. — Оленька, рад тебя видеть, — сказал он, и в его голосе звучала та искренняя теплота, которую сложно подделать. — Как же давно не виделись. Давайте, поехали, мать уже заждалась, наготовила там на целую роту, и Наташка со своим семейством приехала. Оля улыбнулась, стараясь выглядеть спокойно, хотя внутри всё трепетало от волнения. — Спасибо, Владимир Викторович, что встретили, — сказала она скромно, почти стеснительно, что было совершенно не в её стиле, и Лена, заметив это, едва сдержала улыбку. По дороге на дачу Лена сидела на переднем сиденье рядом с отцом, и они оживлённо болтали о гастролях, о концертах, о планах, а Оля сзади молча смотрела в окно на проплывающие пейзажи — бескрайние поля, берёзовые рощи, деревянные дома, и чувствовала, как этот город постепенно становится для неё чем-то большим, чем просто точка на карте. Когда они подъехали к даче, Оля ахнула — это был большой деревянный дом с верандой, огород, и беседка, где уже был накрыт длинный стол, уставленный угощениями. Этот дом сильно отличался от предыдущего, поэтому Оля на мгновение растерялась. Из дома выбежала Татьяна Александровна, и, всплеснув руками, бросилась обнимать сначала Лену, а потом, чуть помедлив, и Олю. — Девочки мои, приехали! — воскликнула она, и её голос дрожал от радости. — Оленька, какая же ты красивая и статная стала с нашей последней встречи, сияешь всё ярче! Проходите, проходите, я вас сейчас кормить буду, вы с дороги голодные, наверное. Оля почувствовала, как её щёки заливает румянец, но она сжала руку Лены, которая уже тащила её к столу, и прошептала: — Твоя мама — ангел. Я начинаю понимать, в кого ты такая добрая и заботливая, когда не злишься. — А когда злюсь — я в папу, — ответила Лена шепотом и подмигнула. Наташа появилась чуть позже, вытирая руки о полотенце и улыбаясь. Она выглядела уставшей, но счастливой, как и положено маме двоих детей. Следом вышел её муж Дима, высокий и спокойный, который сразу взял на себя роль главного мангальщика. — Ленка, ну ты даёшь, — сказала Наташа, обнимая сестру и заглядывая ей в глаза. — Выглядишь лучше, чем на тех фотках в интернете, где вас либо фотошопят, либо снимают абы как. Оль, привет, — она повернулась к Оле и протянула руку, и в её приветствии чувствовалась лёгкая настороженность, которую она умело прятала за дружелюбием. — Рада, что ты приехала, надеюсь тебе понравится на нашей новой даче. Оля рассмеялась, принимая её тон. — Мне уже нравится, со старым участком даже сравнивать нет смысла, — ответила она. За столом всё пошло как по маслу — Татьяна Александровна подкладывала Оле то пирожок с картошкой, то кусок мяса, то солёный огурчик, и Оля, которая обычно следила за фигурой, сдалась после третьего пирожка и махнула рукой. — Я тут растолстею за выходные, — прошептала она Лене, когда та подсела ближе с бокалом вина. — Твоя мама — диверсия моей диеты. — Расслабься, — ответила Лена, чокаясь с ней и делая глоток. — Ты красивая в любом весе. А если растолстеешь, я буду любить тебя ещё больше. Больше любви — больше места для неё, и похуй на этого Фадеева. Оля смущенно засмеялась, и ткнула её локтем, но на душе стало тепло. Лена вдоволь навозилась с племяшами, её было от них не оторвать, а к вечеру, когда стемнело, Наташа и Дима уложили Марка, а Серёжа отказался уходить в дом и остался сидеть со взрослыми, устроившись на скамейке рядом с Леной. — Тётя Лена, а ты приедешь на Новый год? — спросил он, глядя на неё с обожанием. — Мы бы вместе ёлку нарядили, как раньше. Лена потрепала его по голове и поцеловала в висок. — Серёж, я бы очень хотела, но у нас гастроли, ты же знаешь. Но я обязательно приеду, как только смогу. И Олю возьму с собой, она будет только рада. Расскажет тебе как писать стихи и записывать настоящие песни. Серёжа перевёл взгляд на Олю, и в его глазах зажглось любопытство. — Правда? — спросил он. — А это сложно? — Сначала да, — ответила Оля, улыбаясь. — А потом, когда поймешь смысл, наоборот получаешь от этого кайф. — Классно! — обрадовался Серёжа. — Я бы хотел понять как записывается музыка и слова, как это потом превращается в песню. В этот момент его позвал Дима, и он побежал в дом. — Ты умеешь находить общий язык с детьми, это редкий дар, — сказала Лена тихо, и посмотрела на Олю с благодарностью. — Они просто чувствуют, когда к ним относятся искренне, — ответила Оля. — А я к твоему племяннику отношусь искренне. Он напоминает мне меня в его возрасте — серьёзный, хочет быть взрослым, но внутри всё ещё ребёнок. В это время Владимир Викторович, который к тому моменту уже выпил коньяка, включил караоке, взял микрофон и затянул «Ой, мороз, мороз», да так душевно, что все зааплодировали. Татьяна Александровна смеялась, прикрывая рот ладонью, и подпевала, а Наташа с Димой танцевали что-то среднее между вальсом и народным переплясом посреди участка. Лена, которая к тому времени успела выпить достаточно, раскраснелась и стала более расслабленной, чем обычно. Она то и дело подходила к Оле, обнимала её за плечи, пыталась затянуть её в пляс, и Оля, сначала смущаясь, постепенно втянулась и начала отрываться по полной. Они танцевали под старые шлягеры, под какие-то современные хиты, которые кто-то включил с телефона, и в какой-то момент, когда заиграла медленная песня — кажется, что-то из репертуара Земфиры — они забылись. Лена притянула Олю к себе и положила голову ей на плечо, закрыв глаза, и они качались в такт музыке, тесно прижавшись друг к другу. Этот танец был слишком близким, слишком откровенным для простых подруг. Оля обнимала Лену за талию, и на мгновение прижалась губами к её виску — почти незаметно, но Наташа, которая сидела на скамейке с бокалом и наблюдала за ними, всё увидела. Она не сказала ни слова в моменте, только отвела взгляд и сделала большой глоток вина, чувствуя, как внутри поднимается знакомая тревога. Она убедилась в том, что между ними что-то происходит, еще после визита в Москву, но сейчас, увидев это вживую настолько явно, она поняла, что это не просто интрижка или рабочий роман. Это было что-то глубокое, настоящее, и это её настораживало. — Как эта песня у неё называется? — шёпотом спросила Лена у Оли, наслаждаясь нежностью момента. — «Блюз», — тихо и просто ответила Оля, понимая, что этот момент и эта песня отпечатаются в памяти обеих. — А мы покатаемся так по городу? — с надеждой посмотрела Лена ей в глаза, делая отсылку на текст песни. — Обязательно, завтра этим и займемся. Ты же говорила, что стоит прогуляться по набережной, и до моста доберемся, — улыбнулась ей Оля Когда медляк закончился и Лена, раскрасневшаяся и слегка пьяная, ушла помогать родителям убирать посуду, унося в дом тарелки. Наташа перехватила взгляд Оли и кивнула в сторону калитки. Оля поняла без слов — она поправила волосы и, стараясь не привлекать внимания, выскользнула за ворота, где у забора стояла старая деревянная скамейка, освещённая тусклым светом уличного фонаря. Наташа уже сидела там, закутавшись в лёгкую кофту, и смотрела в темноту, где угадывались очертания соседских домов и бескрайнее омское небо, усыпанное звёздами, которые здесь, вдали от города, казались такими близкими и яркими. Оля села рядом, оставляя между ними расстояние в ладонь, и достала из кармана пачку сигарет — нервным, привычным движением, которое выдавало её внутреннее напряжение. Она щёлкнула зажигалкой, прикурила, глубоко затянулась, и выпустила дым вверх, глядя, как он тает в ночном воздухе. — Ты же знаешь, о чём я хочу поговорить, — начала Наташа, и её голос звучал ровно, но в нём чувствовалась та усталость, которая появляется, когда носишь в себе тяжёлый разговор слишком долго. — Я не буду ходить вокруг да около. Оля, тогда в аэропорту я просила тебя подумать о Лене, о её будущем, о семье, о детях — обо всём, что для неё важно, даже если она сама этого пока не осознаёт. Я просила тебя отступить, потому что знаю нашу семью, знаю наше воспитание, знаю, как мама с папой относятся к таким вещам. И я думала, что ты меня услышала. Оля молчала, глядя на тлеющий кончик сигареты. Она чувствовала, как внутри закипает волна давно сдерживаемой боли, которая копилась месяцами и теперь требовала выхода. Она сделала ещё одну затяжку, медленно выпустила дым и только потом повернулась к Наташе, и в её глазах не было агрессии — только твёрдость и та усталая решимость, которая приходит, когда больше нечего терять. — Наташ, я помню тот разговор, — сказала она тихо, но её голос звучал чётко, без обычной игривости, которую она носила как маску. — Помню каждое твоё слово. Я молчала тогда, потому что уважала тебя, потому что ты — её сестра, и потому что я думала, что, возможно, ты права. Но я молчала не потому, что соглашалась. Она перевела дыхание и облокотилась на спинку скамейки, глядя в звёздное небо, как будто искала там ответы. — Я часто думала об этом разговоре, учитывая то, что мне пришлось навсегда похоронить его в себе, Лена не в курсе, — продолжила она, и в её голосе проскользнула та уязвимость, которую она тщательно прятала от всего мира. — Я спрашивала себя: может, ты права? Может, я должна оставить её, чтобы она могла жить нормальной жизнью, выйти замуж, родить детей, как принято в вашей семье, и как она сама в принципе хочет. Я даже пробовала отстраниться, честно. Уходила в работу, проводила больше времени с Максом, пыталась сделать так, чтобы между нами появилась дистанция. Но знаешь что? Она сама не дала мне этого сделать. Она приходила ко мне снова и снова, смотрела на меня так, что у меня сердце разрывалось, и я поняла одну простую вещь. Оля повернулась к Наташе, которая с замиранием слушала сейчас её исповедь. — Наташ, я люблю её. Люблю так, что это не укладывается ни в какие рамки, ни в какие ваши представления о том, как должно быть правильно. Я не выбирала это — это просто случилось. И она тоже любит меня, но ей сложнее с этим всем справляться. Я не могу просто отступить, потому что так удобно для окружающих. Лена — взрослый человек, она сама делает свой выбор. Если она выбирает быть со мной, несмотря на все сложности, на все риски, на то, что мы не можем рассказать вашим родителям, то кто я такая, чтобы решать за неё? Наташа молчала, и в её молчании чувствовалось напряжение. Она сцепила руки на коленях и смотрела прямо перед собой, не поворачивая головы. — Я не говорю, что ты неподходящий для неё человек, — ответила она наконец,. — Я вижу, как ты к ней относишься, и я вижу, как она светится рядом с тобой. Но вы живёте в каком-то своём мире — в Москве, на гастролях по всей планете, среди людей, которые принимают вас такими, какие вы есть. А здесь, в Омске, в реальной жизни, есть мама и папа, которые мечтают увидеть внуков, которые хотят, чтобы у Лены была нормальная семья, муж, дом. Они не поймут. И я боюсь, что, когда они узнают — а они рано или поздно узнают, — это разобьёт им сердце, в прямом смысле. Оля докурила сигарету и затушила её о край скамейки, оставив тёмный след, который, как она знала, останется там навсегда, как напоминание об этом разговоре. — А ты не думала, — сказала она, поворачиваясь к Наташе и глядя ей прямо в глаза, — что, может быть, их представление о «нормальной жизни» устарело? Что счастье не измеряется наличием мужа и детей? Что Лена может быть счастлива и без этого всего? И что, возможно, она уже счастлива — со мной? Сейчас нам правда не до детей, мы на пике популярности. Но позже все может измениться, и мы придём и к этому пункту в нашей биографии. Я не говорю, что мы не будем сталкиваться с трудностями. Знаю, что будет тяжело, знаю, что, возможно, нам придётся всю жизнь скрываться или бороться за право быть вместе, но я не могу просто сказать ей: «Извини, Лен, твоя сестра считает, что нам нужно расстаться, потому что так будет правильно». Я не могу, потому что это будет ложью, и потому что я обещала себе и ей, бороться за то, что между нами, потому что это настоящее. Наташа закрыла глаза и глубоко вздохнула, в этом вздохе было столько боли, что Оля почувствовала, как у неё самой сжимается сердце. — Я боюсь за неё, Оля, — прошептала Наташа, и в её голосе слышались слёзы. — Я боюсь, что вы разобьётесь о реальность. Что кто-то узнает, что начнутся проблемы, что ей придётся выбирать между карьерой, семьёй и вами самими, и она сломается. Я её старшая сестра, я обязана её защищать, даже если она этого не хочет. — Я тоже её защищаю, — тихо ответила Оля, и в её голосе не было вызова, только твердость. — Но по-другому. Я защищаю её право быть счастливой так, как она хочет. И я прошу тебя — не вмешивайся в это, не заставляй её выбирать. Потому что если ты поставишь её перед выбором между семьёй и мной, она выберет семью от страха — я знаю её. И она будет несчастна всю оставшуюся жизнь. А если ты просто закроешь глаза на это, если ты дашь нам возможность просто быть самими собой, ты увидишь, что мы можем быть счастливы, несмотря ни на что. Наташа молчала долго, и ночная тишина заполняла пространство между ними, нарушаемая только стрекотом сверчков и далёким лаем собаки. Потом она медленно поднялась, поправила кофту и посмотрела на Олю сверху вниз, и в её взгляде уже не было той настороженности, что в начале разговора — только грусть и, возможно, первая искра принятия. — Я не обещаю, что всё будет легко, — сказала она тихо. — Не могу обещать, что мама с папой когда-нибудь поймут, но я обещаю, что не буду вставать у вас на пути. Обещаю, что попробую ради Лены, и, возможно, ради тебя. Оля поднялась следом и, не говоря ни слова, протянула руку. Наташа сжала её ладонь, и в этом рукопожатии было больше, чем в любом разговоре — согласие, перемирие и, может быть, начало новой главы. — Спасибо, — сказала Оля чуть севшим голосом. — Не благодари, — ответила Наташа, и впервые за вечер на её губах появилась слабая улыбка. — Просто продолжай делать её счастливой. Иначе я лично закопаю тебя в огороде, рядом с картошкой. Оля невольно рассмеялась, и этот смех разрядил напряжение, повисшее между ними. — Обещаю, — ответила она. — Картошка будет в безопасности. Они вернулись в дом, когда уже почти все разошлись по комнатам. Лена, стоя в дверях кухни увидела их входящих вместе и заметила, что у обеих покрасневшие глаза. Она хотела спросить, но поймала взгляд Оли, полный тепла и успокоения, и решила, что задаст все вопросы потом, когда они останутся одни в комнате. Когда все наконец дом затих, Лена и Оля оказались в выделенной им комнате с двумя кроватями, разделёнными деревянным столиком, на котором стояла лампа с винтажным абажуром и стопка книг. — Ну что, — сказала Лена, падая на ближайшую кровать и вытягивая ноги, — я думала, этот день никогда не закончится. Я так устала, но при этом я так счастлива, что голова кругом идёт. Оля улыбнулась и легла на свою кровать, повернувшись лицом к Лене. — Я тоже устала, — сказала она, и в её голосе звучала та мягкость, которая появлялась у неё только наедине с Леной. — Но это хорошая усталость. Знаешь, когда ты выкладываешься по полной, но внутри всё поёт. — О да, — ответила Лена, приподнимаясь на локте и глядя на Олю с той теплотой, которая могла растопить лёд. — Ты видела, как папа смотрел на тебя, когда ты сказала, что готова продолжить шахматный турнир? У него загорелись глаза, как у ребёнка. Он уже завтра с утра будет тебя ждать с доской, я знаю. И мама… она только о тебе и говорила, пока мы мыли посуду. «Оля такая воспитанная, Оля такая красивая, Оля так хорошо поёт и так скромно держится». Я думала, она никогда не замолкнет. Оля засмеялась, заправляя прядь волос за ухо. — Я старалась произвести хорошее впечатление, как и всегда — сказала она. — Но, честно говоря, я боялась, что ляпну что-нибудь не то или что твоя мама поймёт, что я уже совсем не такая воспитанная в обычной жизни. Я ведь только притворяюсь скромной. — Ты прекрасно притворяешься, хорошая актриса, — усмехнулась Лена. — Академия «Оскара» тебя потеряла. Наступило короткое молчание, и Лена, глядя на Олю, почувствовала, как внутри неё поднимается тёплая волна нежности. Она встала, пересекла разделяющее их пространство в два шага и, не спрашивая разрешения, легла рядом с Олей, забравшись к ней под одеяло и прижавшись к ней всем телом. — Подвинься, — прошептала она, хотя Оля и так уже почти висела на краю. — Я хочу быть рядом с тобой, а то не смогу уснуть, если ты далеко. Оля обняла её, чувствуя, как знакомый запах — смесь её духов, дыма и тёплой кожи — заполняет всё вокруг. — Мы в одной кровати, а ведь твоя мама может зайти, — сказала Оля шёпотом, но в её голосе не было тревоги, только лёгкая озорная искорка. — Не зайдёт, — ответила Лена, устраиваясь поудобнее у Оли на плече. — Она никогда не заходит ко мне ночью. Она в курсе, что я уже взрослая и имею право на личное пространство. Хотя, честно говоря, даже если зайдёт… я готова рискнуть, уж слишком я соскучилась по тебе, чтобы спать на разных кроватях. Они полежали в тишине, слушая, как за окном шумит ветер. Лена размеренно водила пальцами по животу Оли, и её дыхание становилось всё более ровным, но она не хотела засыпать, не спросив всё, что вертелось на языке. — Олечка, — начала она тихо, — расскажи мне про этот день. Про то, что ты чувствовала. Тебе понравилось? Тебе не было слишком тяжело — все эти расспросы, попытки быть милой, весь этот семейный уклад, который так отличается от нашего московского безумия? Оля повернула голову и поцеловала Лену в макушку, вдыхая запах её волос. — Мне понравилось, — сказала она искренне. — Даже больше, чем я ожидала. Твои родители — они такие тёплые, такие настоящие. Я уже и забыла каково это, после прошлого раза. Смотрела на твоего папу, когда он рассказывал про свою работу, и думала: вот откуда у тебя эта спокойная уверенность, когда ты на сцене. Твоя мама — она заботится так, как будто я её второй ребёнок. Я почти прослезилась, когда она обняла меня перед сном, когда мы занесли последние тарелки. Она сказала: «Оленька, ты почаще приезжай, мы тебя ждём». И я поняла, что я действительно хочу приезжать сюда с тобой чаще, конечно, если ты не будешь против. Лена приподняла голову и посмотрела на Олю, и в её глазах блестели слёзы. — Правда? — спросила она дрожащим голосом. — Ты правда хочешь сюда приезжать? Даже зная, что здесь нельзя быть собой, что мы должны прятаться, притворяться просто подругами? В прошлые разы нам с трудом удавалось справляться. — Правда, — ответила Оля, глядя ей в глаза, и в её взгляде была такая глубина, что Лена почувствовала, как у неё перехватывает дыхание. — Потому что даже если я не могу обнимать тебя так, как хочу, при всех, я знаю, что ты здесь, рядом, и что мы всё равно находим способы быть вместе. И потому что я вижу, как тебе хорошо здесь, с ними. Ты светишься по-другому, становишься мягче, спокойнее, и я хочу быть частью этого света, даже если мне приходится стоять немного в стороне. Лена всхлипнула и крепче прижалась к Оле, уткнувшись лицом ей в ключицу. — Ты самая лучшая, — прошептала она. — Ты даже не представляешь, как много это значит для меня. Я так боялась этой поездки, боялась, что ты почувствуешь себя чужой после их визита к нам, что тебе будет некомфортно, что ты захочешь уехать раньше. Но ты… ты просто снова идеально вписалась. Ты очаровала всех уже абсолютно по-другому. Даже Марик, который не идёт на контакт к чужим, тянул к тебе ручки. Это что-то значит, Оль, даже не знаю, как это объяснить. Оля гладила её по спине, чувствуя, как Лена постепенно расслабляется в её руках. — А ты видела, как Серёжа смотрел на тебя весь вечер? — спросила Оля, чтобы немного разрядить обстановку. — Он в тебя влюблён, кажется. Если бы он был постарше, я бы ревновала. Лена засмеялась и ткнула её пальцами в бок. — Это мой племянник, глупая. Он просто обожает свою знаменитую тётю. И, кстати, он сказал мне, что ты «очень крутая» и что «тётя Оля тебе подходит». Я чуть не подавилась, когда он это сказал. — Он так сказал? — переспросила Оля, и в её голосе появилась усмешка. — Серьёзно? — Серьёзно, — ответила Лена, поднимая голову и глядя на неё с улыбкой. — Дети всё чувствуют, они не умеют врать и не понимают, что некоторые вещи не обязательно озвучивать. Он просто сказал то, что увидел, и это было самое искреннее признание за весь вечер. Оля почувствовала, как комок подкатывает к горлу. Она моргнула, прогоняя слёзы, и притянула Лену к себе ещё ближе, целуя её в лоб. — Спасибо, — сказала она тихо. — За то, что привезла меня сюда снова, за то, что доверяешь мне. — Я всегда буду тебе доверять, — ответила Лена, и в её голосе была такая вера, что Оле стало почти больно от того, что она не может рассказать ей, что она уже предала это доверие, промолчав о разговоре с Наташей, промолчав обо всём что творится в лейбле и лично с Максом. Лена помолчала, а потом, помедлив, задала тот вопрос, который крутился у неё на языке с того самого момента, как они вернулись в дом. — Хочу у тебя спросить, — начала она осторожно, — А о чём вы говорили с Наташей? Вы долго сидели на скамейке, и у обеих были красные глаза. Я не хочу лезть, если это личное, но… я переживаю. Всё в порядке? Оля замерла, и в её груди образовалась холодная пустота. Она знала, что этот вопрос рано или поздно прозвучит, и она готовилась к нему весь вечер, но сейчас, в этой тихой комнате, в объятиях девушки, которую она любила больше всего на свете, ложь далась ей тяжелее, чем она предполагала. Она глубоко вздохнула и, стараясь, чтобы голос звучал ровно, сказала: — Всё в порядке, родная. Мы просто… говорили о жизни. Наташа переживает за тебя, она боится, что ты слишком много работаешь и что гастроли выматывают тебя. Она медик, ты же понимаешь, что она переживает за твое здоровье. Она попросила меня присматривать за тобой, и не давать тебе забывать, что ты человек, а не машина по производству хитов. — Оля усмехнулась, чтобы придать своим словам лёгкость. — Сказала, что если я доведу тебя до истощения, она приедет в Москву и лично отчитает меня, и я ей пообещала, что буду следить, чтобы ты вовремя ела, и спала норму часов. По-моему, она мне не очень поверила, но я старалась выглядеть убедительно. Лена засмеялась, и её смех был таким искренним, что Оля почувствовала, как напряжение внутри неё немного отпускает. — Это похоже на Наташу, — сказала Лена, качая головой. — Она всегда была моей второй мамой, даже когда мы были детьми. Она вечно проверяла, поела ли я, сделала ли уроки, не простудилась ли. И теперь она переложила эту ответственность на тебя. Бедная ты моя. — Я справлюсь, — ответила Оля, целуя её в висок. — Я сильная. Главное, чтобы ты была счастлива. Лена вновь подняла голову и посмотрела на неё долгим, изучающим взглядом. — Ты бы сказала мне, если бы что-то было не так? — спросила она вдруг, и в её голосе проскользнула та тревожная нотка, которую Оля так боялась услышать. — Если бы кто-то из моей семьи сказал тебе какие-то вещи, которые могли бы нас рассорить? Ты бы сказала мне? Оля выдержала её взгляд, чувствуя, как сердце перестало биться, лишь бы не выдать волнение. — Конечно, сказала бы, — ответила она и улыбнулась, надеясь, что эта улыбка выглядит искренней. — Но, к счастью, никто ничего такого не говорил. Твоя семья хорошо относится ко мне, и я бесконечно благодарна им за это. Лена, кажется, удовлетворённая ответом, снова уткнулась лицом в плечо Оли и через несколько минут начала дышать ровно, проваливаясь в сон. А Оля ещё долго лежала с открытыми глазами, глядя в потолок, и чувствовала, как ложь, которую она произнесла, медленно оседает у неё внутри, как тяжёлый камень, который она будет носить в себе до тех пор, пока не найдёт способ сказать правду. Но не сегодня. Сегодня она просто обнимала Лену, наслаждалась её теплом, и этого было достаточно.